Сердце Вьюги

Обряд вел жрец из столицы. В расшитых золотом одеждах он нараспев читал ритуальные молитвы возле алтаря. Его голос был спокоен и величественен, а неспешные жесты полны размеренного достоинства.

Рядом с ним на коленях стояла пара. Босой мужчина в простом сером одеянии и простоволосая девушка, облаченная в белоснежную хлопковую рубаху, скрывающую тонкий стан.

На ее щеках играл нежный румянец и каждый взгляд, направленный на будущего мужа, был полон нежности и взволнованного обожания. В золотистых волосах алели сочные бутоны миоры, приносящей удачу молодоженам.

Девушка была красивой, как утренняя заря, и нежной как лепестки едва распустившейся лилии. Однако взоры гостей были прикованы не к ней. Все смотрели на жениха. Рослый, темноволосый, с упрямым разворотом плеч и взглядом, от которого шла кругом голова даже у престарелых кокеток, сидящих во втором ряду.

Дракон, перед которым приклонялась снежная стихия. Она же искрилась в его светлых, как зимнее небо глазах. В отличие от невесты он был мрачен и хмур, будто что-то тревожило его сердце.

Гости, разодетые гораздо богаче и ярче, чем новобрачные, занимали все лавки и с придыханием наблюдали за церемонией. Мужчины в тайне завидовали жениху, ведь его избранница была красива, богата и хорошо воспитана, а женщины грезили о поцелуе дракона, ведь по приданиям нет ничего слаще этого. 

Первый ряд по традиции отдали родителям и близким брачующихся. И если со стороны жениха присутствовал лишь один верный друг и помощник, то со стороны невесты собралась целая толпа. 

Дородная матушка в пышном, темно-розовом платье и с причудливой прической, щедро украшенной драгоценными камнями, отец — тщедушный мужичок с уставшим, рассеянным взглядом. Три тетушки, наряженный так, будто сами замуж готовы выскочить, и дядька, брат матери невесты — румяный молодец, то и дело самодовольно накручивающий роскошные, черные как смоль усы.

Столь радостное событие собрало вместе всю семью.

Шутка ли! Их род, пусть и древний, но совершенно обычный и ничем на фоне остальных не выделяющийся, наконец породнится с драконом! А это означает и почтение среди соседей и положение при дворе, и множество других приятных преференций.

Но главное – это благословение небес, даровавшее невесте не только метку Избранной в виде снежного узора, окольцевавшего запястье, но и способность подарить ему наследника — истинного дракона.

Тем временем жрец достал из обитого красным бархатом ларца длинную серебряную иглу и обратился к молодоженам;

— Ваши руки.

Жених решительно протянул ладонь, а невеста замерла, испуганно глядя на поблёскивающее острие.

Игла казалась такой большой! Наверняка, будет больно!

Она обернулась, беззащитно взглянув на матушку, но та лишь кивнула, призывая к спокойствию и смирению.

Только после этого девушка протянула жрецу подрагивающую, вспотевшую от волнения ладошку.

— Да смешается боль ваша, — нараспев произнес он и уколол сначала ладонь жениха, в то самое место, где сливались линии жизни и судьбы, а потом уколол и невесту.

Она едва слышно охнула и тут же взмахнула ресницами, пытаясь согнать внезапно накатавшую слезу.

— Да смешается кровь ваша.

После этого ладони молодожен соприкоснулись и пальцы сплелись, скрепляя незримую связь, дарованную щедрыми небесами. 

— Да смешается плоть ваша, — с этими словами жрец достал из того же ларца маленький серебряный серп и срезал вьющийся локон у девушки, да прядь с виска мужчины. Соединил их и связал магической нитью.

Затем взял с алтаря чашу, наполненную ритуальным вином, и поднял ее высоко над головой:

— И будет жизнь одна на двоих, и сердце одно на двоих, и судьба.

Матушка умиленно промакнула ажурным платочком уголки глаз, наблюдая, как ее дочь делает осторожный глоток и едва заметно морщится, ощутив терпкую сладость на языке.

Дракон тоже отпил из чаши, после чего жрец отставил ее в сторону и перешел к завершающей части церемонии.

— Прежде чем объявить вас истинными супругами перед богиней плодородия и богом справедливости, я должен спросить у собравшихся, — пристальным взглядом жрец обвел зал, лишь на миг задержавшись на темном углу при входе, — если ли среди вас тот, кто против этого брака? Вы можете озвучить свое несогласие сейчас или похоронить его навеки.

Все кивали и улыбались. Никто не ожидал подвоха на такой светлой, прекрасной церемонии, но…

— Я против! — мой голос эхом пронесся по храму, ударился о стены и рассыпался на миллионы ледяных осколков среди внезапной тишины.

Скрываться больше не было смысла. Я оттолкнулась плечом от стены и вышла из своего укрытия. По залу тут же пронесся вихрь возмущённого шепота и чужое недовольство опалило ядовитым пламенем.

— Лгунья!

— Мошенница!

— Позор всего рода! — летело со всех сторон.

Я делала вид, что не слышу.

В черном платье, украшенном лишь тонкой полоской серых линялых кружев по горловине и манжетам, я выглядела мрачной вороной на фоне разодетый, надушенных гостей. Чужая на этом празднике жизни.

Увидев меня, невеста пошла белыми пятнами и начала хватать воздух ртом, словно рыба, выдернутая из воды, потом капризно пропищала:

— Мама! — надеясь, что матушка, как всегда, все решит.

Матушка, а по совместительству моя мачеха, побагровела от злости. По ее задумке я уже должна была трястись в старом экипаже на пути в монастырь Серой Розы, который должен был стать моим пристанищем до конца дней.

Увы. К ее великому сожалению, дороги замело и экипаж намертво застрял в коварно припорошенной снегом колее. Слугам не оставалось ничего иного, кроме как вернуть меня в замок.

Как раз к началу церемонии.

— Как ты смеешь… — прошипела она, поднимаясь со своего места.

Ее внушительная грудь ходила ходуном, натягивая блестящий атлас, и норовила вот-вот выскочить наружу, рот некрасиво перекосило.

Все это – презрение гостей, злой взгляд сестры и черная ненависть мачехи – не имело значения.

Я видела только его.

Шейна Айсхарта.

Моего дракона.

Он смотрел на меня, не отрываясь, и в зимних глазах светилась ярость, смешанная с презрением. Он, как и все, собравшиеся в этом храме, считал меня мерзкой лгуньей, готовой на все ради наживы. Как и все поверил в клевету. Поверил в то, что я его обманула, присвоив чужую метку Истинности.

Он ненавидел меня и это было больно. Настолько, что с каждым шагом в груди проворачивался ледяной штырь, но я все равно шла.

Потому что не могла иначе.

Потому что хотела жить.

— Стража! — гаркнула мачеха, истошно потрясая кулаками, — выведете отсюда эту мерзавку.

Два рослых стражника отлепились от стены и ринулись ко мне, но их остановил властный голос жреца.

— Оставьте ее!

— Но… — начала было Барнетта, однако под взглядом верховного жреца стушевалась и замолкла.

Она так кичилась перед родственниками и друзьями, что церемонию ее дочери будет проводить не местный пузатый сановник с блестящей прогалиной на макушке, а жрец из императорского замка. Зря радовалась, сановник не посмел бы и пикнуть против ее воли, а вот Верховному жрецу крики мелкопоместной дворянки были не указ.

— Подойди ближе, дитя.

В храме воцарилась напряженная тишина. Гости жадно наблюдали за происходящим, чтобы потом еще долго мусолить эту историю на каждом углу, с упоением перетирая подробности.

Я подошла и склонилась перед ним в низком поклоне. На расстоянии вытянутой руки кипела гневом сестрица Ханна и хлестал лютым холодом Шейн.

— Как зовут тебя, девочка? — жрец, в отличие от прихожан, обратился ко мне почтительно.

Как странно. За последние дни я привыкла к тому, что все говорят гадости, стараясь уколоть побольнее.

— Мейлин, — глаза предательски защипало.

— Почему ты против этого брака, Мей? — спокойно спросил он. Его внимательный взгляд словно проникал внутрь, снимая с меня слой за слоем.

— Я не уверена, что этот мужчина подходит моей сестре.

Снова больно кольнуло под лопаткой.

— Не уверена? — переспросил жрец.

Я собралась духом и твердо произнесла:

— Да… Поэтому я пользуюсь кровным правом Мейв. Правом старшей сестры…

Зал ахнул, Ханна пискнула и зажала себе рот рукой, а мачеха снова вскочила со своего места

— Что за глупость! Это дурацкое право никто никогда не использует! Оно устарело! — От возмущения она начала брызгать слюной, в миг растеряв весь свой чинный вид и манеры.

— И тем не менее оно есть, — жестко отчеканила я, — закреплено указом императора Мертона третьего, и входит в перечень прав подлежащих обязательному удовлетворению. Старшая сестра может забрать первую брачную ночь, если не уверена в том, что выбор младшей оказался достойным.

— Ты считаешь Шейна из рода Айсхартов недостойным? — задумчиво поинтересовался жрец.

— Да.

Все вокруг загалдели, наперебой обзывая меня плохими словами и пытаясь прогнать. Молчал только жрец, да дракон, чья холодная ярость подбирала до самых костей.

Наконец, Верховный поднял руку, призывая к молчанию и люди постепенно замолкли, по-прежнему буравя меня негодующими взглядами.

Я стояла перед ними совсем одна, с неестественно прямой спиной, глядя только перед собой.

Мне было страшно, больно и одиноко, но помощи ждать неоткуда. Единственный близкий человек — отец, молчал, стыдливо отводя взгляд от родной дочери.

— Мейлин в своем праве, — ответ жреца заставил всех вздрогнуть.

Я знала, что он не посмеет мне отказать, но все равно незаметно выдохнула.

Мачеха чуть не захлебнулась:

— Вы разве не видите? Она же просто завидует моей девочке! Хочет ей свадьбу испортить, — взмолилась она, протягивая к нему руки, — она вообще не имела права сюда приходить! Мы отправили ее в монастырь за то, что…

— Это не важно, — прервал он, даже не взглянув на нее, потом обратился ко мне, — ты понимаешь последствия?

— Да, — покорно ответила я.

— Понимаешь, что на рассвете ты будешь отправлена в изгнание за пределы страны и больше никогда не сможешь вернуться домой.

Лучше в изгнание на чужбину, чем в монастырь под контроль мачехи.

— Да.

— Понимаешь, что будешь лишена имени и принадлежности к роду?

— Да.

Цена высока, но разве это имеет значение? Я была готова на любые жертвы.

Потому что метка, которую у меня украли мачеха и ее дочурка, ушла не полностью. Часть ее осталась глубоко внутри, пульсировала, требуя насыщения и причиняя нескончаемую боль в сердце.

И если я не получу дракона на эту ночь, то к утру она попросту убьет меня.

— Да будет так, — сказал жрец, снова берясь за иглу.

Я протянула ему руку без страха и сомнений и, когда холодное острие вонзилось в ладонь, даже не поморщилась. Он собрал несколько капель моей крови и опустил их в чашу с вином. Потом протянул ее мне:

— С того момента, как стемнеет и до первых лучей солнца кровное право Мейв твое.

Дракон позади меня яростно зашипел. Даже он не мог противиться воле Верховного жреца. Ханна капризно захныкала:

— Мама! Ну что ты молчишь? Прогони ее! Мама!

Увы, маменька в этой ситуации была совершенное бесполезна.

Я сделала три больших глотка и вернула тяжелую чашу жрецу.

— Эта ночь и брачное ложе принадлежат тебе, юная Мейлин. По утру ты должна будешь сказать ошиблась ли сестра в своем выборе, отречься от рода своего и покинуть замок, чтобы не вернуться никогда. А до тех пор церемония будет остановлена.

Я низко поклонилась, принимая его слова, а потом обернулась к гостям.

Сколько злости на меня было направлено! Сколько неверия и презрения!

И когда я уходила из зала, гордо подняв голову и глядя только перед собой, к хлесткому «лгунья» и «воровка» добавилось еще одно прозвище. Распутница.

На пороге я оглянулась последний раз.

Свадьба смешалась. Гости галдели, возбужденно обсуждая произошедшее. Шутка ли, правом Мейв за последние лет сто никто и не пользовался. Дракон кипел, до хруста сжимая кулаки, и вслед за ним снаружи ярилась вьюга. Она завывала, бросалась на стены храма, пытаясь прорваться внутрь и сокрушить тех, кто встал на пути. Маменька утешала рыдающую Ханну. Сестра как заведенная повторяла:

— Ну, скажи ей! Скажи! Мама! Сделай что-нибудь.

К своему праведному возмущению, Барнетта ничего не могла сделать. Верховного жреца невозможно ни подкупить, ни отговорить, ни запугать. Закон, есть закон, и он неотступно ему следовал.

Мне хватило гордости и выдержки достойно покинуть зал, но стоило выйти в пустынный коридор и увидеть тяжелые серые своды да стены с потускневшими картинами, восхваляющими прежнее величие рода Вэлери, как силы покинули меня.

Я с трудом вдохнула и тут же почувствовала, как в сердце вгрызается ледяной шип, а на глазах собрались первые слезы.

— Нет времени! — прошипела, размазывая их по щекам.

Я не питала иллюзий относительно того, что мачеха проглотит обиду и позволит мне выполнить задуманное. Пусть в открытую спорить со жрецом она не смела, но сделать так, чтобы я не смогла придти на эту ночь – в ее силах.

Поэтому я бросилась на первый этаж к своему укрытию — потаенной нише позади мраморной статуи Хранителя Рода. Он стоял лицом к главному входу, добродушно раскинув руки для объятий, и улыбался, обещая защиту каждому, кто к нему придет.

Меня он защищал не единожды.

Я протиснулась сквозь узкий разлом, затем, упираясь ладонями и ступнями в противоположные стены, аккуратно вскарабкалась на высоту в два человеческих роста и уселась на выступ. Мой тайник был тем хорошо, что сверху я могла видеть весь холл, вход в замок и две тяжелые каменные лестницы, полукругом уводящие на второй этаж, а меня увидеть было невозможно.

И только я устроилась, как раздались голоса гостей, спешно покидающих незавершенную церемонию. Их глаза блестели от возбуждения, а рты ни на миг не закрывались. До меня доносились обрывки их слов:

— Какая же дрянь эта Мейлин…

— Бедная Ханна…

— Ради дракона и я бы согласилась на изгнание...

— То есть кормить нас сегодня не будут?

И лишь когда они покинули замок, и дубовые двери за ними закрылись, в холле появилась разъяренная Барнетта.

— Найдите ее! Немедленно! И приведите ко мне, — шипела она стражникам, не подозревая, что я совсем близко.

Верные прихвостни тут же бросились выполнять приказ.

Я просидела в своем укрытие несколько часов, даже умудрилась немного вздремнуть, а когда последние лучи заходящего солнца перестали подсвечивать витражи на окнах, потихоньку выползла наружу и направилась к спальне новобрачных.

Лучше меня этот замок не знал никто. С самого детства мне приходилось прятаться от гнева мачехи и зловредных козней сестры. Я знала каждый закуток и каждый выступ, знала куда юркнуть чтобы получить сиюсекундное укрытие и знала, где можно спрятаться на ночь. Эти знания позволили мне добраться до коридора, в конце которого маячила заветная дверь, но на этом удача отвернулась.

Впереди оказался заслон из стражников. Десять рослых мужчин рыскали из угла в угол, дожидаясь моего появления.

Самой мне здесь не пройти.

Тогда я сделала единственное, что могло мне помочь – вернулась в Храм. Зашла внутрь через черный ход, предназначенный для прислуги, на цыпочках прокралась в церемониальный зал и замерла, наткнувшись на пристальный взгляд жреца.

— Передумала? — спросил он и задул последние свечи, догорающие на алтаре.

— Нет.

— Тогда почему ты здесь? Солнце почти село.

— Я хочу попросить вашей помощи.

Наглость никогда не была моей сильной стороной, но теперь, когда от меня все отвернулись, нет смысла держаться за прежние привычки. Я и так переступила грани дозволенного, и обратного пути больше нет.

— Помощи? — жрец снова взглянул на меня, в этот раз с легким недоумением.

— Матушка приказала своим стражникам не пускать меня в опочивальню. Могу ли я просить вас проводить меня? В вашем присутствии никто не посмеет приблизиться ко мне и попытаться остановить.

На удивление он не рассердился, только позволил себе сдержано усмехнуться:

— Хозяйка посмела ослушаться?

— Никто из ее людей не признается, что это был приказ, хоть пытайте.

Я всегда поражалась тому, насколько слуги преданы Барнетте. Стражи по первому приказу были готовы обнажить мечи. Горничные, прачки, поварихи с трепетом ловили каждое слово и тут же бежали исполнять. А уж три ее любимые помощницы – Рона, Светлина и Милли – кажется, и вовсе жили только ради того, чтобы угождать ей. Она, как огромная паучиха оплела замок своей сетью и контролировала всех и каждого.

— Вот как? — хмыкнул он.

Выдержать его пристальный взгляд мне было не по силам, поэтому я опустила голову.

— Но я все слышала своими ушами…только вряд ли мне кто поверит.

Он молчал, а я едва дышала. Если он откажет, то меня уже ничто не спасет. Осколок метки все сильнее пульсировал в груди, люди мачехи только и ждали, чтобы вонзить в меня свои когти. А я…я была слишком маленькой и слабой, чтобы противостоять целому миру.

— Я провожу тебя, Мейлин. — наконец сказал жрец. — Иди за мной.

Жрец прошел мимо меня, тихо шелестя расшитой золотом одеждой, а я поспешила следом, растирая по щекам, внезапно накатившие слезы облегчения.

Стоило нам выйти через главные двери, как наткнулись на Светлину, рыщущую по коридорам. Увидев меня, она сверкнула злым взглядом, но тут же надела маску приветливой кроткой служанки и склонилась перед жрецом:

— Верховный, хозяйка приглашает вас отужинать в главном зале.

— Непременно присоединюсь к трапезе, но чуть позже.

У нее на щеках симметрично проступили два красных пятна. Светлина всегда так краснела, когда злилась и не получала того, что хотела. А сейчас ей очень хотелось угодить своей госпоже.

— Но все… остынет, — она попыталась возражать, но рядом с величественным жрецом ее голос ломался и терял силу. Под конец она и вовсе пискнула, — ждут ведь…

— Передай своей хозяйке, что я надолго не задержусь, — ободряюще улыбнулся жрец, — только провожу Мейлин до брачных покоев.

Светлина тут же воспряла духом:

— Так давайте я ее провожу! А вы в зал идете…

Я невольно сделала два шага за мужскую спину. Если он сейчас отдаст меня, то все пропало.

— Ты пытаешься указывать, что мне делать? — мягко спросил он, но только глухой не уловил бы стальные ноты, звенящие на заднем плане.

Служанка стремительно побледнела и плюхнулась на колени, прямо посреди коридора:

— Никак нет, Верховный! Простите меня!

— Иди к хозяйке, — приказал он, — скажи, что скоро буду.

Непрестанно извиняясь и кланяясь, он вскочила с пола и бросилась прочь. Мы же отправились дальше, и чем ближе была цель, тем чаще нам на пути попадались стражники.

Завидев меня, они тут же тянулись к ножнам и делали шаг вперед, но потом понимали, что рядом со мной жрец и, скрипя зубами, отступали.

Эта картина ни единожды повторялась, пока мы шли до брачной опочивальни, а возле самых дверей нас попыталась перехватить сама Барнетта.

— Верховный, простите, — раболепно произнесла она, — мне как доложили, что вы вынуждены были возиться с этой нахалкой, так я сразу поспешила на выручку! Обещаю, что завтра проучу ее!

— Завтра она покинет замок, — спокойно напомнил жрец.

— Тогда прямо сейчас! — она ринулась ко мне, намереваясь схватить за руку, но остановилась, услышав жесткое:

— Не стоит.

— Но как же…она…

— Я сам вызвался проводить ее, чтобы убедиться, что никто не помешает удовлетворению кровного права.

Мачеха тут же начала сдавленно блеять:

— Да вы что…никто бы не посмел…

Жрец остановил ее небрежным жестом, подошел к заветной двери и сам распахнул ее передо мной:

— Заходи, Мейлин.

Я поспешила юркнуть внутрь, а он размеренно продолжал:

— С этого момента никто не зайдет в комнату, кроме жениха.

С его пальцев сорвалась едва заметная золотистая дымка. Она облетела комнату по периметру, выставляя защитный контур, потом вернулась обратно и рассыпалась на пороге облаком крошечных искр.

Сделав это, жрец как ни в чем не бывало обернулся к мачехе:

— А вот теперь можно и отужинать. Уверен, ваши повара приготовили нечто незабываемое.

— Конечно, Верховный, — она учтиво поклонилась и даже улыбнулась, несмотря на негодование, распирающее изнутри, — надеюсь, вас не разочарует наша кухня.

— Не надо скромничать, дорогая Барнетта. Я даже здесь улавливаю прекрасный аромат выпечки.

Развернувшись, он степенно пошел прочь, так ни разу больше на меня и не взглянув.

И последнее, что я увидела, прежде чем дверь закрылась – это перекошенное от злости лицо мачехи.

Кровное право Мейв…

Право, которым старшая сестра могла воспользоваться на свадьбе младшей и провести брачную ночь с женихом вместо нее, а на утро навсегда исчезнуть из их жизней…

Кто бы мог подумать, что давно позабытый ритуал, на который я случайно наткнулась, листая старые книги в библиотеке, станет моим единственным шансом на спасение.

Откуда он взялся никто точно сказать не мог. По приданиям старшая подозревала жениха своей любимой сестренки в том, что тот хочет наслать на нее смертельное проклятие и завладеть приданым. Она не знала, как спасти младшую, поэтому попросила у богов помощи. Они сжалились над ней и ее чистым сердцем, страдающим из-за сестры, и даровали ей эту ночь. Проклятье, предназначенное для младшей, пало на старшую, но она выжила. На ее спине вырос горб, лицо обезобразилось черными пятнами, и остаток жизни она провела, скитаясь на чужбине, зато своей жертвой спасла младшую от неминуемой гибели. А в самом конце она встретила благородную богиню Мейв, и та даровала ей свет и блаженное забвение.

С тех пор это кровное право Мейв закрепилось в своде законов. Только редко когда находились желающие воспользоваться им — то ли сестры нынче пошли не самоотверженные, то ли женихи достойные были. То ли просто никто не хотел проводить свою жизнь в скитаниях.

Сто лет никто им не пользовался, пока не появилась я…

Как дракон ни ярился, как ни стремился избежать своей участи, но все же был вынужден явиться в спальню.

Стоило ему зайти в комнату, как воздух начал звенеть от холода, по углам поползли морозные узоры и раздался треск замерзшей штукатурки. Вьюга за окном бесновалась и билась в звенящие окна.

Шейн злился. Его презрение и ненависть больно хлестали по измученной душе.

— Тебе мало было того, что пыталась обманом втереться в доверие, теперь решила отомстить и унизить перед всеми? — его голос был глух от едва сдерживаемой ярости.

Наверное, со стороны все выглядело именно так. Брошенная девушка, которая хотела любой ценой завлечь дракона в свои сети, теперь устроила публичное представление, якобы усомнившись в том, что жених достоин невесты.

Пусть так. Пусть думает, что хочет. Я же буду думать о том, как выжить.

— В чем дело, дракон? — я спряталась за стеной холодного равнодушия. — Боишься, что мне не понравится и завтра я объявлю, что ты недостоин моей любимой сестры?

В два шага он оказался рядом со мной. Сердце ухнуло, когда жесткие пальцы сомкнулись на моем горле.

— Думаешь, это шутки? — Шейн склонился ко мне, опаляя холодом ледяных глаз.

Ему ничего не стоило свернуть мне шею. Просто сжать суть сильнее, сдавить так, чтобы хрустнули позвонки. Но тогда пришлось бы держать ответ перед Верховным жрецом.

— Разве похоже, чтобы я улыбалась? — мне было так горько, что эта горечь пенилась в каждом слове, — ты предал меня…

Пальцы на моей шее сжались еще сильнее. Шейн рывком притянул меня к себе, спечатав в каменную грудь.

— Предал? Я? Тебе напомнить, как стерлась твоя метка?

— Не стоит, — прохрипела я, хватая воздух ртом.

Эти воспоминания и так отпечатались в моей памяти кровавым клеймом.

Как дракон, прибыл в наш замок, чтобы забрать меня, свою истинную… Как сладко заходилось сердце от счастья, когда смотрела на него… Как ярилась мачеха, недовольная тем, что у ее падчерицы будет муж-дракон.

А потом все сломалось.

Меня вызвали в главный зал, непривычно хмурый Шейн попросил показать метку, и я, не чувствуя подвоха, задрала рукав, выставляя на всеобщее обозрение запястье с морозной вязью. Он провел по ней пальцем, и рисунок попросту смазался, будто был нарисован дешевой тушью.

И тут же, словно по волшебству, метка появилась у моей сестры, а мачеха поспешила обвинить меня в подлоге и воровстве.

И ей поверили. Все. Включая Шейна.

В тот день дракон впервые посмотрел на меня с ненавистью, как на преступницу посмевшую посягнуть на святое. И никакие мои слова, никакие клятвы и слезы не смогли исправить ситуацию.

Отныне его истинной была Ханна.

Свадьбу не отменили. Только невеста сменилась.

— Ты думала, твой обман не раскроется? Думала так и сможешь жить, прикрываясь фальшивой меткой?

Моя метка не была фальшивой, и часть ее по-прежнему пылала в груди, с каждой секундой раскаляясь все сильнее. Только он не чувствовал ее.

— Ты ошибаешься, — просипела я, хотя не собиралась оправдываться, — когда-нибудь…

Шейн не слушал меня, не хотел слышать:

— Ты хотела лишить меня Истинной! Ты знаешь, что это значит для дракона? Ты знаешь, что это значит для всего моего рода?

Ты сам лишаешь себя истинной! Веришь обману и идешь в ловушку.

Мне хотелось выкрикнуть это ему в лицо. Кричать снова и снова, пока он не поймет, не почувствует, что это правда.

Но вместо этого я через силу обронила:

— Мне плевать.

Перед глазами все плыло от нехватки воздуха, и только когда голова пошла кругом, дракон разжал пальцы и оттолкнул от себя.

Я устояла.

— Жалкое ничтожество, — выплюнул он и отвернулся к окну.

— Как бы тебе не пришлось потом жалеть о своих словах, дракон.

— Никогда.

Горло болело, но я не позволила себя проявить слабость и прикоснуться к нему. Вместо этого принялась расстегивать пуговицы на платье.

У меня не осталось ни дома, ни любимого, ни будущего, ни гордости. Единственное, что было в моих силах – это сохранить собственную жизнь.

Блеклый наряд упал серым комком к моим ногам. Я осталась в короткой нательной рубахе, едва прикрывающей бедра и ежилась от того, как студеный воздух облизывал кожу.

Шейн следил за каждым моим движением сквозь отражение в окне, потом все-таки обернулся.

Еще несколько дней назад он смотрел на меня ласково и с уважением, а теперь в его взгляде пылало бешенство и тьма.

Я не боялась ее. Меня уже ничего не пугало, и в душе все больше ширилось равнодушие. Будь что будет.

Переступив через платье, я подошла ближе к напряженному мужчине.

— Ночь длинная, дракон. Не тяни время.

По имени я больше его не называла.

Его сила обжигала, давила на меня, взгляд – промораживал насквозь.

Чужой, хотя еще совсем недавно был моим. Теперь его манила новая Истинная, а я…во мне он больше не нуждался.

— Мне долго ждать? — я смогла усмехнуться несмотря на то, что сердце плакало и корчилось в агонии, а душа полыхала от обиды, — вряд ли моей сестренке нужен муж, который не в состоянии выполнить свой супружеский долг.

Я его злила. Специально. Потому что злость лучше молчаливого презрения, потому что мне самой так легче.

— Торопишься? — его губы растянулись в хищной ухмылке, — что ж, будь по-твоему.

Он неспешно, словно издеваясь, расстегнул пуговицы на серебристом жилете и повесил его на спинку стула, потом так же размеренно занялся рубашкой. Все это время его взгляд не отрывался от меня. В нем было так много всего, что, к сожалению, не осталось места для любви.

Его движения были сдержаны, и в то же время полны скрытой угрозы. Глядя на то, как расходится ткань, обнажая могучую грудь, мне все труднее было держать спину ровно, все больше хотелось убежать.

Но разве я могла? Разве мне было куда бежать?

Я продолжала стоять с намертво приклеенной к губам улыбкой, однако, когда после рубашки пришло время брюк, и Шейн взялся за пряжку ремня, я все-таки не выдержала и отвернулась.

Так сильно калило щеки, что хотелось набрать горсть снега и уткнуться в нее, или нырнуть с головой в стылую реку.

Стыд. Именно это я сейчас испытывала. А еще смятение и дикую горечь оттого, что мой первый раз должен стать вот таким – без тепла и нежности, без любви. Без будущего.

И да, я жалела, что встретила этого дракона. Если бы меня предупредили, что сказка в одночасье превратится в кошмар, я бы бежала от него сломя голову.

А теперь уже слишком поздно…

За спиной было подозрительно тихо, а я не могла найти в себе сил, чтобы обернуться. Пульс зашкаливал, его грохот разрывал виски. Дыхание срывалось от дурных предчувствий.

Я все-таки оглянулась. Мельком бросила затравленный взгляд через плечо и сдавленно вскрикнула, увидев дракона прямо позади себя.

Так близко!

Не в силах совладать с собой и своим страхом, я отскочила в сторону, но он поймал меня за руку и дернул обратно.

— В чем дело, Мей? — Зрачок в льдистых глазах изменился. Вытянулся, из привычного человеческого превратился в узкий драконий, — Уже не такая смелая?

— Пусти, — пискнула я, упираясь ладонями в каменную грудь.

Циничная драконья улыбка стала шире:

— Неужели передумала?

Он знал, что я пугает меня, чувствовал мой страх и упивался им, считая справедливой платой за то, что я загнала его в свои сети.

— Никогда.

На миг во взгляде полыхнул пожар, но тут же уступил место стуже.

— Как скажешь.

Я и охнуть не успела, как Шейн подхватил меня на руки. Понес к кровати так легко, будто весила я не больше пушинки. Совсем неласково бросил на широкое брачное ложе, и я утонула в мягких перинах. Тут же подскочила и, неуклюже барахтаясь, попыталась сбежать. Мне даже удалось скатиться к краю кровати, но Шейн ухватил меня за лодыжку и притянул обратно:

— Куда собралась? — швырнул на подушки и навис надо мной, словно грозовое облако.

Совершенно нагой, злой, невыносимо красивый. Настолько чужой и далекий, что пропасть между нами могла поглотить весь мир.

— Не надо, — прошептала я, сама не понимая, о чем прошу, — не так.

Мне хотелось другого – ласки, любви, поддержки, но другое теперь принадлежало моей сестре, а мне оставалось довольствоваться тем, что осталось – его ненавистью, яростью и желанием наказать ту, что посмела прилюдно его оскорбить.

— Раньше начнем, раньше закончим.

Он знал, что это должно было случиться трижды. В вечерних сумерках – чтобы успокоить призраков, глубокой ночью – чтобы договориться с кровожадными демонами, и на рассвете – чтобы получить защиту у добрых духов. И если после этого меня не сразит проклятье, чума, или хотя бы припадок, то опасности нет, и моя любимая сестренка может выйти замуж за самого достойного из мужчин.

Убивая своим равнодушием, он склонился ближе. Шумно втянул воздух возле моей шеи, потом прикусил кожу, рождая тысячи мурашек. Осколок метки внутри меня набух, не оставляя места для воздуха, и перед глазами потемнело.

Я даже испугалась, что упаду в обморок, но неотвратимая тяжесть чужого тела отрезвляла, наполняя душу яростью.

Я укусила его за плечо, когда одним толчком вошел в меня.

Да смешается боль ваша…

На языке тут же растеклась пряная соль.

Да смешается кровь ваша…

Он был резким, нетерпеливым и не щадил меня. А я не сопротивлялась. Только закрыла глаза, чтобы не видеть отчуждения на его лице. В этот момент Шейн был не со мной, его мысли, как и сердце принадлежало Истинной.

В комнате было тихо. Я закусывала губы, чтобы сдержать стон, в котором не было и намека на сладострастие, а дракон равнодушно выполнял то, ради чего мы оказались в этой спальне.

Лишь в конце глухо зарычал, сокращаясь над моим телом.

Да смешается плоть ваша…

Когда все закончилось, он равнодушно сдвинулся в сторону:

— Разбудишь, когда надо будет повторить.

И он действительно заснул. Спустя десять минут его дыхание стало спокойным и размеренным. Я лежала на самом краю кровати и, зажмурившись, изо всех сил кусала подушку, чтобы не завыть от отчаяния.

Уйти бы, сбежать, пока он спит, чтобы больше никогда не смотреть в равнодушные глаза, но я не могла. В груди все еще болело и пульсировало. Я должна была закончить то, что начала.

…И только после третьего раза узел глубоко внутри ослаб, и я смогла облегченно выдохнуть.

Изуродованная, разорванная метка, наконец, насытилась, перестав терзать меня изнутри. Свернулась теплой кошкой где-то под сердцем и задремала.

Первые петухи проснулись поздно. Лишь когда узкая алеющая полоса на восточном горизонте изогнулась дугой, наливаясь призрачным светом, раздались первые хриплые голоса. Солнца было не видать – метель, бушующая с прошлого вечера, не успокаивалась, и небо было затянуто тяжелыми злыми тучами.

— Все! Время вышло! — еще никогда меня так не радовало завершение ночи.

В отличие от дракона, я так и не смогла сомкнуть глаз. Но несмотря на усталость, вскочила первая, правда тут же плюхнулась обратно, осознав, что из одежды на мне лишь угол белой простыни, едва прикрывающий бедра.

— Отвернись!

Шейн только ухмыльнулся и поудобнее улегся на подушках.

— Там появилось что-то чего я не видел этой ночью?

Щеки тут же опалило острым стыдом. Каков наглец!

Мне потребовалось несколько секунд, чтобы собраться духом.

Хочет унизить меня? Заставить юлить, мяться или упрашивать? Не будет этого.

Посадив под замок ненужные эмоции, я небрежно откинула простынь в сторону и поднялась. Холод тут же мазнул по ногам, а чужой взгляд по спине.

Не оборачиваясь, я прошлась по комнате, неспешно подбирая с пола разбросанные вещи. Между бедер неприятно саднило, и с каждым шагом эти ощущения усиливались, однако я не позволила себе ни поморщиться, ни остановиться.

Всего лишь никчемная боль. Это не самое страшное, что произошло в моей жизни за последние дни, справлюсь. Главное, что расколотая метка больше не терзала мое сердце. Теперь я могла спокойно дышать.

Я молча оделась. Поправила тугой воротничок, смявшиеся манжеты. Старые кружева выглядели блеклыми и застиранными, но кого это сейчас волновало? Других нарядов у меня не будет. Хорошо если разрешат собрать небольшой саквояж, перед тем как отправить на чужбину.

Скорый отъезд пугал, и вместе с тем я его жаждала. Мне хотелось оказаться как можно дальше от этого места, в котором все потеряла, от людей, отвернувшихся от меня, от дракона, так и не почувствовавшего, как мне без него плохо.

Я разобрала пальцами шелковистые волосы и заплела их в тугую косу, после этого все так же молча направилась к двери. И уже когда пальцы сомкнулись на холодной ручке, в спину прилетело наряженное:

— Ты довольна? Удовлетворила свое право? — с каждом слове ледяной яд и презрение.

— Боишься, что скажу Верховному, что ты недостоин? Не переживай. Вы с Ханной достойная пара. Будьте счастливы, а обо мне забудьте.

Очередным отравленным шипом в сердце прилетело циничное:

— Уже.

Я невесело усмехнулась и ушла, так больше на него и не взглянув.

Замок еще не проснулся. Слуги копошились где-то внизу – на кухне и в прачечной, а на верхнем этаже еще царил сон. Таковы были правила – мачеха строго настрого запрещала будить ее раньше времени, и все обитатели замка неуклонно этот приказ исполняли.

Однако сегодня меня ждал сюрприз.

Стоило только вывернуть из-за угла, как на меня налетела Ханна:

— Дрянь! — замахнулась она, чтобы отвесить мне пощечину.

Я увернулась. Я всегда уворачивалась, чем несказанно ее бесила, а сегодня сестру аж начало трясти от злости и ярости:

— Ты посмела украсть у меня брачную ночь! Это мой дракон! Мой! Ты…ты…завистливая дрянь!

Кто бы говорил. Это сестра визжала, как ненормальная, когда к ней пришел свататься всего лишь сын купца, а у меня выступила метка дракона. Это она исходила желчной завистью, когда Шейн впервые пожаловал в наш замок. Она…

Хотя, какой смысл об этом думать? Ее желание сбылось, они с мачехой победили.

— И что? — равнодушно пожав плечами, я попыталась ее обойти, но она как клещ вцепилась в мой локоть.

— Думаешь, тебе это так просто с рук сойдет? Мама накажет тебя за это! Вот увидишь!

— Прости, — я отцепила от себя ее холодные, как у лягушки пальцы, — меня ждет Верховный жрец. Маме привет.

Я отправилась дальше, а позади меня визжала и топала ногами любимая сестренка, наверняка, перебудив всех спящих.

Нигде не останавливаясь, я шла к храму. Лишь перед дверями запнулась, замерев на краткий миг, но тут же взяла себя в руки и, толкнув дверь, уверенно шагнула внутрь.

Жрец неспешно зажигал свечи на алтаре. Вчера они были белыми, восхваляя невинность, сегодня – ярко-алыми, в честь крови, пролитой на брачном ложе.

Услышав мои шаги, он обернулся.

— Пришла?

— Да, Верховный.

Под пристальным, пронзительно мудрым взглядом я подошла ближе.

— Ты узнала все, что хотела? Получила ответы?

На миг показалось, что сейчас речь не о кровном праве Мейв, а о чем-то другом. Но жрец невозмутимо добавил, рассеяв эту иллюзию:

— Достоин ли Шейн Айсхарт стать мужем твоей младшей сестры?

Лгунья и предатель – чем не идеальная пара?

— Более чем.

— Тогда ты знаешь, что должна сделать.

— Знаю.

Я взяла правой рукой серебряный серп с бархатной подушки, левой — свою косу. Красивая коса, блестящая, толщиной с руку. Ей Ханна тоже всегда завидовала, и как-то, когда мы были маленькими, даже попыталась поджечь. Конечно, за тот случай мачеха отругала меня, а не ее, а сестре купила нового пони, чтобы скрасить грусть-тоску.

Зачем мне эти воспоминания? Я хочу избавиться и от них, и от всего, что причинило боль. Хочу уйти.

Одним уверенным движением, я отхватила косу у самого основания и сморщилась. Волосы все-таки было немного жаль. Зато голове сразу стало непривычно легко. Кажется, я даже стала выше.

Потом вернула серп обратно на подушку, рядом положила косу, напоследок проведя кончиками пальцев по тугому плетению, и опустилась на колени перед жрецом:

— Я отрекаюсь от своего рода, семьи и всего, что мне причиталось. Я не вернусь в этот дом, не буду искать встреч с тем, кого знала. Не пошлю ни письма, ни весточки. Не приду ни с жалобой, ни с радостной вестью. А еже ли когда-нибудь наш пути пересекутся, пройду мимо, не поднимая глаз, и не обращусь по имени. Я отрекаюсь и смиренно принимаю свою участь на чужбине. Это моя расплата за счастье молодых.

Так странно…

Счастье им, а расплата мне. Разве это справедливо?

Хотя, о чем это я. Жизнь никогда не отличалась справедливостью.

Верховный обмакнул шелковую кисть в пиалу с ритуальным благовонием и вывел у меня на лбу перевернутый полумесяц – символ смирения.

— Отныне ты не принадлежишь ни семье Родери, ни любому другому клану. Это место больше не является твоим домом. Все, что тебе дозволено – это собрать походную сумку из своих вещей и поставить свечу в память предков. Будь готова к отъезду через час…Я распоряжусь, чтобы тебя накормили перед дорогой. Путь предстоит долгий.

Однако выехать не удалось ни через час, ни через два, ни даже через пять. Непогода усиливалась. Сердитая вьюга превратилась в буран, и шквальный ветер бился о стены замка, яростно завывая не чердаке и в дымоходах.

Кругом был снег. Он засыпал окна и двери, в считанные минуты заметал проходы к замку, которые безуспешно пытались прочистить измученные слуги. Ни одна повозка не могла выехать за ворота, ни один наездник не мог проехать, не увязнув через десяток шагов по самое пузо.

Съедая робкие лучи зимнего солнца, небо становилось все темнее, а тяжелые свинцовые тучи опускались все ниже к земле.

Казалось, будто и не день вовсе, а вечер. И сама стихия обозлилась на замок Родери, отрезав его от всего остального мира.

Жрец обещание сдержал – подозвал служанку и велел ей принести еду в мою комнату. Девчонка поджала губы, и недовольно зыркнув на меня, низко поклонилась:

— Как прикажете, Верховный.

Она, как и все остальные обитатели замка, была на стороне бедной Ханны, у которой я посмела украсть первую ночь.

Почему-то стало обидно. Знали бы они, какой стала эта ночь…

Нет, там не было ни грубости, ни насилия. Не было оскорблений. Ничего не было, кроме равнодушия и стены холода, о которую трижды разбивались мое сердце и душа.

После отречения я ушла в свою комнату. И хотя мне отчаянно хотелось спрятаться от осуждающих злых взглядов, я заставила себя идти ровным шагом, с расправленными плечами и гордо поднятой головой.

Я ни о чем не жалела. И пусть они подавятся своим осуждением. Если бы выпал шанс отмотать время назад и все переиграть, я бы поступила точно также. Хотя нет, кое-что все-таки изменила – отказалась бы от встречи с драконом.

В комнате было холодно и царил дикий беспорядок.

Кто-то, скорее всего сама Ханна или матушка с помощницами, устроили ночью погром в моем жилище. Все шкафы были открыты, все мои скудные вещи были выброшены на пол. Что-то было порвано, что-то связано узлом. Они разбили кувшин для умывания, предварительно разлив воду по полу и вещам, а еще вазу на каминной полке. Сам камин разворошили, раскидав пепел, а внутрь набили моих же подушек и одеял. Даже старые шторы и то оборвали, превратив в лохмотья.

Сквозь настежь открытое окно врывались порывы ветра и снег.

Опустив руки, я смотрела на это безобразие и, чувствовала, как горькие слезы наворачиваются на глаза.

За что мне все это? Чем я так прогневила богов, раз они посылают такие испытания?

Я закрыла окно и приступила к уборке. Вытащила из камина безнадежно испорченные постельные принадлежности, попыталась распутать связанные узлами заледеневшие простыни, но чуть не сорвала ногти. Пальцы онемели от холода.

— Да какого черта! — в сердцах откинула тряпки от себя.

Скоро ноги моей в этом замке не будет, так что пусть сами наводят порядок! Меня это больше не касается!

Я схватила первое, что попалось под руку – это оказалась порванная ночная сорочка. Небрежно скомкала ее и этим комком протерла стол и стул, чтобы было куда сесть и где разложить вещи, которые заберу с собой.

Потом начала готовить одежду, выбирая нужное, а остальное просто отпихивая ногой с пути. Вытащила из кучи синее платье, пару чулок, теплую юбку. Нашла смену белья и шерстяную водолазку, старые верховые брюки. К сожалению, все нательные рубахи оказались порванными, как и любимое платье, единственное, в котором я не походила на замарашку.

Ну и ладно. Перед кем мне рядиться на чужбине? Правильно не перед кем.

Они распотрошили мою единственную достойную зимнюю куртку, изрезали спинку, вывернув наружу внутренности, но к счастью, был еще тулуп, который я обычно надевала, когда шла помогать на конюшни.

В теплых ботинках плескалась вода. Я вылила ее прямо на пол, а сами ботинки расшнуровала, распахнула пошире и набила сухим барахлом, в надежде, что хоть немного просохнут, к тому моменту, как придется уходить.

На сердце ширился холод и равнодушие, но когда я взяла серый дорожный саквояж и, заглянув в него, обнаружила мертвого голубя, я все-таки не выдержала:

— Сволочи, — прошипела, вытряхивая гадкую находку, — какие же они сволочи!

В тот же миг дверь распахнулась и на пороге появилась служанка с подносом.

— Стучать не учили?

Она пренебрежительно скривила губы, мол много чести будет и, перешагивая через разбросанное барахло, подошла к столу.

На неприкрытом грязном подносе стояла тарелка с кашей, небрежный ломоть вчерашнего хлеба, даже без салфетки и маленький кувшинчик с молоком. Ложки не было, кружки тоже – повариха явно была на стороне бедняжки Ханны.

 Треснув подносом по столу, служанка чопорно объявила:

— Хозяйка велела тебе придти! 

— Нет.

— Это приказ!

— Барнетта больше не может мне приказывать. Она мне никто.

Услышав мои слова, служанка изменилась в лице. Столько праведного негодования на нем проступило, столько возмущения:

— Да разве можно такое говорить?

— Жрец принял мое отречение. Я больше не имею отношения к семье Родери. Так и передай свой хозяйке.

Девица пулей выскочила из моей комнаты, да так хлопнула дверью, что к нескончаемому завыванию ветра добавился звон стекла в окнах. А я, недолго думая подвинула комод ко входу, чтобы впредь избежать внезапных вторжений в свое убежище.

Время шло, а я все так же сидела в своей комнате, наблюдая из окна за тщетной борьбой измотанных слуг со снегом. Их темные силуэты валились от порывов ветра, тяжело поднимались и продолжали нелепые потуги.

Они понимали, что стихию им не победить, сколько ни маши лопатами, но не могли ослушаться приказа Барнетты. А она то ли забыла, то ли не посчитала нужным остановить это бессмысленное занятие.

Скорее всего забыла. Не до этого ей было, ведь сегодня, наконец, состоялось то, о чем она так жадно мечтала. Жрец объявил ее доченьку женой дракона, и прямо сейчас в главном зале замка Родери гудел пир – столы ломились от яств, вино лилось рекой, пышно разодетые гости веселились и поздравляли молодоженов, гремела музыка.

Ее отголоски были слышны в моей комнате.

— Весело вам там, да? — грустно спросила я, плотнее обхватив свой живот.

Скудный завтрак давно переварился, а повторно кормить меня никто не собирался. Никто и не вспоминал о том, что я существую. Словно никогда и не было меня в этом месте, словно я – пустое место.

Уйти бы – да некуда. Меня нигде не ждут.

Спустя еще пару часов, когда за окном уже стоял глубокий вечер, а голова раскалывалась на части от несмолкаемого шума, я все-таки решила выбраться из своей норы и достать чего-то съестного, и желательно про запас, потому что с этой непогодой неизвестно когда доведется покинуть замок.

Немного сдвинув комод, я приоткрыла дверь и выглянула в получившуюся щель. В коридоре было пусто. Мне удалось не таясь дойти до лестницы, спуститься вниз и привычно спрятаться за статуей защитника.

Теперь я отчетливо слышала хмельные голоса гостей, смех и шальные тосты, и все сильнее ощущала себя лишней в этом месте.

Эта должны были быть мои гости, моя свадьба, мой жених. Это я должна была сидеть по правую руку от него в белоснежном платье с алыми бутонами в волосах и смущенно улыбаться, принимая поздравления.

Я прикоснулась к запястью, на котором еще недавно красовалась витая метка снежного дракона. Кожа в этом месте была гладкой и чуть более холодной, чем вокруг.  Я отдернула руку, потому что стоило притронуться и ощущение невыносимой потери нахлынуло с новой силой.

Неужели он не понимал? Не чувствовал? Не видел, что все кругом насквозь пропитано фальшью?

Что хрупкая, как цветок, Ханна, на самом деле совсем не такая нежная и ласковая, как кажется на первый взгляд. Что глаза у мачехи горят алчным огнем, и она уже вовсю планирует, как извлечь больше выгоды из столь удачного замужества дочери. Что это я…Я! Та самая, которую выбрала судьба.

Ничего дракон не видел. И не чувствовал.

В этом я убедилась, прокравшись в темную нишу между стеной и рамой, на который был натянут самый большой гобелен в зале. С него на радость зрителям смущенно краснела прекрасная наездница, принимая пышный букет от стройного юноши.

Среди пестрых красок было не заметно пропущенных нитей, и сквозь эти просветы в полотне, я могла наблюдать за тем, что творилось в зале.

В дальнем конце особо прыткие гости танцевали и водили залихватские хороводы. Те, кто поспокойнее оставались за столами и продолжали есть, щедро заливая трапезу дорогим вином из старинных кубков.

Между рядов сновали слуги, унося опустевшие тарелки и тут же выставляя новые. Так вкусно пахло, что рот наполнился слюной и пронзительно заурчало в животе. К счастью, в общей суматохе никто не услышал моей голодной песни.

Мачеха общалась со своими подругами, при этом сияя словно начищенный пятак. Еще бы! Теперь ее семья могла похвастаться родством с драконом! Это ли не повод для гордости?

Сам дракон с невестой сидел за главным столом, расположенным чуть выше остальных. Перед ними стояли фамильные золотые кубки семьи Родери, частью которой я больше не являлась, над ними – арка из белоснежных цветов, срезанных в оранжерее.

Ослепительно ярко, дорого, красиво. Но все это не имело для меня никакого смысла. Я смотрела только на Шейна.

Он что-то говорил, слегка склонившись к своей суженой, а румяная Ханна смеялась, кокетливо прикрывая рот ладошкой. На ее шее красовалось колье с рубинами – подарок от любящего жениха, на безымянном пальце левой руки – обручальное кольцо, такое же как у Айсхарта.

Смотреть на них было больно, но я смотрела. Пыталась заставить себя привыкнуть, смириться, что отныне они вместе, а я лишняя.

Пыталась…но не могла.

Хотелось выскочить в зал и кричать: смотри на меня! Смотри! Это же я! Твоя Мей! Смотри!

Наверное, мои мысли были слишком громкими, потому что в какой-то момент дракон нахмурился, будто к чему-то прислушиваясь, а потом медленно обернулся в мою сторону, безошибочно останавливая взгляд на моем убежище.

Я отпрянула, зажав себе рот руками.

Неужели заметил?! Понял, что я прячусь за картиной?!

Прекрасно понимая, что ничем хорошим это не закончится, я бросилась бежать. Юркнула в одно из своих укрытий и, сжавшись в комочек, замерла.

Однако прошло пять минут, десять, а никто так и не бросился в погоню, не выскочил из зала с криком «Ату ее! Ату!».

Я подождала еще немного, и убедившись в том, что все спокойно, отправилась на кухню, где царил форменный бедлам. Повара суетились, ножи стучали, кастрюли гремели к бурлили, но сковородах шкворчало масло.

В суматохе никто не заметил, как я стащила с подноса целый каравай хлеба и немного сыра, не обратили внимания и на пропажу яблок, нарезанных ровными дольками для подачи на стол. А потом я и вовсе обнаглела – стащила половину копченого окорока.

Уже когда шла прочь, где-то позади раздался недовольный вопль главной поварихи:

— Вот здесь лежало! Кто украл? Недотепы!

Я припустила бежать и вскоре уже снова была в своей комнате. Разложила на столе честно стащенную добычу и приготовилась к трапезе. Только не успела и куска в рот отправить, как по ту сторону двери раздался шорох, и в нижний просвет влетел лист бумаги.

Жду тебя у библиотеки. Прямо сейчас!

О, боги…

Неужели, Шейн все-таки понял, кто прятался за старым гобеленом.

Я выглянула в коридор и увидела молоденькую служанку, топчущуюся неподалеку. Заметив меня, она так сморщилась, будто ей под нос сунули ночную вазу, наполненную до краев.

— Ты записку подкинула?

— Ну я, — фыркнула она.

Она, как и все, на стороне моей несчастной сестрицы, но наглости не хватало чтобы держаться до конца, поэтому покраснела, как перезрелый помидор, вспотела и, трусливо оглянувшись, тяжело задышала. Все слуги были задействованы на пиру, поэтому помощи ждать было неоткуда, а продержаться один на один с хозяйской дочкой, пусть и нелюбимой, пороху не хватало.

— Кто тебе ее дал? — я должна была убедиться, что записка от Шейна. — Отвечай, когда тебя спрашивают!

Служанка попятилась, явно чувствуя себя не в своей тарелке, и нервно выплюнула:

— Молодой хозяин! Отозвал меня в сторону и приказал тебя привести…вместо того, чтобы с Ханной остаться!

Последнее возмущало ее больше всего.

— Ничего с твоей Ханной не станет. Не сахарная, не растает.

Девчонка негодующе охнула:

— Она жена его законная! А ты…ты…

— Воровка?  Распутница? — участливо подсказала я, — а может, позор всей семьи?

Ругаться с бестолковой служанкой не было сил. Да и зачем? Она часть стаи, которая ополчилась на меня и только ждала, когда можно будет попировать на моих костях.

Поэтому я просто ушла в свою разгромленную комнату и выглянула в окно, в надежде, что стихия успокоилась, и снегопад прекратился.

Снаружи все так же мело, и не было ни единого шанса покинуть замок в ближайшее время.

Я не хотела видеть Шейна, не хотела с ним говорить, и не могла понять, что еще ему от меня нужно. Служанка права, пусть милуется с молодой женой, а меня оставит в покое. Я больше никто. Не член семьи Родери и не его Избранная, просто тень.

И все же в груди кололо. Та часть меня, которая была безнадежно влюблена в дракона рвалась ему навстречу и давилась измученной надеждой. Вдруг передумал? Вдруг понял, что кругом обман? Вдруг снова почувствовал, что я – та, самая. Встрепенувшись, я даже рукав задрала в безумном порыве увидеть воскресшую метку истинности. Но увы, запястье было гладким, без единой завитушки.

Тогда я закрыла глаза и простонала:

— Что тебе теперь нужно? Оставь меня в покое.

Приложив ладонь к холодному стеклу, зажмурилась. Казалось, что вьюга снаружи завывала от тоски, стонала от боли и билась в агонии. Мне было жаль ее. Мне было жаль себя. Я хотела спрятаться и больше никогда не видеть никого из обитателей и гостей замка Родери.

Однако время шло, и в груди свербело все сильнее. Не получалось избавиться от тревожных мыслей и ощущений. Зачем он позвал меня? Что ему нужно?

Глупое, маленькое сердце надрывно билось в ребра, захлебываясь от отчаяния. Оно хотело к нему. Хотело увидеть еще раз хоть мельком. Услышать его голос, пусть и не скажет ничего приятного. Заглянуть в льдистые глаза, в которых нет ничего кроме отчуждения.

Один лишь раз. Последний. А потом все.

Эту битву с собой и своими слабостями я проиграла. Терпела из последних сил, а потом обреченно махнула рукой.

Будь что будет.

Ближайший путь в библиотеку проходил по центральной лестнице. Надо было спуститься на первый этаж, повернуть налево – в противоположную от главного зала сторону – и миновать длинный пролёт с витражными окнами.

Я уже двинулась в нужном направлении, но увидела, как по лестнице поднималась темноволосая Рона.

Проклятье! Эта точно не упустит шанса схватить и отвести к Барнетте! Я как представила, что меня приволокут в зал на всеобщее обозрение, и со всех сторон посыплются обидные слова и смех, так покрылась холодным потом.

Не настолько я смелая, чтобы в одиночку встречать ненависть толпы. Только не теперь, когда у меня в сердце дыра размером с кулак.

Поэтому я развернулась и бросилась в другую сторону.

Был еще один путь – по черной лестнице, мимо спален прислуги. Круг получался большой, но зато вдали от главного холла, зала полного гостей, и снующих между кухней и столами слуг.

Я миновала темные спальни, прошла мимо прачек, согнувшихся над глубокими чанами с бельем, потом проскочила узкий проход, между складами и выбралась уже на другом конце замка. Отсюда до библиотеки – рукой подать, и все же торопиться я не стала. Аккуратно выглянула из-за угла и, лишь убедившись в том, что впереди пусто, отправилась дальше.

Серая дверь в библиотеку была приотворена. Я скользнула внутрь и тут же прижалась спиной к стене. Пришлось даже рот себе ладонью прикрыть, чтобы хриплое, как у загнанной лошади дыхание, не нарушало тишину. Сюда даже праздничная музыка не доносилась.

Чуть продышавшись, я двинулась вглубь. Горький запах старой бумаги и пыли щекотал нос, шаги тонули во полумраке, а я все шла, пока не добралась до потайного местечка между высоких стеллажей, подступающих к узкому окну.

Именно тут Шейн впервые поцеловал меня…

От воспоминаний так больно стало, что я охнула и схватилась за сердце.

Как мог ты отказаться от меня? Как?

Мне едва хватило сил сделать последние шаги. Ноги были как ватные и отказывались идти, в груди мучительно клокотало.

Осторожно выглянув из-за угла, я увидела мужской силуэт возле окна.

Шейн и правда ждал меня. Оставил свою молодую жену и пришел. Ко мне.

Во рту пересохло. Я попыталась позвать его, но голос не слушался, и сухой, неповоротливый язык прилип к нёбу.

С трудом сделала еще один шаг и надсадно прошептала:

— Я пришла.

Он вздрогнул, будто не ожидал услышать мой голос и медленно обернулся. И в тот же миг боль раскаленным молотом обрушилась на мое сознание. Я даже вскрикнуть не успела, как темнота набросилась со всех сторон.

Пришла я в себя в темном неуютном помещении с низким. Было душно, пахло свечами и чем-то странным, сладким и в тоже время отталкивающим.

Кое-как сев, я прикоснулась к голове, ожидая нащупать рваную рану или по крайней мере шишку с кулак, но ничего не было. Болело где-то внутри, и когда я попыталась встать, накатила тошнота.

Не знаю, чем меня ударили, но в организме расплылась такая слабость, что ноги едва держали. Надо добраться до лазарета и попросить целебную настойку. Мисс Сирра, конечно, даст самую горькую и просроченную, от которой начнется несварение и сухость во рту, но совсем отказать не посмеет. Как-никак целительница, хоть и преданная моей мачехе.

Я выбралась из закутка и оказалась на узкой лестнице. Одна часть ее уходила наверх и тонула в жуткой темноте, другая по спирали спускалась глубже, и где-то там, внизу плясали неровные облики света.

Я не знала, что делать. Здравый смысл говорил, что надо подниматься, потому что выход где-то наверху, а страх гнал вниз, туда, где было светлее.

Стены и низкий потолок давили на меня. Внезапно показалось, что никого в этом мире больше нет. Только я и эта каменная тюрьма.

А потом наверху что-то скрипнуло. На миг по стене полоснул квадрат света, и раздалась уже знакомая музыка.

Я все еще в имении Родери?! Тогда что это за место? Я была уверена, что знаю замок, как свои пять пальцев, что мне известен каждый закуток и тайный проход. Но это… я понятия не имела, что под замком есть такие глубокие ходы.

Прятаться было некуда. Все, что я могла – это вернуться в закуток, в котором очнулась, но мне не хватило времени. Сверху спустилась Светлина, небрежно покачивая мотком веревки.

— Очнулась?

— Где Шейн?

— Шейн? — она расплылась в самодовольной ухмылке, — там, где и должен быть. Вернулся к своей жене.

Значит, ушел? Помог заманить меня и вернулся к Ханне?

— А ты думала, он просто так спустит тебе то, что посмела унизить перед всеми? То, что вынудила остаться с тобой, когда его ждала любимая? — В ее глазах полыхала одержимость, — он дракон, курица ты убогая, драконы такого не прощают.

— Я хочу уйти.

Светлина рассмеялась:

— Уйти? Никуда ты не уйдешь! И никакой Жрец больше тебе не поможет! Скажем ему, что ты сбежала, нарушив его приказ. Остаток жизни проведешь здесь, в подземелье! В клетке! Руки давай!

Она распустила хвост веревки, а я попятилась:

— Не приближайся.

— Да кто ж меня остановит, — голос звенел от злорадного торжества, — ты не представляешь, как давно я мечтала сделать это. Иди сюда.

Вместо этого я отступила. Шум в голове мешал сосредоточиться, слабость отвлекала, но если сейчас не оказать сопротивление, позволить себя связать… Я даже думать не хотела о том, чем все может закончиться.

Собрав остатки сил, я бросилась вниз по лестнице.

— А ну вернись! Мерзавка! — разъяренной змеей зашипела Светлина и кинулась следом за мной, — тебе все равно не скрыться!

И все же я попробую.

Я перескакивала через ступени, порой скользила по скругленным временем краям, и удерживалась только благодаря деревянному шершавому поручню вдоль стены.

Сердце надрывно гремело в висках, воздух со свистом вырывался из легких, а я все бежала.

На пути попадались площадки, то крошечные, так что втроем не разойтись, то размером с приличную комнату, иногда в бок уводили темные зловещие отростки, но я не совалась туда, ожидая очередную западню или тупик.

Пару раз Светлина настигала меня и пыталась ухватить за волосы, но коротко стриженные пряди выскальзывали из пальцев.

— Тебе все равно не уйти, — орала она, а потом срывалась на злой, полубезумный хохот, — ты сдохнешь в этом подземелье! Сдохнешь!

Где-то наверху гремела музыка и веселился народ, рекой лилось вино и от дорогих деликатесов ломились столы, а я бежала, задыхаясь от страха и отчаяния, и никто не мог мне помочь. Никто не хотел мне помочь.

Ненужная. Изгнанная. Всеми преданная.

Вскоре к Светлине присоединились подруги.

— Да сколько можно! — рычала Рона, — давайте оглушим ее и дело с концом.

Что-то ударило в стену над моей головой. Я едва успела пригнуться и прикрыть голову руками от падающих обломков.

— Мазила! — завизжала Милли.

Снова удар, и снова мне удалось скрыться за выступом.

Меня спасало лишь то, что лестница стала еще уже и по крутой спирали уходила вниз. Мои преследовательницы не могли наброситься одновременно и скорее мешали друг другу, чем помогали.

Свет становился все ярче…

И вскоре я выскочила в круглое помещение, похожее на амфитеатр. Воронка из мелких ступеней сужалась к центру, и в самой середине, на пятачке диаметром в пару-тройку метров, лениво поблёскивало и пенилось что-то темное-алое.

Все стены исписаны символами, значения, которых я не знала. На ступенях свечи. Много свечей! В основном красные и черные, а возле сердцевины – золотые, образуя ровную звезду.

Ведьмин алтарь…

Я испуганно попятилась. Откуда он здесь? Надо уходить! Бежать отсюда, сломя голову.

Надо, но…

— Попалась! — торжествующе взвизгнула Светлина. Врываясь следом за мной, — теперь тебе не уйти!

— Не здесь! — хором закричали Рона и Милли.

Но было уже поздно. Она резко выставила перед собой ладонь, и что-то черное, липкое ударило в грудь.

Я неуклюже взмахнула руками и навзничь повалилась, не чувствуя ни ног, ни тела. Покатилась по ступеням, сбивая на своем пути свечи. Жадный огонь тут же накинулся на старую одежду, впился в плоть, причиняя дикую боль. А я все падала, пока не достигла самого низа и не ушла с головой в кровавую жижу. Она словно кислота разъедала обожженную кожу, заливалась в рот, обжигая горло. Слепила, лишала слуха и голоса. И не было сил ни закричать, ни просто сделать вдох.

— Что ты натворила?! — завизжала Милли, когда объятая пламенем фигура скатилась в кровавую чашу, — Барнетта убьет, если узнает, что мы осквернили ее купель!

— Нам конец! — подхватила Рона и бросилась вниз.

Сама Светлина стояла ни жива, ни мертва и только и могла, что бездарно открывать и закрывать рот:

— Я не знала…это она виновата… я. не думала, что она покатится…

— Ты вообще ни о чем не думаешь! Дура! Хозяйка точно от нас места живого не оставит! И все из-за тебя!

Милли и Рона метались вокруг кровавой лужи, в центре которой вяло трепыхалась еще живая жертва.

Светина кое-как взяла себя в руки:

— Ни о чем она не узнает! Мы ей не скажем.

— Ты совсем глупая? Ты вот это видишь?! — Милли указала на купель.

— Мы уберем ее, — угрюмо отозвалась Светлина, — наведем здесь порядок и сделаем вид, что ничего не было. Понятно?

— Но…

— Я сказала, понятно?! — ее голос эхом прокатился по залу и затих где-то под сводом, испещрённым ритуальными символами.

Милли и Рона переглянулись, но возражать не посмели – из них троих Светлина была самой сильной.

— Ты – принеси плащ, самый большой и плотный из тех, что найдешь. А ты тащи новые свечи.

— А ты?

— А я пока достану эту мерзавку, — Светлина закатала рукава и, опустившись на колени, попыталась дотянуться до затихшей девушки.

Пришлось постараться – пальцы никак не могли крепко ухватиться за пропитанную кровью ткань. Когда это удалось, она подтянула Мейлин к краю.

— Из-за тебя все! Дура никчемная, — зло прошипела она, — ты должна была просто сидеть в углу и не мешать мне! Дура.

Резко дернув за подол, она выволокла бесчувственную Мей на нижнюю ступень и перевернула на спину.

Уже было не разобрать, где ритуальная кровь, а где собственная, обгоревшая до мяса кожа.

— Фу! Уродина! — нервно засмеялась Светлина. — Так тебе и надо!

Она храбрилась, но внутри содрогалась. И вовсе не от содеянного, а от того, что девочки правы. Если Барнетта узнает о случившемся, то смерть – сказкой покажется.

Вскоре вернулись бледные перепуганные подруги. Милли прижимала к груди тяжелый мужской плащ, подбитый волчьим мехом, а у Роны в руках шелестел сверток с новыми свечами.

— Давайте живее!

Гости веселились, и Барнетта ни за что не оставит их без хозяйского внимания, так что время у них было.

Светлина вырвала у Милли плащ и сама стелила его на ступенях.

— Берите ее за ноги.

— Я не могу!

— Я тоже!

— То же мне неженки! Живо давайте!

— Почему мы должны мараться в этом, это ты во всем виновата!

Она зло сверкнула глазами на слабых подруг:

— Потому что одна я на дно не пойду. Если Барнетта решит наказать – я вас с собой утащу. Поняли?!

Угроза возымела действие.

Давясь следами и отвращением, Рона взяла за одну ногу, Милли за другую, а сама Светлина ухватилась за руки.

— На счет три. Раз. Два, три, — хрипло командовала она.

Когда бесчувственно тело перекинули на плащ раздался тихий, едва уловимый стон.

— Она еще живая?! — Рона испуганно отпрянула.

— Да какая разница! — Светлина запахнула полы и перевязала ремнем, чтобы не распахнулось.

— И куда мы ее денем? Наверху полно людей, кто-нибудь да заметит!

Тяжело дыша, она сжала виски пальцами. От страха раскалывалась голова. Надо было как-то успокоиться, взять себя в руки, решить эту досадную проблему, возникшую из-за мерзкой Мейлин.

— Есть старый тоннель, который ведет в лес. Вынесем ее туда и оставим. С таким бураном ее мигом занесет, а по весне, когда оттает – звери доберутся.

— Там холодно!

— Потерпишь! Ну что встали, как рыбы дохлые, помогайте.

Втроем они потащили Мей вверх по лестнице. Тяжелая неудобная ноша то и дело выскальзывала из рук и норовила скатиться вниз, но они продолжали ее тащить, пока не достигли площадки, с которой на север уходил низкий, темный тоннель. Пришлось даже драгоценную свечу тратить, чтобы осветить себе путь, а то, чего доброго, и плечи ободрать можно!

Тащили они долго, меняясь местами – то одна впереди, то вторая, то третья. Запыхались ужасно. Измучились, а конца тоннеля все не было.

— Может, тут бросим, — простонала Милли, когда после очередного поворота снова не увидели ничего кроме старой каменной кладки стен, — я устала.

— Дурь не говори. А что, если ли хозяйка ее почувствует? Нет уж, надо на улицу выносить, за защитный круг.

От усталости Рона расплакалась:

— Из-за тебя все! Мы же говорили, что не надо использовать силу! Говорили!

— Ой, да заткнись уже, — Светлина нервно дернула плечами, — двигайтесь!

— А ты не затыкай нас! Если бы не твое желание выслужиться перед Барнеттой, мы бы в это не вляпались.

Когда впереди забрезжил призрачный свет девушки уже напрочь переругались и ненавидели друг друга так люто, что еще немного и сцепились бы. Только страх перед старшей ведьмой не позволял им это сделать – если она узнает, что они натворили, то станет разбираться, кто прав, кто виноват – разделается со всеми.

Снаружи бушевала непогода. Лютый ветер бросался на скрюченные, раздетые фигурки и норовил повалить с ног, снег слепил глаза, забивался в рот и за шиворот.

— Все! Не могу больше! — простучала зубами Милли, — околею сейчас.

— Надо оставлять ее. Иначе нас самих сейчас заметет, — Рона поддержала ее.

Светлина не нашла, что возразить, потому что самой было жутко и холодно. Низкая громада замка с трудом угадывалась вдалеке по блеклым пятнам освещенных окон, едва различимых сквозь темную, непрерывно кружащую пелену.

— Сюда, давайте!

Они подтащили свою беспомощную ношу к двум соснам и оставили, а сами, проваливаясь чуть ли не по пояс в снегу, наперегонки бросились обратно.

Потому что страшно было. Потому что снежный ураган как живой бросался, пытаясь поглотить и утащить за собой в жуткий сумрак.

Им едва удалось найти провал тоннеля, ведущего обратно в замок. Их трясло, покрасневшие от холода пальцы едва сгибались, а обмороженные щеки нещадно калило, но расслабляться было некогда.

Потеряв свечу, они в потемках вернулись к ведьминскому алтарю, оттерли кровь со ступеней, заново расставили свечи и только после этого измученные и совершенно несчастные, покинули подземелье. Идея, которая изначально показалась такой прекрасной – обмануть жреца, выкрасть Мей и посадить под замок – в итоге обернулась настоящей катастрофой. Оставалось только надеяться, что Барнетта ничего не заметит и не поймет.

— Что ты натворила?!

Удар был такой силы, что Светлина не удержалась на ногах и упала, больно приложившись коленями о каменный пол. В носу что-то хрустнуло, и в рот хлынула соленая кровь. Рука у Барнетты была тяжелая, а уж когда она злилась и вовсе не контролировала силу.

— Простите, — прохрипела девушка, обеими руками закрывая разбитое лицо, — я не думала, что так все получится…

У стенки жались перепуганные Рона и Милли. Они даже дышали через раз, боясь, что гнев хозяйки перекинется на них.

— Ты вообще не способна думать! Бездарность, — Барнетта зло пнула острым носком праздничных туфель, а потом еще и придавила каблуком.

Светлина вскрикнула и залилась слезами пуще прежнего.

— Простите! Умоляю, простите!

— Кто просил вас соваться?! Кто?!

— Мы хотели сделать вам приятное и наказать эту выскочку…Мы просто хотели ее спрятать, сказать Верховному, что сбежала…

— Дуры! Непроходимые дуры! А ты самая большая дура!

Светлина измученно взглянула на подруг, ища поддержки, но те трусливо отворачивались.

Никчемные! Слабые! Так кричали, что на все готовы, лишь бы выслужиться перед старшей ведьмой, а теперь хвосты свои драные поджали и на нее все свалили. Предательницы!

— Как только додумалась до такого! — лютовала хозяйка.

— Если бы Мейлин не побежала, у нас бы все получилось. Мы бы вернули ее вам…

Снова удар. В этот раз хрустнуло где-то у ребер и больно простелило через всю грудь.

— У меня все было под контролем! Мей бы увезли из замка, как того и хотел жрец, а по дороге бы напали разбойники и всех перебили, а ее привезли ко мне по-тихому, и никто никогда бы не догадался! — опять удар.

Барнетта была в ярости. Столько сил потрачено, столько времени! И когда план уже был близок к завершению, такой неприятный сюрприз, устроенный своими же помощницами!

— Я эту девку чуть ли не с самого рождения пасла! С того самого момента, как провидица увидела, что быть ей женой дракона! Мать ее блаженную со свету сжила, за отца никчемного замуж вышла! Растила ее для своих целей! А вы убили ее! Дуры!

С ее пальцев сорвалась черная дымка и набросилась на Светлину. Та завизжала, надрывно, испуганно, отчаянно как загнанный зверь, который попал в капкан.

Как больно и несправедливо…

— Мы же помочь хотели, не дать этой мерзавке улизнуть у вас из-под носа. Кто же знал, что она такая неуклюжая, что начнет скакать по лестнице и упадет.

Рона и Милли отчаянно пытались слиться со стеной, оставив ее одну разбираться с гневом Барнетты.

Как ведьма узнала о случившемся – они так и не поняли. Она просто примчалась к потайному входу как раз в тот момент, когда они покидали подземелье. Загнала их обратно и спустила с цепи свою черную ярость.

Под страхом смерти пришлось признаться, что Мей больше нет и что они выкинули ее из замка, пытаясь замести следы. В одном соврали – сказали, что она споткнулась и упала, сломав себе шею на крутых ступенях. Узнай Барнетта про опороченную купель – сломанным носом не обошлось бы.

— Мы хотели помочь…

Светлина упорно говорила «мы», отказываясь принимать всю вину на себя. Она и так больше всех сделала! Придумала план, заманила девку в западню, обездвижила ее и на своем горбу притащила в подземелье! Если бы Милли и Рона не блеяли как овцы, а помогали нормально, то все бы получилось! И ей бы не пришлось сейчас корчится на полу, захлебываясь собственной кровью.

— Помочь, значит? — недобро ухмыльнулась Барнетта, — ну что ж, поможешь. Жрец не должен узнать, что Мей сдохла. Он не поверит, что это был несчастный случай и заподозрит меня или мою дочку. А нам этого не надо.

Она неспешно подтянула рукава и присела рядом с постанывающей Светлиной:

— Придется тебе отдуваться, раз ты все это затеяла, — с этими словами она впилась скрюченными в лицо свой помощнице: — Заменишь Мей, пока жрец здесь! И покинешь замок вместо нее, чтобы он ничего не заподозрил!

Полный боли крик многократно усилился эхом, отраженным от равнодушных каменных стен. Когти ведьмы впивались все глубже, уродовали, раздирая плоть до костей.

Лицо Светлины менялось. Скулы стали выше и острее, глаза больше и зеленее, а губы налились сочным цветом. Только все это обманом было, мороком, после которого останется лишь обезображенное лицо, испещренное страшными шрамами и незаживающими ранами.

Светлина знала об этом и кричала не только от боли. Ее разрывал страх и отчаяние, а еще ненависть. Лютая, всепоглощающая, черная. Она ненавидела Мейлин, из-за которой все это случилось. Ненавидела никчемных подруг, оставивших ее на растерзание старшей ведьме. Ненавидела саму ведьму, после чьей темной магии уже не будет пути обратно.

Всех ненавидела.

Когда все было закончено, Барнетта оттолкнула ее от себя и приказала оставшимся двум помощницам:

— Отвести ее в комнату Мейлин, переодеть в одежду Мейлин. И глаз не спускать. Любая ошибка – и окажетесь на ее месте. Поняли?

— Да-да, — девушки испуганно закивали.

— А ты, — ведьма снова обратилась к Светлине, — будешь молчать. Если встретишь жреца — взгляда на него не поднимешь! А если он спросит что-то, скажешь, что готова ехать на чужбину. Не разочаруй меня, иначе будет еще больнее.

Рона и Милли подхватили измученную подругу и поволокли ее наверх. Каждое их прикосновение причиняло жуткую боль. Лишь с виду она была целой и невредимой, а внутри все корчилось в агонии. Ведьмин морок не вылечил ни сломанный нос, не разбитые в мясо губы, ни ребра. Он просто прикрыл их красивым образом, а на деле – уродовал с каждой секундой все сильнее.

Бывшие подруги молча притащили ее в покои Мей, силой переодели и бросили на разоренную их же руками кровать.

Она лежала, не в силах подняться. Мычала, не в силах кричать. Задыхалась, чувствуя, как раны от когтей ведьмы все сильнее прорастали вглубь плоти, как от ее собственного лица, красоты и жизни ничего не остается.

А в главном зале замка Родери по-прежнему пировали и веселились гости, празднуя свадьбу дракона и его Истинной.

Первый раз ему поплохело еще за столом, когда гости соревновались в красноречии, поздравляя молодых. Кругом хмельные раскрасневшиеся лица, довольные до визга голоса, музыка, а он ничего не слышал. Оглох и ослеп от боли, которая опалила огненным ураганом. Даже вдохнуть не мог, только ухватился за край стола, так что старое дерево надсадно заскрипело под его напором. Однако никто не заметил, как он побледнел. Даже невеста не увидела ничего странного, хотя сидела бок о бок рядом с ним.

Потом боль схлынула, оставив после себя дикую слабость, дрожь и холодную испарину на горячем любу. Шейн с трудом перевел дух, украдкой провел ладонью по взмокшим волосам и прохладно улыбнулся очередному поздравителю. Что это был за приступ – он так и не понял, но понадеялся, что такого больше не повториться.

Однако боль вернулась снова, когда они с Ханной уже подходили к покоям, в которых наконец должна была состояться их первая ночь.

Перед глазами потемнело и за ребрами, там, где уже который день неспокойно билось сердце, разгорелось дикое пламя. Будто кто-то вогнал раскаленный штырь прямо в плоть и безжалостно провернул, наслаждаясь чужими мучениями.

Дракона повело. В этот раз он покачнулся и едва успел привалиться к стене, иначе бы упал.

— Шейн! — испуганно охнула Ханна, — что с тобой?!

Она подскочила к нему и, чуть не плача, принялась обнимать, гладить, взволнованно заглядывая в светлые глаза.

— Шейн! Любимый! Ты пугаешь меня!

Он молчал. Стоял, опустив голову и прижимая руку к ребрам слева. К тому самому месту, которое корчилось в агонии, сокращаясь с каждым ударом неведомой хвори.

— Шейн!

— Все хорошо, — наконец, ему удалось разогнуться. Хриплое дыхание с трудом вырывалось из могучей груди, во взоре все еще плясали отголоски боли, — все хорошо.

Она обхватила ладонями его осунувшееся лицо и всматривалась, не скрывая тревоги:

— С тобой все в порядке?

Такая красивая, такая нежная, такая желанная…

— Не обращай внимания, — улыбнулся Шейн, перехватывая ее хрупкое запястье и прижимаясь к нему губами, — ваше вино слишком крепкое… А может, я просто охмелел от того, что ты рядом.

Она смущенно покраснела и потупила взор:

— Мой муж считает меня красивой?

— Твой муж считает тебя самой прекрасной, — не задумываясь, ответил он.

Только когда легко подхватил Истинную на руки, чтобы перенести через порог супружеских покоев, перед глазами на миг полыхнул образ другой девушки. Той, что разочаровала своим коварным обманом и вызывала в душе холодную ярость.

И будто шепот раздался:

— Не прощу. Никогда.

Он напрягся, но Ханна, как ни в чем не бывало, продолжала улыбаться и смотреть на него сияющим взором. Никакого шепота она не слышала.

Шейн скрипнул зубами и отмахнулся от навязчивого образа. Видать, вино и правда оказалось хмельным.

Ни в чьем прощении он не нуждался. А никчемное прошлое, пусть останется в прошлом. Там ему самое место.

Толкнув дверь, он перенес сияющую невесту через порог. Эта ночь принадлежала только им, и он не позволит ее омрачить ни образам, ни воспоминаниям.

Побросав лопаты, жители города сидели по домам и ждали, когда стихия смилостивится над ними и утихнет.

Однако вьюга продолжала яриться. Она занесла двор замка, дорогу ведущую от него вниз к подножью холма, где раскинулась широкая деревня. От улиц остались лишь контуры, обозначенные заостренными верхушками заборов, сами дома были засыпаны по окна.

Сразу за деревней начиналось снежное поле. Сквозь белую пелену оно казалось бесконечным, и где-то вдалеке с трудом угадывалась темная линия Хмурого Леса.

Сам лес встретил непогоду смиренно. Сосны великаны постанывали под порывами ветра, хрупкие осины звенели от холода, а ели покорно опустили мохнатые лапы, придавленные тяжелыми снежными шапками.

Ни зверье, ни птицы не покидали насиженных мест. Волки прятались в своем логове в овраге на северной стороне, лисы свернулись в теплой норе, прикрывая носы пушистыми хвостами, а белки так и вовсе сбились в один рыжий ком, задремав в глубоком дупле старого дуба.

Все затаились.

И только одно живое существо неспешно пробиралось между деревьев. Старый тулуп укрывал скрюченную фигуру до колен, ватные штаны защищали от холода, а снегоступы, сделанные из хвойных лап, не давали проваливаться в сугробы.

Тяжело вздыхая и охая, старая Бри брела вперед, безуспешно прикрываясь от колючего снега. Ее седые волосы, выбившиеся из-под серой вязанной шапки, заиндевели вокруг лица, нос покраснел, а щеки, казалось, и вовсе промерзли насквозь. И все-таки она шла. Останавливалась через каждый десяток шагов, прислушиваясь, присматриваясь к одной лишь ей заметным символам, а потом шагала дальше, послушная неведомым голосам.

Это они выгнали ее из теплой избушки, в которой уютно потрескивал очаг и пахло можжевеловой настойкой, и отправили на окраину Хмурого Леса. В ту его часть, которую старая Бри предпочитала обходить десятой дорогой. Слишком близко к оскверненному замку…

И вот она здесь. Меж двух слабых сосен, сиротливо жмущихся друг к другу. Кругом лишь снег, сумрак и угрюмое завывание ледяного ветра.

И все же старая Бри чувствовала, что она здесь не одна. Длинной палкой, которая верно служила во время прогулок по лесу, она принялась прощупывать ближайшие сугробы, и в одном из них наткнулась на что-то твердое.

Тогда, опустившись на колени, она принялась разгребать снег, и вскоре увидела темный край походного плаща. Потянула за него, но он не поддался – почему-то был слишком тяжелым. И лишь раскопав еще больше Бри поняла почему.

В плащ был кто-то завернут. Кто-то уже ступивший одной ногой за теневую грань. Серебристая паутина жизни была столь блеклой, что ее едва удавалось рассмотреть.

— Потерпи, милый, потерпи, — тихо запричитала старуха, — я помогу.

Старой Бри пришлось непросто.

Пока она раскапывала голову, снег норовил заново засыпать ноги. Тяжелые меховые варежки то и дело норовили сползти с рук, а поясница, давно уже отвыкшая от таких наклонов, предательски ныла.

Однако женщине не остановилась. Она разгребла свою страшную находку, потом вытащила из кармана моток веревки, который всегда носила с собой на непредвиденный случай. Один конец обмотала себе вокруг талии, второй привязала к петле на черном плаще. Потом смахнула с указательного пальца одной ей видимую белесую нить и пустила ее по веревке, чтобы своими силами поддержать бедолагу, попавшего в беду.

Самым сложным оказалось сдвинуть неудобную ношу с просиженного места, но Бри справилась, сделала первый шаг и пошла дальше, тяжело опираясь на свою палку.

Будь она помоложе, дело бы шло быстрее, но возраст давно вступил в свои права и диктовал как ей жить. Кряхтя и охая, она пробиралась по заснеженному лесу к избушке, затаившейся вдали от проторенных троп. Когда ветер швырял в лицо грозди колючего снега, Бри неуклюже отворачивалась и ворчала:

— Да уймись уже, окаянный.

К кому она обращалась, никто не знал. Даже она сама.

Спустя час, а может и того больше, далеко впереди замаячил рыжий огонек свечи, оставленной в окне избы. К этому времени Бри совсем выдохлась. Ее бледные, выцветшие от прожитых лет глаза, слезились. А ноги так и вовсе через раз опасно подгибались.

И все-таки она дошла. У просевшего крыльца скинула с себя веревку, кое-как разогнулась и потерла онемевшую спину.

— Стара я для таких походов, ох и стара.

После этого зашла внутрь и спустя пару минут вернулась с жесткой плетеной циновкой. Примостив ее на ступенях, Бри ухватилась за покрытый наледью и сосульками лохматый воротник и втащила свою находку сначала на крыльцо, а потом и через порог.

В маленьком домике было тепло и тесно. Снег, который Бри смела возле дверей, моментально превратился в лужу. Бросив на нее тряпку, хозяйка протащила тяжелый куль дальше в единственную комнату, которая одновременно служила и кухней, и гостиной, и спальней, и из последних сил взгромоздила его на скрипучую лежанку, после чего тяжело плюхнулась на стул, ухватила со стала жестяную кружку и сделала несколько жадных глотков.

Устала…

Но с усталостью можно жить, а вот ее бесчувственный гость был совсем плох. Поэтому она с кряхтением поднялась, повесила тулуп на гвоздь в входа, туда же отправила тяжелые штаны, нахватавшие в себя снега, а затем вернулась к лежанке.

Старые пальцы не смогли справиться с узлом на стянутых завязках, поэтому пришлось их обрезать. После этого она аккуратно отогнула одну полу плаща, потом вторую, и увидев, что внутри, сдавленно охнула.

— Так ты девочка… Бедная… Как же тебя так угораздило…, — старуха склонилась ниже и повела длинным, красным с улицы, носом.

От тепла запахли постепенно просыпались. В доме повеяло паленым, чужой кровью, и той особой горечью, которую старая Бри не спутала бы ни с чем.

— Ведьма, значит, постаралась.

Глядя на лежащее перед ней бесчувственное, обгоревшее тело, покрытое коркой запекшейся крови, хозяйка тяжко вздохнула и покачала головой. Она много в своей жизни повидала и могла точно сказать, когда у больного был шанс выкарабкаться. У девчонки таких шансов почти не было:

— Места ведь живого нет. Как только жива еще…

Милостивее бы было прекратить мучения, но кто она такая, чтобы распоряжаться чужой жизнью?

Вместо того, чтобы предаваться сомнениям она сходила на улицу, набрала снега в старое ведро с оплавленной ручкой и поставила его на огонь, чтобы натопить воды, потом достала из старенького комода мешочки с травами и несколько пузырьков с редкими порошками. Каждый из них стоил как половина замка Родери, но разве сейчас цена имела значение?

Она разложила их на столе, достала из потайной ниши за очагом серебряный нож в кожаной, заскорузлой от времени оплетке, и принялась тихонько нашептывать слова, известные ей одной.

Не торопясь и не смолкая, она добавляла в ведро то один ингредиент, то другой. То окунала метелочку из лаванды, то неспешно сыпала крупицы порошка, перетирая их морщинистыми пальцами. После каждой добавки перемешивала содержимое деревянной ложкой, ей же набирала немного отвара и, подув, подносила к губам пострадавшей.

Что-то попадало внутрь, что-то просто стекало по растрескавшейся коже.

Зелье становилось то прозрачным, как слеза ребенка, то черным, будто сердце тьмы. Иногда оно пахло фиалками, а иногда Бри приходилось открывать окна, чтобы выветрить едкий запах серы.

Когда все ингредиенты были смешаны, она вынесла ведро на улицу и, прикрыв деревянной крышкой, поставила на снег, чтобы охладить содержимое. А сама тем временем вернулась в дом, взяла ножницы с изогнутыми ручками и принялась состригать прилипшую, расплавленную ткань.

Иногда бедняжка едва заметно шевелилась, и тогда Бри склонялась ниже и тихо шептала:

— Ты лучше спи, милая. Спи. Не надо тебе просыпаться. Тут плохо.

И девушка затихала.

Бри полностью ее раздела, собрала перепачканные сажей и кровью ошметки и вынесла их из дома, а вернулась уже с остывшим ведром. Достала все простыни, что имела, изрезала их на лоскуты и, хорошенько промочив отваром, с ног до головы обложила ими пострадавшую.

А потом просидела с ней всю ночь, повторяя заветные слова и наговоры, по капле сцеживая неподатливую силу в растерзанное тело и уговаривая капризных богов пощадить несчастное создание.

Миновала почти неделя.

В избушке стоял тяжелый запах болезни и смерти. Она коварно заглядывала в окно, нашептывала свои страшные сказки в дымоходе, сливалась с воем непогоды и царапала когтями по крыше.

Старая Бри по-прежнему меняла бинты, пропитанные целебным отваром, но все чаще хмурилась, думая о том, что милосерднее было бы позволить бедняжке умереть.

С того момента, как та оказалась на низкой лежанке в темной избе, ее глаза ни разу не открылись. Стоило ей подняться на поверхность и начать тревожно постанывать, как старуха капала на потрескавшиеся губы отвар синего папоротника, снова погружая ее в сон без боли и страданий.

Но это ведь не могло продолжаться вечно…

Надо отпускать…

На седьмой день она убрала изрядно опустевшую склянку с целительным порошком обратно в комод.

— Отдыхай, девочка. Я больше не стану тебя мучить, — со слезами на глазах прошептала Бри. — Мне не по силам залечить твои раны.

Если бы это был просто огонь, она бы справилась, но ведьмин отпечаток проникал все глубже, мешая лекарственным зельям и обрядам.

— Спи.

Однако утром, когда старуха поднялась со своей скрипящей кровати, девушка была еще жива. Как и к вечеру. Как и на следующий день. Ее состояние не улучшалось, но и не становилось хуже.

Глядя на искореженное тело, Бри все больше недоумевала. Как ей удавалось держаться? Откуда она черпала столько сил, чтобы удержаться по эту сторону грани.

Что-то держало ее здесь. Или кто-то?

Она не знала ответа на этот вопрос. Все, что ей оставалось — это менять бинты, варить зелье для сна, да приносить молитвы богам, чтобы пощадили.

На десятый день в избе стало совсем тяжко дышать. Плотный травяной дурман смешивался со сладковатым запахом больной плоти и горечью пота.

Бри задыхалась. Проветрить бы, но ее гостья была так слаба, что любой сквозняк мог стать фатальным. Поэтому, когда не надо было ухаживать за пострадавшей, она выходила на крыльцо и слепо смотрела в снежный буран. Столько времени прошло, а он все не утихал, продолжал засыпать лес и ее скромное жилище.

Она даже не пыталась расчищать тропу до сарая, стоящего чуть поодаль. Зачем? Все равно через час заметет все усилия.

На ее памяти еще не было такой непогоды – отчаянно злой, неукротимой, полной скрытой боли. Она будто требовала чего-то и ждала, но старая женщина никак не могла понять чего.

— Что же тебя так разозлило? — горько спрашивала она, подставляя морщинистое, обветренное лицо по порывы колючего ветра, — кого ты хочешь наказать?

Ответа снова не было.

Тогда, в очередной раз набрав снега в ведро, она вернулась в дом. Сняла с веревки постиранные бинты и, пока вода грелась, принялась сворачивать их в небольшие рулончики.

Потом взяла сдувшиеся мешочки с травами. За эти дни она потратила столько запасов, что хватило бы на всю зиму. Но Бри не жалела. Зачем же еще запасать, если не для лечения и облегчения мук?

Зелье тихо булькало на огне, а она стала аккуратно снимать с больной старые побуревшие от сукровицы бинты. И хотя она постоянно следила за их влажностью, местами они все-таки присыхали.

— Потерпи, я аккуратно, — по привычке ласково говорила Бри, прекрасно зная, что ее не слышат.

Осторожно подцепив краешек, она потянула бинт, но тот не поддался, опасно потянув за собой корку.

— Погоди, сейчас размочу.

Бри отошла к столу. Налила в жестяную миску теплой воды и двинулась обратно, но старые глаза подвели. Не заметила она, как из-под лежанки выкатился клубок серой колючей пряжи и споткнулась.

Миска улетела в сторону, а сама Бри повалилась на лежанку и со всего маха ухватила за обожженную ногу. Гостья едва заметно дрогнула и застонала от боли.

— Ох, прости! Дура я старая, никчемная. Прости, прости! — поспешно отдернув руку, Бри с трудом поднялась с колен и склонилась над пострадавшей, — ой, дура! Натворила дел. Да что же это…да как же…

От ее удара почерневшая кожа треснула и сползла в сторону, обнажая алую плоть. Потекла кровь.

Бри заплакала.

— Прости, — и попыталась вернуть все на место, прикрыть страшную рану, но делала только хуже.

Стоило тронуть в одном месте, как расползалось в другом. Будто достигнув своего предела корка начала трескаться и кровоточить. Бедняжка стонала все громче, и этот стон смешивался с воем вьюги за окном.

Старуха сделала еще одну попытку прикрыть рану, но свезла еще больше:

— А это еще что…

Склонившись еще ниже, она уставилась на пятачок гладкой кожи, показавшийся из-под обгорелого месива.

Решив, что ей показалось, она сморгнула пару раз. Но нет, светлое пятно осталось на месте. Тогда она аккуратно прикоснулась кривым пальцем к нему и повела из стороны в сторону. Так и есть, кожа…

Под всем этим кожа!!!

В этот момент избушка содрогнулась от лютого удара ветра. От испуга Бри охнула и, обернувшись, увидела, как острые снежные иглы лупили по мутному стеклу, будто пытаясь прорваться внутрь.

Действуя скорее по наитию, чем осмысленно, старуха распахнула настежь все окна, запуская злую вьюгу в дом. Потом взяла таз, в котором обычно стирала грязные бинты, и поставила его рядом с лежанкой.

— Будет больно.

В этом она не сомневалась, как и в том, что сейчас не нужны ни зелья, погружающие в сон, ни целебные отвары. Они будут только мешать. Откуда пришла такая уверенность Бри не знала, она просто подчинилась силе, ведущей ее, и приступила к работе.

Кусок за куском она снимала обгоревшую плоть и бросала окровавленные ошметки в таз. Девушка не открывала глаз, но мычала под ее руками все сильнее.

— Терпи, милая, терпи.

Бри взяла тряпицу и принялась стирать ошметки широкими движениями. По рукам, ногам, животу, бедрам. Шея, лицо, голова. Не пропуская ни сантиметра, ни останавливаясь. Чувствуя, как ее собственная сила хлещет через пальцы, утекая из старого тела. Не через хрупкую ниточку, которую она обычно распускала, чтобы поддержать больных, а через широкую паутину, расползающуюся по всему телу. Попыталась разорвать ее и не смогла…

Ветер ярился над ними, нетерпеливо швыряя охапки снега и утягивая последнее тепло. Дом наполнился запахом крови, болью, стонами, которые под конец перешли в надсадный хриплый крик.

Под старческими руками пострадавшая билась в агонии, хрипела, умоляя остановиться.

— Нельзя! Терпи! — Бри чувствовала, что ни в ком случае нельзя останавливаться, надо довести дело до конца. Ее старые руки были уже по локоть в крови, как и длинные седые волосы, выбившиеся из неаккуратного узла. Бри не обращала на это внимания. Это все пустое, главное очистить девчонку.

— Еще немного. Терпи. Терпи!

Крик перешел в истошный визг. И вместе с этим визгом по крыше побежала трещина, раскрытые окна хлопнули ставнями, а скрипучая входная дверь едва не слетела с петель. Из дымохода обратно в дом вырвались черные клубы сажи, но тут же разлетелись от удара ветра.

Дом стонал, дрожал, надрывно скрипел и плакал под натиском диких сил, а старая Бри продолжала свое дело, прекрасно понимая, что эту непогоду ей не пережить.

Когда все было закончено, она тяжело провела ладонью по лбу, смахивая капли горького пота, и только потом поняла, что измазала лицо кровью.

— Старая дура, — криво усмехнулась она. Ей не хватало дыхания и от слабости в натруженных ногах, вело из стороны в сторону.

Хотелось прямо сейчас лечь на пол, закрыть глаза и заснуть, но она заставила себя поднять таз, до середины наполненный красным месивом и вынесла его на улицу.

Снаружи было пасмурно и крупными хлопьями падал снег, но вьюга больше не лютовала и не бросалась, вместо этого тихо ворчала, лишь изредка напоминая о себе.

— Успокоилась? — прокаркала Бри. В горло будто насыпали раскаленного песка, и каждый вдох наждачкой проходился по легким. — Успокоилась…

Выплеснув ошметки сбоку от крыльца, она задумалась на мгновение, а потом отправила туда же и сам таз. Кому он больно нужен?

Уже возвращаясь в дом, она заметила на стенах белую вязь морозной паутины. Она была и на крыше, и между балясин на периллах, и трепыхалась на козырьке крыльца.

— Это еще что? — Бри прикоснулась к ближайшей ниточке. В тот же момент раздался тихий треск и ее ударило колючим разрядом, — эх ты ж…

Чистая магия. Странная, незнакомая.

Паутина будто услышала ее слова и двинулась навстречу, плавно переползая по стенам. Старуха осенила себя защитным знаком и поспешила внутрь, плотно прикрыв за собой дверь.

В доме царил полный развал – разбросанные ветром вещи, сажа из дымохода, красные разводы на полу. На лежанке спала девушка, тоже перепачканная с ног до головы, но …здоровая.

Бри постояла над ней, всматриваясь в тонкие черты лица, потом прикоснулась по привычке пытаясь оценить состояние, и не смогла. Собственный силы, которые были от рождения, оставили ее.

Тихо вздохнув, Бри прикрыла гостью краем плаща и принялась за уборку. Времени на что-то большее у нее не осталось.