Сертификат на счастье

Вера открыла глаза. Будильник должен был сработать через три минуты. Пять лет гражданского брака научили её этому трюку. Если не проснуться самой, можно потерять одеяло, место на кровати и остатки самооценки до завтрака.

Денис спал рядом. Руки в стороны, ноги врастопырку, одеяло намотано на него так, будто он готовился к шторму в одиночку. Восемьдесят процентов кровати занято. Интересно, есть шкала измерения любви по тому, сколько места ты занимаешь? У них с Денисом твердая отметка «терпимо, но неудачно припарковался».

Вера осторожно вытянула угол одеяла, зажала между коленями. Денис во сне перевернулся, накрыл её рукой и довольно вздохнул. Рука тяжелая, теплая, пахнет вчерашним пивом и безмятежностью. Лежит как памятник самому себе. Памятник надо обходить.

Вера аккуратно выскользнула, поставила ноги на пол. Бесшумно, на цыпочках, пробралась на кухню. Партизанка в собственном доме. Спецназ по выживанию в гражданском браке.

Кухня встретила привычной картиной: вчерашняя посуда в раковине, крошки на столе, на плите засохшее пятно от кетчупа. Денис вчера ужинал и смотрел футбол. Пятно образовалось, видимо, в момент особенно напряженного гола.

Вера вздохнула, закатала рукава халата. Включила воду. Ледяная, пальцы коченеют. Она терла тарелки, смотрела, как смывается жир, и думала о том, что могло бы быть, если бы она вышла замуж за другого. За того, кто моет за собой посуду. Или хотя бы доносит тарелку до посудомойки.

Рядом заурчала кофемашина. Гул пробил утреннюю тишину. Вера замерла, прислушиваясь: не проснулся ли? Нет, Денису хоть из пушки стреляй.

Кофе капал в чашку, пар поднимался к потолку. Посуда мылась, тарелка за тарелкой, чашка за чашкой. Микроволновка пискнула — оладьи готовы. Вера достала их, переложила на тарелку. Вчерашние, но пахнут вкусно.

Она чувствовала себя капитаном корабля, который в одиночку ведет судно, пока команда дрыхнет в каютах. Только вот судно называется «Семья», а зарплату выдают любовью. Инфляция любви в этом году высокая.

Пошла в ванную, умылась. Посмотрела на себя в зеркало: глаза сонные, волосы торчат, на щеке след от подушки. Через час ей выходить, а выглядит так, будто не спала неделю. Надо будет замазывать, тонировать, красить. Опять.

В стиральной машине обнаружились трусы Дениса. Чистые, уже высохшие, но торчат из барабана, как белый флаг капитуляции перед бытом. Вера их вчера не клала. Значит, Денис стирал сам? Или просто бросил грязные, а они каким-то чудом оказались в машинке? Второе вероятнее.

Она повесила их сушиться на батарею. Наткнулась взглядом на вешалку с костюмом. Пусто. Точно. Он же просил забрать из химчистки. Вчера. Она забыла? Нет, он не сказал. Сказал бы — она бы запомнила. Она помнит дни рождения всех его родственников, размер его обуви, сорт пива, которое он любит. Если бы он сказал про химчистку, она бы запомнила.

Глубокий вдох. Выдох. Раз, два, три, четыре, пять. Обычно помогает.

Она вернулась на кухню, налила кофе. Сделала глоток. Горячий, крепкий, правильный. Хоть что-то в этом мире правильно.

Вспомнила вчерашний вечер. Денис пришел с работы, бросил ботинки посреди прихожей, плюхнулся в кресло и включил танчики. Она спросила, как прошел день. «Нормально», — ответил он, не отрываясь от экрана. Она спросила, что хочет на ужин. «Что-нибудь». Она спросила, помнит ли он, что завтра Восьмое марта. «Конечно помню», — сказал он и продолжил стрелять.

Вот и всё «конечно».

Вера допила кофе, пошла будить Дениса. В спальне пахло сном и покоем. Она села на край кровати, поцеловала его в теплое плечо.

Денис замычал, не открывая глаз.

— М-м-м? Оладьи?

— Оладьи, — шепнула Вера.

Он приоткрыл один глаз, сонный, мутный.

— Ты моя богиня.

И закрыл глаз обратно. Провалился обратно в сон, оставив Веру сидеть с этим «богиня» в голове.

Богиня. Которая моет посуду, стирает трусы, разогревает оладьи и через час повезет костюм в химчистку. Олимпийские боги отдыхают. Зевс вообще никогда посуду не мыл, Афродита трусы не стирала, а Афина, говорят, даже готовить не умела.

Вера улыбнулась. Раздражение ушло, растворилось где-то между «богиней» и запахом кофе. Наверное, это и есть любовь. Когда тебя называют богиней за завтрак, который ты разогрела в микроволновке.

Она встала, поправила халат. Пошла в душ. Впереди долгий день. Химчистка, супермаркет, оливки для Ирины Валентиновны, орхидеи для жены начальника, работа, вечером ужин со свекровью. А Денис будет в танчиках. И в бане. И вообще отдыхать.

Ну и ладно. Зато она богиня.

В химчистку Вера заехала по пути. Ровно в 8:45, как и планировала. До супермаркета еще полчаса, до работы час, всё успевает.

Очередь внутри оказалась из пяти женщин. Все с одинаковым выражением лица: смесь обреченности и святости. Жены. Помощницы. Те, кто знает точный размер пиджака мужа и температуру глажки его рубашек. Молчаливое сестринство по несчастью.

Перед Верой дама средних лет скандалила из-за пятна. Пятно на пиджаке мужа, въевшееся, подозрительно красное, размером с кулак. Сотрудница химчистки разводила руками: не гарантируем, может остаться, зачем приносили такое сложное. Дама взорвалась:

— Это не пятно! Это следы его души! Он на этой презентации полгода жизни оставил! Я требую переделать!

Вера посмотрела на свой костюм. Пятен нет, душа Дениса, видимо, чиста. Или он просто не носит душу на работу.

Она проверила карманы, воротник, манжеты. Идеально. Ни пылинки, ни соринки. Выдохнула. Один пункт в списке вычеркнут.

Дама впереди продолжала скандалить. Вера слушала краем уха и думала о том, сколько таких же жён стоит в очередях по всему городу. Сколько женщин сейчас проверяют мужнины пиджаки, мужнины рубашки, мужнины носки. Интересно, кто-нибудь проверяет их самих?

Взяла чек, забрала костюм, вышла на улицу. Села в машину. Теперь супермаркет. И оливки. Греческие, без косточки. Ирина Валентиновна будет проверять, это не обсуждается.

Выехала со стоянки, влилась в поток. По дороге зазвонил телефон. Начальник. Вера нажала громкую связь. Одной рукой держала руль, другой листала список покупок, коленкой придерживала сумку, которая всё время падала.

— Верочка, извините, что в праздник, — голос Ивана Петровича бодр, будто он только что выпил эспрессо и готов свернуть горы. — Там с цветами для жены проблема. Она решила, что хочет не розы, а орхидеи. Фаленопсис. Белый, но с розовой серединкой. Нежной. Очень нежной. До обеда надо, иначе я труп. Выручайте!

Вера слушала и краем глаза ловила знак «Пешеходный переход». Затормозила. Пропустила бабушку с тележкой. Бабушка переходила медленно, шаркала ногами, оглядывалась на машины. Вера ждала.

— Хорошо, Иван Петрович, — сказала она. — Найду.

Положила трубку. В машине тишина, только шум мотора. Бабушка наконец доползла до тротуара. Вера нажала на газ.

Почему она сказала «хорошо»? Почему не «нет»? Почему она должна искать орхидеи с розовой серединкой в праздничный день, когда её парень спит дома и видит десятый сон про оладьи?

Потому что она удобная. Удобная Вера. Помощница. Девочка на побегушках. Филолог, который ищет орхидеи, потому что не умеет отказывать.

Супермаркет встретил предпраздничным адом. Очереди в кассу по десять человек, тележки сталкиваются в проходах, дети орут, требуя шоколадок. Старушки с авоськами сражаются за гречку, как за место под солнцем. Мужчины с затравленными лицами бродят между стеллажами, тыкают в списки в телефонах. Жены прислали задания, и эти задания написаны на неизвестном языке.

Вера взяла тележку, покатила к мясному отделу. Прорвалась сквозь толпу, встала у витрины. Стейки лежали ровными рядами: свинина, говядина, курица. Последняя упаковка хорошего стейка — одинокая, красивая, в самом углу. Рука сама схватила её, прижала к груди. Первобытная радость охотника-собирателя.

Теперь оливки.

Список составлен Ириной Валентиновной, мамой Дениса, женщиной, которая видит всё. Пункт пять: «Оливки без косточки, но не испанские, а греческие. Я всё вижу».

Вера подкатила к стеллажу с консервами. Банки с оливками занимали три полки. Она искала греческие пятнадцать минут. Испанские есть, итальянские есть, даже какие-то марокканские в масле с травами. Греческих — нет.

Прошлась вдоль стеллажа еще раз. Вглядывалась в каждую этикетку. Испания, Италия, Марокко, снова Испания. Греции не было.

Высоко на верхней полке, почти под потолком, стояла банка. Одна. Этикетка сине-белая, флаг Греции, надпись «Kalamata». Греческие. Без косточки.

Вера посмотрела на банку. До банки не достать. Она огляделась в поисках работника зала. Никого. Попыталась дотянуться рукой — сантиметров двадцать не хватает. Взяла стул из-за примерочной зоны, притащила к стеллажу. Забралась. Стул шатался, ножка скользила по кафелю. Вера балансировала, как канатоходец в цирке, тянулась к банке.

Рядом возник мужчина. Молча подошел, легко достал банку, протянул Вере, кивнул и ушел. Даже не улыбнулся. Просто помог и исчез.

Вера слезла со стула, посмотрела на банку. Греческие. Без косточки. Я всё вижу.

Она положила банку в тележку. В голове всплыл голос Ирины Валентиновны: «Я всё вижу». Интересно, видит ли она сейчас, как Вера стояла на шатком стуле, рискуя сломать шею, ради этих чертовых оливок? Видит ли она, как Вера уже неделю планирует это меню, как переживает, понравится ли ей? Вряд ли. Ирина Валентиновна видит только то, что хочет видеть. Например, что оливки не те.

Вера покатила тележку к кассе. В очереди стояла молча, смотрела на людей вокруг. Женщины с тележками, полными продуктов. Мужчины с цветами в целлофане. Дети с воздушными шариками. Праздник.

Кассирша пробивала покупки, улыбалась каждой клиентке, говорила «с наступающим». Вере тоже улыбнулась. Вера улыбнулась в ответ. Стейк, оливки, сыр, вино, зелень. Всё как надо.

Расплатилась, сложила пакеты, покатила тележку к машине. Солнце уже поднялось выше, стало теплее. Весна. Скоро настоящая весна, а не этот календарный март.

Вера загрузила пакеты в багажник, села за руль. Посмотрела на часы. 10:15. До работы еще пятнадцать минут, но она успевает. Всегда успевает.

А кто успевает для неё? Кто ищет для неё нужные вещи, стоит на шатких стульях, выслушивает свекровь, размораживает оладьи по утрам?

Ответа не было. Вера завела машину и поехала в офис.

В офис Вера зашла с пакетами. Продукты, химчистка, сумочка, ежедневник — она тащила на себе всё сразу. Пять лет работы в этом месте научили её носить по три сумки одновременно и не жаловаться.

Коллеги проводили взглядами. Женщины смотрели с завистью: они думали, что Вера уже отпросилась праздновать. Она не отпросилась. Мужчины смотрели равнодушно: у них свои заботы, свои жизни, свои сертификаты на блендеры.

Вера прошла к своему столу, сгрузила пакеты вниз. На столе высилась гора бумаг. Кто-то явно решил, что её отсутствие с утра — отличный повод скинуть всю работу на неё.

Сверху лежал стикер от начальника. Ярко-желтый, кричащий, как сигнал SOS: «Верочка, зайди! Срочно! Вопрос жизни и смерти!»

Вера вздохнула. Вопросы жизни и смерти случались у Ивана Петровича каждую неделю. Обычно это значило, что у него кончился кофе или сдвинулись цифры в отчете. Иногда и то и другое сразу.

Она поправила блузку, проверила, не торчит ли где этикетка, и пошла к начальнику. Пакеты с продуктами оставила под столом — надеялась, что никто не утащит. Хотя кто в офисе утащит стейк? Разве что Лена из бухгалтерии, у неё совести нет.

Кабинет начальника находился в конце коридора. Вера постучала, вошла.

Иван Петрович сидел за столом, потирал лоб и смотрел на монитор. С таким выражением лица, будто пытался взглядом передвинуть курсор. Пятьдесят лет, лысина, очки в дорогой оправе, внешность хомяка, который случайно стал директором и до сих пор не верит в свою удачу.

— Верочка! — он вскочил, когда она зашла. Вскочил так резко, что стул отъехал назад и ударился о стену. — Спасите! Гляньте договор с поставщиками, там что-то не так, глаз замылился, сил нет уже. И напомните, когда у жены день рождения через месяц? А то я забывчивый, вы же знаете.

Вера взяла договор из его рук. Толстая пачка листов, скрепленных скобой. Она села на стул для посетителей, начала листать.

Цифры, цифры, цифры. Столбцы, итоги, подписи, печати. Скука смертная, но она привыкла. Пять лет она листает такие договоры, ищет ошибки, которые делают другие.

И вдруг — ошибка. В итоговой сумме. Миллион. Не сто тысяч, не двести, а целый миллион. Она пересчитала еще раз. Точно, миллион.

Вера показала пальцем в нужную строку.

— Иван Петрович, смотрите. Здесь сумма не сходится. Они прибавили НДС два раза.

Иван Петрович схватился за сердце. Буквально схватился рукой за грудь и замер.

— Верочка, вы гений! Я б без вас пропал! Миллион! Представляете, если б не вы? Мы бы им заплатили на миллион больше, а они бы даже не заметили. Или заметили бы и промолчали. Жулики!

Вера кивнула. Она представляла. Она вообще много чего представляла. Например, как сидит на пляже, пьет коктейль и не ищет миллионы в чужих договорах. Но это так, фантазии.

— Напомните, когда день рождения? — спросила она, доставая телефон.

— Двадцатого апреля. Но вы запишите, чтоб наверняка. А то я в прошлом году забыл, до сих пор аукается.

Вера открыла календарь. Двадцатое апреля — день рождения жены начальника. Поставила напоминание. Себе поставила отдельное, зеленым маркером: «Напомнить боссу про жену за неделю, за три дня, за день и в день икс».

Иван Петрович благодарно улыбнулся, сел обратно в кресло.

— Верочка, вы золото. Честно. Без вас этот офис развалился бы за неделю.

Вера улыбнулась в ответ. Сказала «спасибо» и вышла.

По пути к своему столу завернула на кухню. Надо было налить воды, заодно проверить, не появился ли кто из своих.

На кухне стояла Лена из бухгалтерии. Лена наливала себе чай, вид у неё был заговорщицкий. Она всегда так выглядела, когда хотела посплетничать.

— Вер, привет! — зашептала она, увидев Веру. — Иди сюда, расскажу.

Вера подошла, налила себе воды.

— Слушай, — Лена понизила голос до шепота, хотя на кухне никого не было. — Мой вчера подарочек вручил. Кастрюлю. На Восьмое марта. Кастрюлю, представляешь? Год назад сковородку подарил, теперь кастрюля. У нас теперь полный комплект посуды и ноль романтики.

Вера чуть не поперхнулась водой.

— Кастрюлю? — переспросила она.

— Кастрюлю! — подтвердила Лена. — Чугунную, тяжелую, с крышкой. Говорит: «Ты же любишь готовить, вот тебе для плова». Для плова, Карл! Я ему цветы хочу, романтику, а он мне — для плова.

Вера сочувственно кивнула. Кастрюля — это хотя бы полезно. Кастрюлей можно ударить, если что. А сертификатом?

— А твой что? — спросила Лена, делая глоток чая. — Подарил уже?

— Сертификат, — сказала Вера. — В магазин техники. На пять тысяч.

Лена присвистнула.

— Это почти кастрюля, только хуже. Кастрюлю хоть в руки взять можно.

— Можно, — согласилась Вера. — А сертификат — просто бумажка. Еще и выбирать самой надо.

— Дурак он у тебя, — сделала вывод Лена. — Извини, конечно, но дурак.

Вера пожала плечами. Спорить не хотелось.

Они еще немного постояли, Лена рассказала про мужа, про свекровь, про то, как дети достали. Вера слушала краем уха, кивала, но думала о своем. О сертификате, об оливках, об орхидеях, которые надо искать.

Потом вернулась на рабочее место. Села, открыла ноутбук. На экране замигали письма, уведомления, задачи. Рабочий день только начинался, а она уже устала.

Вера сидела за рабочим столом и смотрела в ноутбук. На экране мелькали таблицы, графики, отчеты. Она водила мышкой, открывала файлы, закрывала, но в голове было пусто. Руки работали сами, а мысли гуляли где-то далеко.

Ровно в 13:00 в мессенджере замигала иконка. Чат подруг назывался «Наши в городе» — придумала Лера лет пять назад, когда они только начинали дружить. С тех пор название не меняли, хотя город у них был общий, а вот жизни разбегались всё дальше.

Вера открыла чат.

Катя писала: «Двойняшки заболели ветрянкой. Муж в командировке. Я не сплю третьи сутки. Высыпаюсь только когда варю суп — есть риск упасть лицом в кастрюлю».

Приложила фото. На фото Катя с зеленкой на носу, заспанная, в халате, с двумя маленькими монстрами на руках. Монстры тоже в зеленке — в точках, с ног до головы. Выглядели они как троица инопланетян, которые неудачно замаскировались под людей.

Вера засмеялась в голос. Сидела перед монитором и смеялась, как дура. Коллеги за соседними столами покосились, но промолчали. К Верыному смеху на рабочем месте уже привыкли.

Лера ответила через минуту. Выложила фото: завтрак в модном месте, идеальный макияж, декольте, круассан. Подпись: «Готовлюсь к празднику. Точнее, к его последствиям».

В кадре виднелась мужская рука. Дорогие часы, ухоженные пальцы, на мизинце кольцо. Новый ухажер? Или старый, которого Лера пока не светит? У Леры вечно так: то новый, то старый, то сразу два.

Вера посмотрела на фото, потом на свой салат. Салат лежал в пластиковом контейнере: помидоры, огурцы, листья, кусочки сыра. Бедненько, но ничего, съедобно.

Контраст убийственный. У Кати — семья, дети и зеленка на носу. У Леры — свобода, круассаны и мужские руки с дорогими часами. А у неё? У неё сертификат на блендер в кармане и оливки для свекрови в сумке.

А где в этой картине мира она сама? Где та Вера, которая десять лет назад мечтала писать книги и путешествовать? Которая хотела увидеть Париж, выучить итальянский, научиться танцевать танго?

Та Вера затерялась где-то между посудой, оливками, отчетами и сертификатами. Растворилась в быту, как сахар в горячем чае. Вроде был, а вроде и нет.

Вера отправила в рот кусочек огурца, прожевала, не чувствуя вкуса.

Чат мигнул новым сообщением.

Катя: «Девочки, я по вам соскучилась. Давайте 8-го вечером встретимся?»

Лера ответила мгновенно: «Я за. Если никто не умрет до вечера. У меня как раз свидание отменяется — этот скульптор сказал, что ему надо срочно лепить музу. Какую-то другую, не меня. Так что я свободна».

Катя: «Я умру, если не выпью. Давайте. Уговор: никаких разговоров о детях, мужьях и работе. Только о приятном. Например, о том, как мы молоды и прекрасны».

Вера улыбнулась. Пальцы сами застучали по клавиатуре.

«Я за. Во сколько и где?»

Лера: «В «Кофе-Терре» в 20:00. Там уютно, вино наливают, музыку не орут. Идёт?»

Катя: «Идёт. Если я не усну до восьми».

Вера: «Я буду. Даже если Денис будет против».

Лера: «А он что, против?»

Вера: «Он в баню с пацанами. Так что я свободна как ветер».

Катя: «Круто. Значит, все свои. Лер, а ты того скульптора притащишь?»

Лера: «Не-а, он музу лепит. Пусть лепит. Мы без мужиков соберемся. Бабский вечер».

Вера: «Супер. Я тогда завтра с утра готовить не буду, праздник же».

Катя: «А я с детьми посижу, потом сбегу. Муж приедет как раз к вечеру, надеюсь, не устанет».

Лера: «Устанет не устанет, а посидит. Ты заслужила».

Вера смотрела на экран и чувствовала, как внутри разливается тепло. Подруги. Самые близкие, самые родные. С ними можно всё: плакать, смеяться, жаловаться, молчать. С ними она была собой. Не помощницей, не женой, не удобной Верой. Просто Верой.

Она закрыла чат, вернулась к таблицам. До вечера еще полдня, а уже хотелось, чтобы он наступил быстрее. Взяла вилку, поковыряла салат. Есть не хотелось. Хотелось вечера, вина, разговоров, смеха. И чтобы никто не просил найти орхидеи.

Дом встретил Веру тишиной и запахом пыли. Надо бы проветрить, но сил нет. Она поставила пакеты в прихожей, скинула туфли и побрела в комнату.

Денис сидел в кресле с планшетом. На экране — танчики. Слышны выстрелы, взрывы, чей-то мат в наушниках. Он даже не обернулся на её шаги.

При виде Веры Денис сделал лицо «я работаю». Снял наушники, повернулся.

— О, пришла? А я тут отчеты пишу.

Вера посмотрела на экран. На экране горел танк, по полю бежали солдатики, в углу мигал чат с командой. Отчетами там и не пахло.

Но спорить нет сил. Она кивнула и пошла на кухню разбирать пакеты.

Мясо в холодильник. Овощи в ящик. Оливки на полку — отдельно, чтобы Ирина Валентиновна сразу увидела, что они греческие. Сыр, вино, зелень — всё по местам.

Через пять минут на кухню зашел Денис. «Проверить, как дела» — так это называется. На самом деле проверить, что можно съесть прямо сейчас, не дожидаясь ужина.

Рука потянулась к сырной нарезке, отщипнула кусочек. Потом еще. Потом еще.

— Вкусно, — сказал он с набитым ртом. — Ты молодец.

Вера молчала. Молчание — золото, особенно когда можно сорваться.

— А что на ужин? — спросил Денис, жуя.

— Твоя мама придет. Будем ужинать все вместе.

— А, точно. Я забыл.

Конечно забыл. Он всегда забывает то, что не касается его танчиков, его бани, его друзей.

Денис ушел обратно, прихватив половину сырной нарезки. Вера посмотрела на опустевшую тарелку. Интересно, он вообще понимает, что она готовила ужин для свекрови, а не шведский стол для него? Понимает, конечно. Просто ему плевать.

Готовка пошла на автомате. Руки сами резали, солили, жарили, тушили. Голова была где-то далеко — в кофейне, у столика в углу, где сидел Максим с девушкой и девочкой.

Десять лет назад. Другая жизнь. Другая Вера. Та Вера верила в любовь, в счастье, в то, что всё будет хорошо. Та Вера не искала орхидеи для жены начальника и не покупала греческие оливки для свекрови.

Котлеты шипели на сковороде. Вера перевернула их лопаткой, посолила, поперчила. Запах пошел по кухне, вкусный, домашний.

Денис снова зашел. Уже без наушников, видимо, рейд закончился.

— Мам, слушай, — сказал он, жуя огурец из холодильника. — Мы завтра с пацанами в баню договорились. Это святое. Ты же с девочками пойдешь? Вот и отлично. И я отдохну, и ты.

Вера кивнула. Проглотила обиду вместе с запахом жареного лука.

— А подарок? — спросила она тихо. — Ты говорил, подарок.

— Завтра увидишь, — Денис подмигнул. — Сюрприз.

Сюрприз. От этого слова почему-то стало холодно внутри.

Он ушел. Вера осталась одна. Дожарила котлеты, накрыла крышкой, выключила плиту. Посмотрела на часы: половина восьмого. Через час придет Ирина Валентиновна. Надо накрывать на стол.

Она достала скатерть, парадный сервиз, который Денис называл «пылесборником». Сегодня ей было плевать, что он скажет. Хотелось красиво. Хотя бы для себя.

Расставила тарелки, разложила приборы. В центр поставила салатницу с оливками. Греческими. Пусть видит.

Села на стул, выдохнула. Пять минут тишины. Всего пять минут, чтобы прийти в себя.

Зазвонил телефон. Лера.

— Ну как ты? — спросила она без предисловий.

— Нормально, — ответила Вера. — Готовлю. Сейчас свекровь придет.

— Ой, удачи. Ты держись там. Если что — звони, я приеду, устрою разборки.

Вера улыбнулась.

— Спасибо. Я справлюсь.

— Завтра увидимся?

— Да. В восемь в «Кофе-Терре».

— Я буду. И Катя будет. Дождемся тебя, даже если твоя свекровь будет верещать до полуночи.

Вера засмеялась.

— Договорились.

Положила трубку. Стало чуть легче. Подруги — это якорь. Они держат, не дают утонуть.

В дверь позвонили. Ровно в 19:30. Ирина Валентиновна была пунктуальна, как поезд.

Вера встала, поправила фартук, пошла открывать.

— Здравствуй, — сказала свекровь с порога. Окинула взглядом Веру с ног до головы. — А где платье? Я думала, ты наденешь то, синее. А это что? Домашнее?

Вера посмотрела на себя. На ней был красивый свитер и юбка, но для Ирины Валентиновны это всегда «домашнее».

— Проходите, — сказала Вера. — Ужин готов.

Ирина Валентиновна прошла в прихожую, вручила Вере пакет.

— Вот, держи. Подарок. Полотенца. Практичные, вафельные, хорошо сохнут.

Вера взяла пакет.

— Спасибо.

Из комнаты выскочил Денис.

— Мама пришла! — он обнял Ирину Валентиновну, расцеловал в обе щеки.

Та растаяла, заулыбалась. Сына обняла, а Веру только оценила.

— Проходите к столу, — сказала Вера. — Всё готово.

Она пошла на кухню, поставила полотенца на стиральную машину. Вафельные. Хорошо сохнут. И душу тоже хорошо сушат.

Вера проснулась от запаха кофе. Не от будильника, не от храпа, а от настоящего, свежесваренного кофе. Это было так необычно, что она сначала не поняла, что происходит.

Открыла глаза. Денис стоял в дверях спальни с подносом. С подносом, Карл! За пять лет совместной жизни он ни разу не приносил ей завтрак в постель. Ни разу.

На подносе стояла чашка с кофе, тарелка с круассаном и лежал конверт. Белый, красивый, явно не из супермаркета.

Денис улыбался. Широко, довольно, как кот, который наконец поймал ту самую птичку.

— С добрым утром, любимая! С праздником!

Вера села на кровати, прижала одеяло к груди. Волосы торчат, глаза сонные, но она улыбалась в ответ.

— Спасибо, — сказала она. — Ты чего это?

— А чего я? — Денис подошел, поставил поднос на тумбочку. — Решил порадовать. Открывай давай, не томи.

Вера посмотрела на конверт. Сердце забилось чаще. Может, она зря наговаривала на него? Может, он всё-таки умеет делать сюрпризы? Может, там билеты? Или украшение? Или хотя бы просто открытка с хорошими словами?

В прошлом году он подарил ей набор полотенец. Вафельных, как у мамы. Она тогда убедила себя, что полотенца — это нужная вещь. В хозяйстве всё пригодится. Теперь сертификат. Прогресс? Или регресс?

Она взяла конверт, открыла. Внутри лежал подарочный сертификат. В магазин бытовой техники «ТехноРай». Номиналом 5000 рублей. Мелким шрифтом внизу: «Не подлежит обмену на деньги».

Вера смотрела на сертификат. Потом на Дениса. Потом снова на сертификат.

Денис сиял.

— Ну как? Нравится? Я специально выбирал. Думал, что тебе подарить, и понял: ты сама лучше знаешь, что хочешь. Вот, купишь себе что-нибудь. Ну, или там блендер старый сломается — пригодится. Практично же?

Вера кивнула. Рот открылся сам собой:

— Спасибо. Очень... практично.

— Я же знаю, ты любишь практичные подарки, — Денис наклонился, чмокнул её в щеку. — Ладно, я в душ, потом в баню с пацанами. А ты отдыхай, праздник же.

Он ушел, напевая что-то себе под нос. Из ванной сразу зашумела вода.

Вера осталась сидеть с сертификатом в руках. Перевернула его. На обратной стороне было написано: «Срок действия — 1 год». Целый год, чтобы решить, нужен ли ей новый блендер. Или чтобы решить, нужна ли ей эта жизнь.

Практично. Как купить пакет молока. Как оплатить коммуналку. Как секс по расписанию по средам. Практично и пусто. Очень пусто.

Кофе остывал. Круассан лежал нетронутым.

Вера представила, как расскажет об этом подругам. Катя с зеленкой на носу покивает понимающе — у неё кастрюля. Лера покрутит пальцем у виска — у неё круассаны и мужские руки с дорогими часами. А у Веры — сертификат.

Она положила сертификат на тумбочку. Легла обратно на подушку, уставилась в потолок.

Из ванной лилась вода. Денис мылся, пел, наслаждался жизнью. А она лежала и слушала этот звук. Вода текла, а внутри всё пересохло.

На глаза навернулись слезы. Глупые, обидные, детские. Она их смахнула, села.

Не реветь. Только не реветь. Это же просто подарок. Бывает хуже.

Вера встала, накинула халат, пошла на кухню. Налила себе свежий кофе — тот, что принес Денис, уже совсем остыл. Села у окна, посмотрела на улицу.

Солнце светило. Весеннее, яркое, праздничное. Люди шли с цветами, женщины улыбались, мужчины тащили букеты. Красивая картинка.

Вера смотрела на них и думала о том, что где-то там, в другом доме, другая женщина сейчас получает цветы. Настоящие, живые, с запахом. А может, украшения. А может, просто открытку с хорошими словами.

А у неё — сертификат на блендер.

Она допила кофе, поставила чашку в раковину. Вернулась в спальню, взяла сертификат с тумбочки. Хотела засунуть в ящик, но замерла. Посмотрела на него еще раз. Пять тысяч рублей. Пять тысяч рублей на новый блендер.

Сунула в ящик, захлопнула. Звук получился глухой, как будто крышка захлопнулась. Гроба с надеждами.

Из душа вышел Денис, мокрый, довольный.

— Ну что, уже придумала, что купишь? — спросил он.

— Ещё не решила, — ответила Вера.

— Ну ты думай, не спеши. Главное — до года, а то сгорит.

Сгорит. К маю следующего года сертификат сгорит. Как и её надежды на нормальные отношения.

Вера пошла на кухню, села есть круассан. Круассан был вкусный, свежий, с шоколадом внутри. Хоть что-то в этом утро было вкусным.

Вера сидела на кухне и смотрела в окно. Круассан был съеден, кофе выпит, а сертификат лежал в ящике тумбочки. Спрятанный, но не забытый. За окном всё так же светило солнце, люди всё так же шли с цветами. А она всё так же сидела и не знала, что делать с этим днём. Можно было бы пойти гулять, но сил не было. Можно было бы лечь обратно спать, но спать не хотелось. Можно было бы заняться уборкой, но это в праздник? Нет уж. Вера просто сидела и смотрела, как за окном течёт чужая, праздничная, счастливая жизнь.

В кармане халата зазвонил телефон. Вера достала его, посмотрела на экран. Иван Петрович. Начальник. В праздник. Она сбросила вызов. Телефон зазвонил снова. Она сбросила ещё раз. Третий звонок. Четвертый. На пятом Вера поняла: не отстанет. Взяла трубку.

— Верочка! — голос начальника звучал бодро, как будто он только что пробежал кросс. — Извините Христом-богом, что в праздник! Но там с цветами для жены проблема! Она решила, что хочет не розы, а орхидеи! Фаленопсис! Белый, но с розовой серединкой! До обеда надо, иначе я труп! Выручайте!

Вера слушала и чувствовала, как внутри поднимается волна. Тёплая, злая, тяжёлая. Она хотела сказать «нет». Открыла рот. Набрала воздух. И сказала:

— Хорошо, Иван Петрович. Найду.

Положила трубку. И стукнулась головой об стол. Бум. Больно. Почему? Почему она не смогла сказать «нет»? Почему она должна искать орхидеи с розовой серединкой в праздничный день, когда её парень дарит ей сертификат на блендер и уходит в баню? Потому что она удобная. Удобная Вера. Девочка на побегушках. Филолог, который ищет цветы, потому что не умеет отказывать.

Вера подняла голову, посмотрела на лоб в отражении микроволновки. Красное пятно. Будет синяк. Красиво. Встала, налила ещё кофе. Руки дрожали. То ли от злости, то ли от обиды, то ли от всего сразу. Позвонить Денису? Пожаловаться? Сказать, что её достал начальник? А что Денис скажет? «Ну ты сама согласилась, чего теперь». Или вообще не ответит — в бане связи нет.

Вера допила кофе, пошла одеваться. В спальне открыла шкаф, посмотрела на свои вещи. Что надевают на охоту за орхидеями? Что-то удобное, наверное. Чтобы бегать, искать, выпрашивать. Надела джинсы, свитер, куртку. Посмотрела на себя в зеркало. Лицо бледное, глаза грустные, на лбу краснеет пятно.

— С праздником, Вера, — сказала она своему отражению. — С Международным женским днём. Днём, когда ты ищешь цветы для чужой жены, потому что свой мужик подарил тебе сертификат на блендер.

Отражение промолчало. Ему нечего было сказать. Вера взяла сумку, ключи, вышла из квартиры. В лифте достала телефон, набрала в поиске: «цветочные магазины орхидеи фаленопсис белый с розовой серединкой». Поиск выдал двадцать вариантов. Половина ещё закрыта. Половина откроется через час. Значит, есть время.

Вера вышла из подъезда, села в машину. Завела, выехала со двора. Куда ехать? В какой магазин? Она не знала. Просто поехала в сторону центра, надеясь на удачу. На светофоре остановилась, посмотрела на соседнюю машину. Там сидел мужик с букетом роз на пассажирском сиденье. Красные, пышные, красивые. Для кого-то. Зеленый. Вера нажала на газ.

А что, если бы она тогда, десять лет назад, не струсила? Если бы уехала с Максимом? Сидела бы сейчас в другом городе, в другой машине, и ей бы дарили цветы, а не сертификаты? Глупая мысль. Прошлое не вернуть. Вера свернула к первому цветочному магазину. Тот самый, с сайта, который обещал открыться в девять. На часах 9:45. Должен быть открыт. Припарковалась, вышла, подошла к двери. Закрыто. На двери табличка: «Работаем с 10:00». Вера прислонилась лбом к стеклу. Холодно. На лбу останется ещё одно пятно. Будет парно.

В сумке зазвонил телефон. Иван Петрович.

— Верочка, нашли? — голос нетерпеливый, требовательный.

— Магазин закрыт, — ответила Вера. — Жду открытия.

— А, ну да, ну да. Вы тогда ищите, ищите. Жена нервничает.

Жена нервничает. Конечно. А кто не нервничает? Вера нервничает. Денису вообще плевать. А жена начальника нервничает из-за орхидей. Вера убрала телефон, отошла от двери. Встала у машины, ждала. Через пятнадцать минут подошла продавщица с ключами. Открыла дверь, удивленно посмотрела на Веру.

— Вы ко мне?

— К вам, — сказала Вера. — Мне нужна орхидея. Фаленопсис. Белый с розовой серединкой. Нежной. Очень нежной.

Продавщица вздохнула, кивнула.

— Проходите. Посмотрим.

Вера зашла в магазин. Пахло цветами, сыростью и землёй. Красиво, но как-то тревожно. Продавщица подвела её к стеллажу с орхидеями.

— Вот белые. Вот с розовой серединкой.

Вера посмотрела. Белые были белыми. С розовой серединкой — с розовой серединкой. Но серединка была яркой, почти малиновой.

— Это слишком розовая, — сказала Вера. — Нужна нежная.

— А какая нежная? — не поняла продавщица.

— Ну... не такая яркая. Чуть-чуть розовая.

Продавщица пожала плечами.

— Других нет. Только эти.

Вера вздохнула. Спасибо, сказала, вышла. Села в машину. Следующий адрес.

Второй цветочный магазин находился через три квартала. Вера припарковалась у входа, выключила мотор. Посмотрела на часы. 10:15. Уже пятнадцать минут потрачено, а результата ноль.

Вошла внутрь. Здесь было побольше, чем в первом. Много цветов, много людей. Продавщица с ярко-красной помадой улыбнулась профессиональной улыбкой.

— Чем могу помочь?

— Мне нужна орхидея. Фаленопсис. Белый с розовой серединкой. Нежной.

Продавщица повела её к стеллажу. Орхидеи стояли рядами, как солдаты на параде. Белые, розовые, фиолетовые, даже синие — крашеные, наверное.

— Вот, посмотрите. Белые есть, розовая серединка есть.

Вера посмотрела. Серединка была. Но она была яркой. Опять.

— Это слишком розовая. Мне нужна нежная. Чуть-чуть розовая.

Продавщица нахмурилась.

— А вы не думали взять белую и подкрасить? Лаком для ногтей, например. У меня есть перламутровый. Никто не заметит.

Вера уставилась на неё. Продавщица предлагала подкрасить орхидею лаком для ногтей. Это было дно. Или не дно? Может, можно ещё глубже?

— Нет, спасибо, — сказала Вера. — Мне нужна настоящая.

— Как хотите, — пожала плечами продавщица. — Но если что, обращайтесь. Лак качественный.

Вера вышла из магазина, села в машину. Посидела минуту, глядя в одну точку. Потом засмеялась. Сидела в машине и смеялась, как сумасшедшая. Ей предлагали подкрасить орхидею лаком. Для жены начальника. Чтобы та не заметила. Это был абсурд чистой воды.

Отсмеялась, вытерла слёзы. Поехала дальше.

Третий магазин оказался рынком. Вера зашла в павильон, где торговали цветами. Там было шумно, людно, пахло разносолами и сыростью. Продавщица цыганского типажа сразу подскочила к ней.

— Красавица, цветы нужны? Для любимого? Для мужа? Смотри, какие розы! Тюльпаны! Орхидеи!

— Орхидеи, — сказала Вера. — Белые с розовой серединкой.

Цыганка метнулась к прилавку, достала горшок с орхидеей. Цветок был вялый, листья пожухлые, серединка бледно-розовая, но какая-то больная.

— Вот, красавица! Самые свежие! Сегодня привезли!

Вера посмотрела на цветок. Цветок смотрел на неё как-то обречённо. Он явно не дожил бы до вечера.

— Он вялый, — сказала Вера.

— Какой вялый? — возмутилась цыганка. — Это он от любви вянет! К тебе, красавица! Покупай, не пожалеешь!

Вера покачала головой и вышла. Цыганка кричала вслед что-то про судьбу и скорое одиночество. Приятного было мало.

В машине зазвонил телефон. Иван Петрович. Пятый раз за утро.

— Верочка, ну что? Нашли? Жена уже с ума сходит! Там свекровь приедет, а цветов нет!

Вера закрыла глаза.

— Ищу, Иван Петрович. Скоро найду.

— Вы поторопитесь, пожалуйста. Я на вас надеюсь.

Он отключился. Вера посмотрела на телефон. Надеется. Все на неё надеются. Денис надеется, что она приготовит ужин. Ирина Валентиновна надеется, что она купит греческие оливки. Начальник надеется, что она найдёт орхидею. А на кого надеется она сама?

Ответа не было.

Вера завела машину и поехала по следующему адресу. Маленькая мастерская в промзоне. Сайт сказал, что там есть всё. Она уже не верила, но выбора не было.

Дорога заняла двадцать минут. Промзона встретила пустыми улицами, гаражами и мрачными зданиями. Вера нашла нужный адрес — неприметная дверь с вывеской «Райский сад».

Зашла внутрь и замерла.

Внутри было красиво. Очень красиво. Цветы стояли ровными рядами, каждый как на подбор. Пахло свежестью, зеленью и чем-то неуловимо правильным. За прилавком стояла пожилая женщина в очках на цепочке. Она посмотрела на Веру поверх очков и улыбнулась.

— Девушка, вы ко мне? По глазам вижу, по делу.

Вера выдохнула.

— Мне нужна орхидея. Фаленопсис. Белый с розовой серединкой. Нежной. Очень нежной. Для начальника. Жена требует.

Женщина кивнула, как будто слышала эту фразу тысячу раз.

— Для начальника? Понимаю. Идёмте.

Она провела Веру в глубь магазина. Там, на отдельном стеллаже, стояли орхидеи. И среди них — одна. Белая, с розовой серединкой. Нежной. Очень нежной.

— Вот, — сказала женщина. — Последняя. Специально для таких случаев. С вас в два раза дороже. За нервные клетки.

Вера смотрела на цветок и чувствовала, как к глазам подступают слёзы. Нашла. Наконец-то нашла.

— Беру, — сказала она. — Спасибо вам огромное.

Женщина упаковала орхидею в красивую коробку, перевязала лентой. Вера расплатилась, вышла на улицу. Вдохнула воздух промзоны — он показался ей сладким.

В машине сфотографировала цветок, отправила начальнику. Через минуту пришёл ответ: «Супер! Завезите сразу к нам домой, а то я на объекте. Спасибо, Верочка! Вы чудо!»

Чудо. Она чудо. Чудо, которое ищет орхидеи в промзоне, пока её парень в бане с пацанами.

Вера завела машину и поехала по адресу начальника. Элитный дом, центр города, охрана на входе. Она назвала фамилию, её пропустили. Поднялась на лифте, позвонила в дверь.

Дверь открыла жена начальника. Холеная женщина в дорогом халате, с маской на лице. Маска зелёная, страшная, только глаза блестят.

— О, привезли, — сказала она, даже не поздоровавшись. — Ну поставьте в вазу, вон туда.

Вера зашла в квартиру. Огромная прихожая, зеркала, мрамор. Она прошла в гостиную, поставила орхидею в вазу на журнальный столик.

— Красиво, — сказала она.

— Ну да, — ответила жена начальника. — А вы Верочка? Муж про вас рассказывал. Вы просто чудо, всё успеваете. А себе цветы уже купили? — она засмеялась своей шутке.

Вера улыбнулась.

— Нет, не купила.

— Ну и правильно, зачем они вам? У вас же молодой человек есть, пусть дарит.

Вера кивнула. Молодой человек дарит сертификаты. Но об этом жена начальника знать не обязана.

— Спасибо, до свидания, — сказала Вера и вышла.

В лифте прислонилась к стенке. Усталость накрыла с головой. Хотелось домой, лечь и не вставать. Но дома ждал ужин со свекровью. А вечером подруги. Надо держаться.

Вера вышла из подъезда, села в машину. Посидела минуту, глядя на элитные окна. Там, за одним из них, стояла её орхидея. Для чужой жены. Для чужого праздника. А у неё не было ничего. Кроме сертификата и чувства, что сегодня что-то изменится. Обязательно изменится.

Вера сидела в машине и смотрела на подъезд элитного дома. Орхидея была доставлена, миссия выполнена, можно было ехать домой. Но что-то её держало. Она просто сидела и смотрела, как из подъезда выходят люди. Красивые, дорогие, явно довольные жизнью. У кого-то в руках были цветы, кто-то нёс пакеты с подарками. Женщина в шубе загружала в машину торт в огромной коробке. Мужчина с ребёнком на плечах ловил такси. Праздник. У всех праздник. Кроме неё.

Вера посмотрела на часы. Половина второго. Она носилась по городу три часа, искала эту чёртову орхидею, психовала, злилась, чуть не плакала. А сейчас сидит и смотрит на чужую жизнь. На чужой праздник. На чужую орхидею, которая стоит у чужой жены на журнальном столике.

Из подъезда вышел мужчина с собакой. Маленький пушистый комок в смешном комбинезончике. Пёс увидел голубя, рванул, мужчина споткнулся, выронил поводок и побежал за собакой. Вера проводила их взглядом. Хоть у кого-то сегодня проблемы серьёзнее, чем орхидеи.

В кармане завибрировал телефон. Вера достала его, посмотрела на экран. Иван Петрович. Опять. Она вздохнула и взяла трубку.

— Верочка! — голос начальника был таким же бодрым, как и утром. — Спасибо за орхидею! Жена в восторге! Вы просто спасли мне жизнь! Я теперь ваш должник навеки!

Вера молчала. Слушала.

— Я звоню по делу, — продолжил Иван Петрович. — Там отчет по кварталу надо подчистить. Цифры немного съехали, я скинул на почту. Вы посмотрите сегодня, если не сложно? До понедельника далеко, но вы же понимаете... праздник... а мне завтра с утра отчет сдавать...

Вера слушала и чувствовала, как внутри что-то закипает. Не сразу. Сначала просто тепло, потом жарче, потом горячо. Очень горячо. Она смотрела на элитный дом, на людей с цветами, на свою дешёвую машину, на руки, которые до сих пор пахли цветочным магазином. И слушала голос начальника, который просил подчистить отчёт. В праздник. В её праздник. После того как она три часа искала ему орхидею.

— Верочка? Вы там? — спросил Иван Петрович.

Вера открыла рот. Хотела сказать «да, конечно, сделаю». Как всегда. Как все пять лет. Как удобная Вера, которая никогда не отказывает. Которая всегда придёт на помощь. Которая найдёт орхидею, подчистит отчёт, закажет билеты в театр, купит цветы для жены. Удобная Вера. Девочка на побегушках. Филолог, который ищет орхидеи и правит чужие ошибки.

Но вместо этого выдохнула и сказала:

— Нет.

Тишина. В трубке было так тихо, что Вера подумала — связь оборвалась. Посмотрела на экран — вызов идёт.

— Что? — переспросил начальник. Голос растерянный, будто ему сказали, что завтра отменяют понедельник.

— Нет, Иван Петрович, — повторила Вера. Голос дрожал, но она продолжала. — Сегодня 8 марта. Я не работаю. Отчет подождет до понедельника. Я три часа искала вашу орхидею по всему городу. Мне предлагали подкрасить цветок лаком для ногтей. Лаком, Иван Петрович. Вы понимаете, до какого дна я опустилась ради вашей орхидеи?

Начальник молчал.

— С меня хватит, — сказала Вера. — С праздником вас.

И нажала отбой.

Телефон выпал из рук. Упал на пассажирское сиденье. Вера смотрела на него и не верила своим глазам. Она это сделала? Она правда это сделала? Она сказала «нет» начальнику? Впервые за пять лет? Она ещё и про лак вставила? Про дно?

Руки затряслись. Сильно, крупно, как в ознобе. Она схватилась за руль, пытаясь успокоиться, но не получалось. Тогда она откинулась на спинку кресла и закрыла глаза.

В голове было пусто. Ни одной мысли. Только гул, как после удара. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать.

Потом пришло другое. Сначала тихий смешок, потом громче, потом она уже хохотала в голос. Сидела в машине у элитного дома и хохотала, как сумасшедшая. Люди на тротуаре оборачивались. Тот мужик с собакой как раз поймал своего пушистика и теперь с удивлением смотрел на Веру. Пёс тоже смотрел и гавкал.

Вера махнула им рукой и продолжила смеяться.

Она сказала «нет». Сказала. Начальнику. В праздник. Просто взяла и сказала.

— Я сказала «нет», — произнесла она вслух. — Я. Сказала. Нет.

Слова звучали странно. Как будто на иностранном языке. Она повторила ещё раз:

— Нет.

Легче. Гораздо легче.

Вера вытерла слёзы — она даже не заметила, когда начала плакать. Посмотрела на себя в зеркало заднего вида. Глаза красные, тушь потекла, на лбу синяк от утреннего удара об стол, на носу грязь — когда успела измазаться? Красавица, елки-палки. Интересно, если бы Максим увидел её сейчас, обрадовался бы, что не женился?

— С праздником, Вера, — сказала она своему отражению. — Ты это сделала.

Отражение улыбнулось. Впервые за сегодня.

Вера завела машину и выехала со стоянки. Ехать домой не хотелось. Совсем. Там Денис, танчики, вечером свекровь. А здесь, в машине, было хорошо. Легко. Свободно.

Она просто каталась по городу. Без цели, без маршрута. Смотрела на улицы, на людей, на солнце. В голове было легко и пусто. Как будто камень с души свалился. Маленький камешек, но тяжёлый. Пять лет таскала, а теперь сбросила.

Проехала набережную, мост, площадь. Остановилась на светофоре, посмотрела по сторонам. И вдруг увидела знакомую вывеску. «Кофе и Корица». Любимая кофейня, где они с Максимом сидели в студенчестве. Давно не была. Лет пять, наверное.

Вера свернула, припарковалась у входа. Зачем? Сама не знала. Просто захотелось кофе. Настоящего, вкусного, из любимой чашки. В честь победы. В честь первого в жизни «нет».

Вера толкнула дверь кофейни, и её накрыло теплом и запахами. Корица, ваниль, свежий кофе. То, что надо. После трёх часов беготни по городу, после разговора с начальником, после этой дурацкой орхидеи — ей нужен был именно этот запах. Домашний, уютный, спокойный.

Внутри было немноголюдно. За столиками сидели парочки, девушка с ноутбуком в углу, пожилая пара с пирожными. Обычный день. Обычный праздник. Вера подошла к стойке, улыбнулась бариста — молодому парню с татуировкой на руке.

— Капучино, пожалуйста. И тот самый десерт.

— Какой именно? — спросил парень.

— Который мужчины считают бесполезной тратой денег. Шоколадный мусс с малиной.

Бариста засмеялся.

— Знаем такой. Жёны его любят, мужья ругаются. Сейчас сделаем.

Вера отошла к столику у окна. Самый лучший, с видом на улицу, на прохожих, на весеннее солнце. Села, скинула куртку на соседний стул. Откинулась на спинку, закрыла глаза на секунду.

Хорошо. Очень хорошо.

Принесли кофе и десерт. Чашка большая, белая, с красивым рисунком. Мусс — идеальной формы, с малиновым соусом на тарелке. Вера сделала глоток. Обожглась, но приятно. Отправила в рот кусочек мусса. Шоколад таял на языке, малина давала кислинку. Идеально. Дорого. Бессмысленно. Очень вкусно.

Рядом за столиком пара спорила о чём-то. Девушка говорила: «Ты обещал!», парень отвечал: «Я забыл, ну прости». Типичное 8 марта. Вера улыбнулась. У неё хотя бы сертификат, а не пустое обещание.

Мысли текли медленно, лениво. Она думала о том, что случилось сегодня. Утро, сертификат, обида. Потом звонок начальника, идиотская орхидея, три магазина, промзона, та странная женщина в очках, которая сказала «за нервные клетки». Жена начальника с зелёной маской, похожая на инопланетянку. И потом — звонок. И её «нет».

Вера улыбнулась, глядя в окно. «Нет». Такое короткое слово, а как много в нём силы. Почему она не говорила его раньше? Чего боялась?

Она представила лицо Ивана Петровича в тот момент, когда она сказала про лак. Наверное, у него было такое же лицо, как у того мужика с собакой, когда пёс рванул за голубем. Растерянное и глупое.

Вера снова засмеялась. Люди за соседними столиками покосились, но ей было плевать.

Она подумала о подругах. Вечером встреча. Надо будет им рассказать. Про орхидею, про начальника, про «нет». Катя скажет: «Молодец», а Лера добавит: «Давно пора». Они поймут. Они всегда понимают.

Вера сделала ещё глоток кофе. Посмотрела на своё отражение в окне. Тёмный силуэт на фоне улицы. Волосы растрёпаны, но в полумраке не видно. Синяк на лбу скрыт. Глаза блестят. Она выглядит почти счастливой.

Я молодец. Я смогла сказать "нет". Наверное, я теперь буду другой. Смелой. Сильной. Которую никто не сможет заставить искать орхидеи.

Она улыбнулась отражению. Подняла чашку, чтобы сделать ещё глоток.

И замерла.

В отражении, за её спиной, в углу зала, сидел мужчина. Профиль. Очки. Линия шеи. Знакомые до боли. До дрожи. До остановки сердца.

Вера медленно обернулась.

Максим.

Он сидел за столиком в углу, напротив девушки с длинными волосами. Рядом с девушкой сидела маленькая девочка лет пяти. Девочка рисовала что-то на салфетке, сосредоточенно высунув язык. Максим смотрел на неё и улыбался. Светло, нежно, счастливо.

Вера смотрела на него и не могла пошевелиться. Десять лет. Десять лет прошло, а она узнала его сразу. По тому, как сидит. По тому, как поправляет очки. По тому, как улыбается. Эта улыбка снилась ей годами.

Он улыбался девушке. И девочке. Своей семье.

Вера смотрела на эту картину и чувствовала, как мир рушится. Только что был целым, светлым, тёплым. А теперь разлетается на осколки. Кофе остывал, мусс таял, а она сидела и смотрела, как чужой мужчина улыбается чужой девочке.

Максим повернул голову. Просто так, случайно. Их взгляды встретились.

В его глазах — узнавание. Удивление. И что-то ещё. Очень старое. Очень болезненное. То, что она не должна была увидеть.

Девушка за его столиком сказала:

— Макс, иди к нам, твой капучино остывает.

Он отвернулся.

Вера схватила сумку, вскочила, вылетела из кофейни. Забыла допить кофе. Забыла расплатиться. Забыла всё.

Выскочила на улицу, вдохнула холодный воздух. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. Ноги не слушались, подкашивались.

— Девушка! — крикнули сзади.

Вера обернулась. На пороге стоял бариста с терминалом.

— Вы забыли расплатиться.

Пришлось вернуться. Красной как рак, под взглядами посетителей. Под взглядом Максима. Подошла к стойке, достала карту, приложила. Руки тряслись так, что терминал упал на пол и укатился под столик к той самой парочке, которая спорила про подарок. Девушка наклонилась, подняла, протянула Вере с сочувственной улыбкой.

— С праздником, — сказала она.

— Спасибо, — прошептала Вера.

Бариста пробил чек, протянул ей. Вера выбежала снова.

Села в машину, захлопнула дверь. Посмотрела на свои руки. Они дрожали. Посмотрела в зеркало. Лицо белое, глаза безумные, губы трясутся.

— Это он, — сказала она вслух. — Это был он.

Голос сорвался.

Она уронила голову на руль и заплакала. Второй раз за день. Только теперь уже не от счастья, что сказала «нет». А от того, что увидела его. С другой. С ребёнком. С чужой жизнью, в которой ей нет места.

Мимо прошёл мужик с той самой собакой в комбинезончике. Пёс гавкнул на Веру. Мужик извинился и потащил его дальше. Вера даже не заметила.

ГЛАВА 3. «Разговор на троих»

Вера вылетела из кофейни, не разбирая дороги. Ноги сами несли её к машине, сумка хлопала по боку, ключи звенели в руках. Она нажала на брелок, машина пискнула, она рванула дверь, влетела внутрь и захлопнула. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. Она нажала на газ, даже не посмотрев в зеркала. Сзади засигналили, она не услышала.

Город поплыл за окном. Улицы, дома, светофоры. Вера сжимала руль так, что костяшки побелели. Перед глазами стояла одна картинка: Максим, его улыбка, девочка с салфеткой. Она моргала, пытаясь согнать наваждение, но оно не уходило.

На светофоре затормозила слишком резко. Сзади снова засигналили. Вера посмотрела в зеркало — мужик в джипе размахивал руками и кричал что-то. Она отвернулась. Плевать.

Зеленый. Она поехала дальше, сама не зная куда. Просто подальше. Подальше от этой кофейни, от этого взгляда, от этой маленькой девочки, которая рисовала на салфетке.

В голове всплыло: девочка лет пяти. Значит, через год после того, как она сбежала, у него уже была семья. Быстро. Легко. Правильно.

На повороте её занесло, она чудом вписалась, зацепила бордюр. В машине что-то заскрежетало. Вера даже не посмотрела.

Остановилась только через полчаса. Просто свернула в какой-то парк, припарковалась у обочины и заглушила мотор. Тишина навалилась сразу, глухая, тяжёлая. Только сердце стучало где-то в висках.

Вера откинулась на спинку кресла и закрыла глаза. И сразу увидела его. Максим сидит за столиком, поправляет очки, улыбается. Девочка показывает ему рисунок. Он смеётся.

Она открыла глаза, часто заморгала. Вокруг были деревья. Голые, весенние, с набухшими почками. Солнце пробивалось сквозь ветки. Птицы щебетали где-то рядом. Обычный парк. Обычный день.

А у неё внутри всё разрывалось на части.

Вспомнилось другое. Университет, двор, старая скамейка. Максим читает ей стихи, которые написал ночью. Стихи ужасные, рифмы хромают, но она смеётся и целует его. Он говорит: «Я никогда не встречал никого похожего на тебя. Ты как будто светишься изнутри». Она тает.

Другая картинка. Общага, комната, она сидит на кровати, в руках письмо. Максим пишет: «Поехали со мной. Я боюсь без тебя. Ты — моё мужество». Она боится. Она пишет ему смс: «Прости, я не могу. Так будет лучше. Не ищи».

Вера открыла глаза. В окно стучала белка. Сидела на ветке и смотрела на неё, как на сумасшедшую. Вера посмотрела на белку. Белка дёрнула хвостом, что-то фыркнула на своем беличьем и ускакала.

— Трусость, — сказала Вера вслух. Голос прозвучал хрипло, чужо. — Чистая, неприкрытая трусость.

В кармане зазвонил телефон. Она достала, посмотрела на экран. Денис.

— Мам, ты где? — голос бодрый, весёлый. — Мы через час ужинаем, не забудь про оливки. Моя скоро придет.

Вера смотрела на телефон. Слушала этот голос из другой жизни. Где есть ужин, свекровь, оливки и сертификат на блендер.

— Я помню, — сказала она. — Буду.

— Ну давай, ждём. Целую.

Он отключился. Даже не спросил, как у неё дела. Даже не поинтересовался, почему голос странный. Целую. Сказал и забыл. Вера убрала телефон. Посидела ещё минуту, глядя на деревья.

— Иди ты, — сказала Вера.

Вера завела машину и поехала домой. Руки на руле всё ещё дрожали.

Вера зашла в квартиру, и её сразу накрыло родными запахами. Домашними, привычными, от которых уже тошнит. Запах Денисовых носков, запах вчерашнего ужина, запах пыли на шкафу. Она поставила пакеты в прихожей, скинула туфли и пошла на кухню.

Из комнаты доносились привычные звуки. Выстрелы, взрывы, мат в наушниках. Денис играл в танчики. Судя по интенсивности стрельбы, рейд был в самом разгаре.

Вера зашла на кухню, включила свет. На столе всё ещё стояли чашки с утра, в раковине громоздилась посуда. Она вздохнула, закатала рукава. Надо готовить. Свекровь будет через час.

Достала мясо из холодильника, овощи, зелень. Поставила сковородку на огонь, налила масло. Руки двигались сами, на автомате, а голова была далеко.

Снова там, в кофейне. Снова его улыбка. Снова девочка с салфеткой.

Мясо зашипело на сковородке, брызги жира полетели во все стороны. Вера отшатнулась, вытерла плиту. Потом взялась за овощи.

Она резала помидоры, и перед глазами стояла та девушка. Длинные волосы, красивая, ухоженная. Такая, каких любят архитекторы. Такая, какой она сама никогда не была.

Нож резал огурец. Девушка улыбалась Максиму. Так, как улыбаются любимому человеку.

Нож резал лук. Девочка рисовала на салфетке. Максим смеялся. Светло, нежно, счастливо.

Слезы потекли сами собой. От лука, конечно. Вера вытерла их тыльной стороной ладони и продолжила резать.

Из комнаты вышел Денис. В растянутой футболке, трениках, волосы торчат, на лице блаженство после удачного рейда. Подошёл к плите, заглянул в кастрюли.

— О, готовишь! Молодец.

Сунул палец в соус, попробовал.

— Вкусно. А что на ужин?

— Твоя мама придет. Будем ужинать все вместе.

— А, точно. Я забыл.

Он отщипнул кусочек мяса прямо со сковородки, обжегся, задул на палец и сунул в рот.

— Горячее, — сказал с набитым ртом. — Но вкусно.

Вера молчала.

— Ладно, я пойду, — сказал Денис. — У меня там рейд.

— Динь, — окликнула его Вера.

Он обернулся.

— А?

— Как у тебя прошёл день?

Денис пожал плечами.

— Нормально. Баня, пиво, с пацанами посидели. А у тебя?

Вера посмотрела на него. Он смотрел сквозь неё, в сторону комнаты, где его ждали танчики.

— Тоже нормально, — сказала она.

— Ну и отлично.

Ушёл. Даже не поцеловал. Даже не улыбнулся.

Вера смотрела ему вслед и понимала: он не спросил про подарок. Не спросил, понравился ли он ей. Не спросил, что она делала весь день. Ему было всё равно.

Она отвернулась к плите и продолжила готовить. Руки двигались, мысли крутились, а перед глазами всё стоял Максим.

Включила музыку. Земфиру, старую, университетскую. Ту самую, под которую они с Максимом целовались на лестнице в общаге. Голос Земфиры заполнил кухню, заглушая выстрелы из комнаты.

— Мам, сделай тише! — крикнул Денис. — Я работаю!

Вера убавила. Работает он. Конечно.

Котлеты шипели на сковородке. Вера переворачивала их лопаткой, солила, перчила. Всё как надо. Всё как всегда.

Нож снова скользнул по пальцу. На этот раз чуть не порезала. Вера замерла, посмотрела на руку. Цела. Чуть-чуть не хватило до крови.

— Кровь за любовь, — сказала она вслух.

Потом оглянулась, будто кто-то мог услышать. Никого.

Она выключила музыку. Стало тихо. Только выстрелы из комнаты да шипение сковородки. Потом накрыла на стол. Достала парадный сервиз, который Денис называл «пылесборником». Белые тарелки с золотым ободком, салатники, пиалы. Расставила всё красиво. Салфетки сложила треугольничками.

В прихожей зазвенел звонок. Ровно в 18:30. Ирина Валентиновна была пунктуальна, как поезд. Вера поправила фартук, глубоко вздохнула и пошла открывать.

Открыла дверь. На пороге стояла Ирина Валентиновна. Пальто, шляпка, в руках пакет с подарком. Осанка прямая, взгляд цепкий, как у следователя на допросе. За её спиной виднелась лестничная клетка, пахло чужими обедами и кошками. Обычный вечер. Обычный праздник. Обычный допрос.

— Здравствуй, — сказала свекровь. Окинула взглядом с ног до головы. Задержалась на свитере, на юбке, на туфлях. Потом на лице. Потом снова на свитере. — А где платье? Я думала, ты наденешь то, синее. А это что? Домашнее?

Посмотрела на себя. Красивый свитер, мягкий, серый, совсем новый. Юбка чёрная, туфли на невысоком каблуке. Для Ирины Валентиновны это всегда «домашнее». Даже если в Кремль собираться.

— Проходите, — сказала. — Ужин готов.

Ирина Валентиновна прошла в прихожую, вручила пакет. Пакет шуршал, перевязан бечёвкой, как в старые времена.

— Вот, держи. Подарок. Полотенца. Практичные, вафельные, хорошо сохнут. Я такие же себе купила, теперь у нас одинаковые.

Взяла пакет. Заглянула внутрь. Полотенца были зелёные, в полоску, пахли новым текстилем и заботой. Вафельные. Хорошо сохнут.

— Спасибо.

Из комнаты выскочил Денис. Босой, в джинсах и растянутой футболке, волосы торчат, на лице счастливая улыбка.

— Мама пришла!

Обнял Ирину Валентиновну, расцеловал в обе щеки. Та растаяла, заулыбалась. Сына обняла, прижала к себе, погладила по голове. А её только оценила. Взглядом. Снова с ног до головы.

— Проходите к столу, — сказала. — Всё готово.

Пошла на кухню, поставила полотенца на стиральную машину. Рядом с ними пристроила пакет, где лежал сертификат. Вафельные. Хорошо сохнут. И душу тоже хорошо сушат.

Ирина Валентиновна прошла за стол, села во главе. Денис рядом. Она на подхвате — носила тарелки, салатники, соусники. Расставила всё красиво. Салфетки треугольничками.

— Красиво, — сказала свекровь, оглядывая стол. Глаза пробежали по тарелкам, задержались на салатнице с оливками. — Старалась?

— Старалась.

Ирина Валентиновна взяла вилку, попробовала салат. Пожевала. Замерла. На лице появилось выражение глубокой задумчивости, будто она решала уравнение с тремя неизвестными.

— А соли маловато, — сказала. — Ты солила?

— Солила.

— Значит, мало. Я кладу чуть больше. Всегда чуть больше, чтобы вкус чувствовался. А у тебя пресно.

Промолчала.

— И оливки, — свекровь ткнула вилкой в мисочку. — Денис, ты смотри, не греческие. Я же просила греческие.

Денис поднял голову от тарелки, посмотрел на оливки, пожал плечами и снова уткнулся в еду.

— Там на полке были только испанские.

— Надо было поискать лучше, — Ирина Валентиновна посмотрела поверх очков. Взгляд тяжёлый, давящий. — Или в другой магазин съездить. Испанские — они же более кислые. Ты не чувствуешь?

— Чувствую.

— Ну вот. А могло быть вкуснее. Я всегда говорю: хороший продукт — половина успеха. А ты взяла первые попавшиеся.

Сжала зубы. Сцепила руки под столом, чтобы не схватить соусник и не вылить на голову.

Налила вино себе и свекрови. Денису не стала — он пиво пил. Бутылка звякнула о край бокала, вино плеснулось, оставило красное пятно на скатерти.

— Ну, за праздник, — сказала Ирина Валентиновна, поднимая бокал. — За женщин. За нас, терпеливых.

Выпили. Вино кислое, как оливки. Или просто вкус такой.

— Вам уже 33, Вера, — продолжила свекровь, отложив вилку и промокнув губы салфеткой. — Часики-то тикают. Денис, ты слышишь? Когда уже внуки? Я не молодею.

Посмотрела на Дениса. Денис молчал, жевал котлету, смотрел в тарелку.

— Ирина Валентиновна, — начала. — Мы работаем, строим карьеру...

— Какую карьеру, Верочка? Помощника? — перебила свекровь. Голос стал выше, пронзительнее. — Это не карьера. Это работа для девочки до тридцати. Бегаешь, бумажки таскаешь, цветы ищешь. А дальше что? Денис — перспективный мужчина. Ему нужна семья, уют, дети. А не просто... совместное проживание.

Сжала вилку так, что костяшки побелели. Металл больно впился в пальцы.

— Мы сами разберемся, — подал голос Денис. Сказал и снова уткнулся в тарелку.

Ирина Валентиновна посмотрела на сына. Долго, с укором.

— Я же добра желаю. Ты посмотри на Катю — двоюродную сестру твою. Двое детей, муж при деле, дом — полная чаша. А вы всё... вольные художники.

Встала, начала убирать тарелки. Руки дрожали, тарелки звенели, одна чуть не упала, поймала у самого края стола.

— Ты ешь, ешь, — сказала свекровь. — Куда понесла? Я ещё не доела. У нас разговор не закончен.

— Я добавку принесу, — ответила и ушла на кухню, не дожидаясь ответа.

На кухне оперлась руками о столешницу, закрыла глаза. Глубокий вдох. Выдох. Раз, два, три, четыре, пять. Шесть, семь, восемь, девять, десять. Не помогает.

Из комнаты доносился тихий голос Ирины Валентиновны. Слов не разобрать, но интонации знакомые до боли. Учит. Наставляет. Объясняет, как жить.

Плеснула холодной воды в лицо. Посмотрела на себя в зеркало над раковиной. Глаза красные, на лбу синяк, губы сжаты в нитку.

— Держись, — сказала себе шёпотом. — Ещё немного. Ещё чуть-чуть.

Вернулась за стол с блюдом горячего. Котлеты, политые подливкой, картофельное пюре горкой, зелень сверху для красоты. Поставила в центр, села на своё место. Денис оживился, потянулся к котлетам. Ирина Валентиновна изучающе смотрела на Веру.

— Подливка? — спросила свекровь. — А я говорила, что с подливкой лучше. Денис, смотри, как мама говорила.

Денис молча накладывал себе пюре.

Вера взяла вилку, поковырялась в тарелке. Есть не хотелось. Совсем.

— А ты чего не ешь? — спросила Ирина Валентиновна. — Или наготовилась, а сама не голодна?

— Не очень хочется, — ответила Вера.

— Странно. Целый день дома сидела, неужели аппетита нет?

Сжала зубы. Целый день дома. Если бы.

— Я не сидела дома. Я работала.

— В праздник? — свекровь подняла брови. — Кто ж в праздник работает? Только дураки. Или те, кого не ценят.

Денис закашлялся, подавился котлетой. Вера молча протянула ему воду.

— Спасибо, — буркнул он.

— Вот видишь, — продолжала Ирина Валентиновна. — Заботится о тебе, а ты молчишь. Хорошая жена — это забота. А хорошая мать — это воспитание. Я тебя воспитала, Денис, чтоб ты людей ценил.

Вера слушала и смотрела в тарелку. Картошка остывала, подливка застывала плёнкой.

— Как там твоя работа, Вера? — спросила свекровь с приторной вежливостью. — Всё бегаешь за начальником?

— Работаю, — ответила Вера.

— Это я слышала. А что именно делаешь? Помогаешь?

— Помогаю.

— Значит, помощница. Я так и думала. Девочка на подножном корму.

Денис заерзал на стуле.

— Мам, ну хватит.

— А что? Я интересуюсь. Мы же семья, должны всё друг о друге знать. Вот ты, Денис, у нас программист. Это престижно, деньги хорошие. А Вера... помощница.

Вера подняла голову. Посмотрела на свекровь. Та улыбалась сладкой улыбкой, в глазах — лёд.

— Я филолог, — сказала Вера. — По образованию. Работаю с текстами.

— С текстами? — Ирина Валентиновна удивилась так, будто Вера сказала, что работает космонавтом. — А чего ж тогда помощником? Тексты писать не дают?

— Дают. Постепенно.

— Ну-ну. Лишь бы деньги платили. Хотя какие там деньги у помощника...

Денис встал, подошёл к окну, отвернулся. Вера смотрела на его спину и ждала. Ждала, что он обернётся, скажет что-то, защитит. Он не оборачивался.

— Денис, — сказала Ирина Валентиновна. — Ты чего встал? Ешь давай.

— Не хочу.

— Как это не хочешь? Вкусно же. Вера старалась.

Вера чуть не рассмеялась. Старалась. Для кого? Для этой?

— Я говорю, — продолжила свекровь, понизив голос до заговорщицкого, — вы бы с жильём решали. Квартира у тебя, Денис, хорошая, но детям нужно больше места. Вы подумали, где детей растить?

— Мам, нет ещё детей.

— А будут! Я верю, будут. Вы просто не торопитесь, а время идёт. Вере уже 33, после 35 вообще рожать сложно, сама знаешь.

Вера сжала вилку. Костяшки побелели, пальцы онемели.

— Ирина Валентиновна, — сказала она тихо. — Мы сами решим.

— Конечно, решите, — свекровь улыбнулась. — Я не вмешиваюсь. Я просто советую. Материнское сердце болит.

Денис повернулся от окна.

— Мам, давай заканчивать. Мы поели, спасибо. Вера молодец. Давай чай пить.

— Чай? — Ирина Валентиновна оживилась. — А с чем чай?

Вера встала.

— С пирогом. Я испекла.

— О, пирог. Ну давай, посмотрим, какой у тебя пирог.

Вера ушла на кухню. Там оперлась о столешницу, закрыла глаза. Руки дрожали. Глубокий вдох. Выдох. Потом достала пирог, нарезала, поставила на поднос. Когда вернулась в комнату, Ирина Валентиновна что-то тихо говорила Денису. Тот кивал, слушал, смотрел в пол. Увидев Веру, замолчали.

— Ой, какой красивый! — воскликнула свекровь, разглядывая пирог. — Сама пекла? Не из магазина?

— Сама.

— Молодец. Ну давай, клади.

Вера разложила пирог по тарелкам, налила чай. Села. Свекровь откусила кусочек, прожевала, задумалась.

— Неплохо, — сказала наконец. — Но я кладу больше корицы. И сахара меньше. А так съедобно.

Вера молчала. Денис ел пирог, не поднимая глаз.

— Спасибо за ужин, Вера, — сказала Ирина Валентиновна, промокнув губы салфеткой. — Старалась, вижу. Хоть и с оливками промахнулась, но ничего. Научишься.

Встала, прошла в прихожую. Денис пошёл провожать. Вера осталась за столом. Из прихожей доносилось:

— Ты смотри за ней, сынок. Баба с характером — это хорошо, но меру надо знать. И про детей думай. Не молодеете.

— Хорошо, мам.

— Целую. Звони.

Дверь закрылась. Тишина. Только чай остывал в чашках.

Дверь закрылась. Тишина повисла в прихожей, тяжёлая, густая, как кисель. Вера сидела за столом и смотрела на остывший чай. Плёнка на поверхности, недоеденный пирог на тарелке, крошки на скатерти. Картина маслом. Где-то за окном крикнули, засмеялись — праздник продолжался у других. У неё закончился.

Денис прошёл на кухню, сел напротив. Взял свою чашку, отхлебнул, поморщился — холодный.

— Ну чего ты застыла? — спросил. — Иди сюда.

Подняла голову, посмотрела на него. Сидит, в футболке растянутой, с пивным животом, волосы торчат. Её мужчина. Её защитник. Тот, кто должен был сказать «хватит» ещё час назад.

— Динь, — сказала тихо. — Почему ты никогда меня не защищаешь?

Денис вздохнул. Тяжело, устало, как будто она спросила, почему не вынес мусор.

— О господи, опять. Это просто мама, она добра желает. Не бери в голову. У неё характер такой, но она отходчивая.

— Отходчивая?

Встала, подошла к раковине, начала собирать посуду. Тарелки звенели, чашки стукались, вода лилась шумно, заглушая голоса за окном.

— Она меня пять лет пилит. Каждый ужин, каждый праздник, каждый раз, когда приходит. И ты молчишь. Сидишь и молчишь.

— А что я должен делать? Скандалить с ней? Она же мама.

— Ты должен был сказать, что оливки греческие. Что я три магазина объехала, пока их искала. Что я старалась. Что я не "совместное проживание", а твоя женщина.

Денис пожал плечами.

— Ну не нашла ты греческие. Бывает. Испанские тоже нормальные. Я ел. И мама ела. Ничего страшного.

Обернулась, посмотрела на него. В руках тарелка, вода капает на пол, на пальцы, на тапки.

— Ты не понимаешь. Совсем не понимаешь.

— Чего я не понимаю? — Денис тоже встал, подошёл. — Чего ты хочешь? Чтобы я с мамой поссорился из-за оливок? Это глупо.

— Не из-за оливок. Из-за меня.

— Из-за тебя? Мама про тебя хорошо говорит. Говорит, что ты старательная, заботливая. Что у тебя дома чисто. Что готовишь вкусно, кроме соли.

Вера засмеялась. Сухо, горько, смех вышел каким-то чужим.

— Кроме соли. И кроме оливок. И кроме платья. И кроме детей. И кроме карьеры. И кроме всего.

Денис подошёл ближе, попытался обнять. Она отстранилась — резко, даже для себя неожиданно.

— Вер, ну чего ты завелась? Праздник же. Всё хорошо.

— Всё хорошо? — посмотрела на него. — У меня внутри всё горит. Я сегодня... — осеклась. Не про Максима же говорить.

— Что сегодня?

— Ничего. Устала.

— Ну отдохни. Ложись спать, я сам посуду помою.

Удивилась. За пять лет — впервые.

— Ты?

— А что? Я могу. Иди, отдыхай.

Стояла, смотрела на него. Может, он не безнадёжен? Может, правда любит?

— Ладно, — сказала. — Я пойду.

Вытерла руки, вышла из кухни. В спальне разделась, легла на кровать. Слушала, как Денис гремит посудой на кухне. Не разбил? Нет, вроде цело.

Потом тишина. Потом шаги. Денис зашёл, лёг рядом, повернулся спиной. Через минуту захрапел.

Вера лежала и смотрела в потолок. Вспомнила, что в кармане куртки лежит салфетка. Встала, пошла в прихожую. В темноте нащупала куртку, сунула руку в карман. Бумага тонкая, почти невесомая. Достала, вернулась в спальню, села на кровать.

За окном бухнул салют — кто-то праздновал с размахом. Взметнулись в небо огни, на секунду стало светло, тени заплясали на стенах. Потом снова темно.

Развернула салфетку. Детский рисунок. Три фигурки, держатся за руки. Внизу коряво выведено: «Моя семья».

Провела пальцем по линиям. Бумага тёплая от руки, чуть влажная. Мама, папа, дочка. Или сын? Не разобрать. Но три. Трое.

Понюхала салфетку. Кофейня. Корица. Ваниль. И что-то ещё — может, его одеколон? Глупости, не могло остаться. Но казалось, что пахнет.

Посмотрела на спящего Дениса. Храпит, развалился, занимает почти всю кровать. От него пахло пивом, баней, усталостью. Рядом с ним нет места. Ни для неё, ни для ребёнка, ни для семьи.

Перевела взгляд на комод. Там, в верхнем ящике, лежал сертификат. Пять тысяч на блендер. Рядом, на стиральной машине в ванной, — вафельные полотенца. Подарок свекрови.

Снова посмотрела на салфетку. Потом на комод. Потом в сторону ванной.

Салфетка, сертификат, полотенца. Три символа. Три жизни. Одна, которую она потеряла. Одна, которую терпит. Одна, которую ей навязывают.

Прижала салфетку к груди. Бумага хрустнула, но не порвалась. В ней была чья-то семья. Чужая, нарисованная детской рукой. Но настоящая.

Посидела так минуту. Потом аккуратно сложила, спрятала под подушку. Легла на самый край кровати. Тело затекло, но пошевелиться боялась — разбудить, объяснять, врать.

Денис храпел, занимал пространство. Она смотрела в стену и слушала этот храп. В носу защипало, слёзы потекли сами. Горячие, солёные, щипали глаза, нос заложило, дышать стало трудно.

Плакала тихо, в подушку, чтобы не услышал. Чтобы не пришлось объяснять, почему она плачет. Потому что сама не знала — от обиды, от усталости, от встречи с прошлым, от всего сразу.

В голове крутилось: «Моя семья». У кого? У той девочки. У Максима. У той женщины с длинными волосами.

А у неё?

Завтра нужно будет встать. Завтра будет понедельник. Завтра нужно будет смотреть на Дениса, ходить на работу, делать вид, что ничего не случилось.

А салфетка будет лежать под подушкой. Напоминание.

Плакала о себе. О той Вере, которая десять лет назад была смелой и счастливой. И о той, которая сейчас лежит здесь, с вафельными полотенцами в шкафу и сертификатом на блендер в ящике.

За окном снова бухнул салют. Кто-то праздновал. Кто-то был счастлив.

Она закрыла глаза и попыталась уснуть. Не получалось. Перед глазами стоял Максим. Его улыбка. Его взгляд.

— Не ищи, — прошептала в подушку. — А он и не искал. Нашёл другую.

Денис во сне перевернулся, накрыл её рукой. Тяжёлой, тёплой, чужой.

Вера замерла, не дышала. Потом аккуратно высвободилась, отодвинулась ещё дальше на край.

Спать не хотелось. Хотелось исчезнуть.

ГЛАВА 4. «Зеркала друг друга»

Вера лежала на краю кровати и смотрела, как за окном догорает праздник. Салюты отгремели, смех стих, город засыпал. А она всё лежала, боялась пошевелиться, чтобы не разбудить Дениса. Да и незачем вставать. Всё равно делать нечего.

Телефон завибрировал под подушкой. Достала, посмотрела. Чат подруг. Лера написала: «Девочки, я через час в «Кофе-Терре». Кто ещё жив?» Катя ответила: «Я еле выжила. Дети уснули, муж приехал, сбежала. Буду ровно в восемь, как договаривались».

Вера глянула на экран, и сердце ухнуло вниз. 19:40.

Подскочила с кровати так резко, что голова закружилась. Через двадцать минут нужно быть в кафе. А она не готова, не одета, не накрашена, и лежит тут, страдает, вместо того чтобы собираться.

Денис во сне перевернулся, зачмокал, накрыл её подушку своей рукой. Вера замерла. Потом аккуратно вытянула подушку, встала и на цыпочках выскользнула из спальни.

В прихожей зажгла свет, кинула взгляд на часы в телефоне — 19:42. Восемнадцать минут. Восемнадцать минут, чтобы превратить заплаканную, уставшую женщину в ту Веру, которая приходит к подругам с улыбкой.

В ванной включила воду на полную, пока греется — быстро умылась холодной. Щипало кожу, нос заложило, но хоть глаза немного пришли в норму. Посмотрела в зеркало. Ужас. Синяк на лбу, тушь размазана, губы бледные.

— Красавица, — сказала себе. — За восемнадцать минут управишься?

Зеркало молчало. Оно было умное, не спорило.

Схватила тональник, начала замазывать синяк. Слой за слоем. Почти незаметно. Почти. Хорошо, что в кафе обычно приглушённый свет — синяк, авось не увидят.

Потом тушь, подводка, румяна — быстро, чёткими движениями. Руки немного дрожали, но справлялись. Мысли крутились: что надеть? что сказать подругам? рассказывать про Максима или нет?

Из спальни донеслось:

— Вер? Ты где?

Замерла. Только не сейчас.

— В ванной, — крикнула. — Собираюсь.

— А, ну да.

И тишина. Он снова уснул. Даже не спросил куда.

Выдохнула. Продолжила краситься.

Вспомнила, как Лера говорила про это кафе: «Там уютно, вино наливают, музыку не орут». То, что надо после такого дня. Посидеть, выпить, выдохнуть. Рассказать им всё. Или не всё. Как пойдёт.

Закончила с лицом. Посмотрела — вроде похожа на человека. Даже на симпатичного человека. Улыбнулась себе.

Пошла в комнату, открыла шкаф. Перебрала вешалки быстро, лихорадочно. То, в чём ходит на работу — не пойдёт. То, в чём дома — тем более. Нужно что-то, чтобы чувствовать себя другой. Не Верой-помощницей, не Верой-сожительницей, а просто собой.

Наконец наткнулась на платье. Синее, с открытыми плечами, купила год назад, надела один раз. Денис тогда сказал «вырядилась» и больше не смотрел. С тех пор висело в шкафу, ждало.

Достала, приложила к себе. В зеркале отразилась другая женщина. Не та, что пять минут назад умывалась холодной водой. В платье она казалась моложе, красивее, смелее. Та, которая могла бы понравиться Максиму.

— А пойду в нём, — сказала вслух. — Для себя.

Быстро оделась, поправила волосы. Часы показывали 19:55. Пять минут, чтобы выйти и поймать такси. Успевает.

В прихожей обулась, схватила сумку, проверила ключи. В этот момент из спальни снова раздался голос:

— Вер? Ты куда?

Заглянула в комнату. Денис лежал на спине, смотрел в потолок сонными глазами.

— К подругам. В «Кофе-Терру». Я говорила.

— А, ну да. Во сколько вернёшься?

— Не знаю. Поздно. Ты спи, не жди.

— Ладно. Ключи взяла?

— Взяла.

— Ну иди. Осторожно там.

— Хорошо.

Он уже не слышал. Глаза закрылись, дыхание стало ровным. Уснул.

Вера постояла секунду, глядя на него. Потом вышла, прикрыла дверь. В лифте посмотрела на себя в зеркало. Улыбнулась. Синяк почти не видно, глаза блестят, пальто сидит отлично.

— Всё будет хорошо, — сказала своему отражению.

Лифт остановился, двери открылись. Вышла из подъезда, вдохнула холодный ночной воздух. Свобода.

На углу поймала такси, назвала адрес. Машина тронулась, город поплыл за окном. Огни, фонари, редкие прохожие. Кто-то ещё праздновал, кто-то шёл домой, кто-то, как она, ехал к подругам.

Вера смотрела в окно и думала о том, что скажет им. Про сертификат, про свекровь, про «нет» начальнику. И про Максима. Про то, как увидела его в кофейне. Как он смотрел на ту девочку. Как у него, кажется, всё хорошо.

Или не говорить про Максима? Сначала просто выпить, потом посмотреть.

Такси остановилось у знакомой двери. «Кофе-Терра», светятся окна, внутри уютно. Вера расплатилась, вышла. Глубоко вздохнула, поправила платье и толкнула дверь.

Вера толкнула дверь кафе, и её накрыло теплом. Здесь пахло кофе, выпечкой и чем-то ещё — уютом, что ли. После холодной улицы, после всего сегодняшнего дня этот запах казался спасением.

В зале было немноголюдно. За столиками сидели парочки, компания молодёжи в углу, одинокий мужчина с ноутбуком. А в глубине, за самым дальним столиком, махали руками двое. Лера и Катя.

Вера скинула пальто на ходу, повесила на спинку стула и плюхнулась на мягкий диван рядом с подругами.

— Девочки, — выдохнула она. — Я так рада вас видеть.

Лера сразу налила ей вина в уже стоящий бокал.

— Пей давай. Ты зелёная вся.

— Я не зелёная, я синяя, — Вера усмехнулась. — Синяя от усталости.

Катя обняла её, прижала к себе.

— Бедная моя. Рассказывай.

Вера отпила вина. Тёплое, терпкое, сразу разлилось по телу.

— Подождите, дайте в себя прийти.

Оглядела подруг. Лера сегодня в красном, идеальный макияж, ногти свеженарощенные, волосы локонами. Красивая, ухоженная, свободная. Рядом с ней Катя смотрелась бледно — в простом свитере, без косметики, с тёмными кругами под глазами. Но улыбалась.

— Кать, ты как? — спросила Вера.

— Я? — Катя отмахнулась. — Я огурцом. Дети спят, муж приехал, я сбежала. Три часа свободы. Рай.

— А ветрянка?

— Ветрянка лечится зелёнкой. Я вся в зелёнке, представляете? Утром смотрела на себя в зеркало — инопланетянин. Хорошо, что стёрла.

Засмеялись. Легко, свободно, как в старые добрые времена.

Лера подняла бокал.

— Ну, девочки. За нас. За то, чтобы у нас всё было, и нам за это ничего не было.

Чокнулись. Выпили.

— Лер, рассказывай про своего скульптора, — попросила Катя.

Лера закатила глаза.

— Ой, не начинайте. Скульптор оказался с прибабахом. Лепит обнажённых женщин, я уже говорила. Думала, это комплимент. А он вчера говорит: «Ты хорошо освещена, постой так часок». Я говорю: «Ты что, меня всерьёз лепить собрался?» А он: «А зачем я, по-твоему, с тобой встречаюсь? Ты моя муза». Муза, Карл!

Катя поперхнулась вином.

— И что ты?

— А ничего. Ушла. Пусть лепит кого другого. Я не натурщица.

— Правильно, — кивнула Вера. — Ты у нас деловая женщина, дизайнер. Нечего позировать.

— Вот и я так думаю.

Катя вздохнула.

— А у меня муж вчера приехал, посмотрел на меня, на детей, на зелёнку, и спрашивает: «Ты чего такая активная? Любовник появился?»

— И ты?

— Я говорю: «Нет, просто жизнь появилась». Он завис. До сих пор переваривает.

Засмеялись снова. Вера чувствовала, как напряжение отпускает. Плечи расслабились, дыхание стало глубже.

Лера посмотрела на неё внимательно.

— Ну а ты? Рассказывай. Что с тобой сегодня было?

Вера помолчала. Покрутила бокал в руках.

— Много чего было, девочки. Очень много.

— Давай по порядку, — Катя пододвинулась ближе.

— Сначала сертификат. Денис подарил сертификат в магазин техники. На пять тысяч. На блендер.

— Охренеть, — выдохнула Лера.

— Потом начальник. Заставил искать орхидею для жены. С розовой серединкой. Я три часа по городу носилась.

— Три часа? — Катя округлила глаза.

— Три. Мне продавщица предлагала цветок лаком для ногтей подкрасить. Представляете? Лаком!

Лера присвистнула.

— А потом я сказала начальнику «нет». Впервые в жизни. Он отчёт просил подчистить, а я сказала — нет, сегодня праздник.

— Молодец! — Катя хлопнула ладонью по столу. — Давно пора.

— Подожди, — Лера прищурилась. — Это ещё не всё. Я по глазам вижу. Что-то ещё.

Вера замолчала. Посмотрела на подруг. Потом тихо сказала:

— Я встретила Максима.

Тишина повисла за столом. Даже музыка из динамиков куда-то исчезла.

— Какого Максима? — спросила Катя, хотя уже знала ответ.

— Того самого. Из университета.

— Где? — Лера подалась вперёд.

— В кофейне. Я заехала после орхидеи, хотела кофе выпить, себя порадовать. А он там сидел. С девушкой. И с маленькой девочкой.

— С дочкой? — выдохнула Катя.

— Не знаю. Наверное. Девочка лет пяти, рисовала на салфетке. Он смеялся.

Тишина повисла над столом. Лера и Катя смотрели на Веру, не моргая. Музыка играла где-то далеко, смеялись люди за соседними столиками, а здесь, в их маленьком углу, время остановилось.

— Рассказывай, — тихо сказала Лера. — С самого начала.

Вера сделала глоток вина. Потом ещё один. Поставила бокал, обхватила его ладонями, будто грелась.

— Я зашла в кофейню. «Кофе и Корица», помните, мы там в студенчестве сидели? Ну вот. Заказала капучино, десерт. Села у окна. Думала: «Я молодец, я сказала нет начальнику, теперь я буду другой». Подняла глаза, а он напротив. За столиком в углу.

— Он тебя видел? — спросила Катя.

— Сначала нет. Он с девочкой сидел. Она рисовала на салфетке, показывала ему. Он смеялся. Знаете, как он смеётся? Светло так, открыто. Я это забыла, а увидела и вспомнила.

Голос дрогнул. Вера сжала бокал крепче.

— А девушка? — Лера подалась вперёд.

— Красивая. Длинные волосы, ухоженная. Сидела напротив, смотрела на них и улыбалась. Семья. У него семья.

— Ты не знаешь точно, — возразила Катя. — Может, это сестра. Или подруга.

— А девочка? Девочка похожа на неё. Значит, дочь. Общая.

Лера покачала головой.

— Ты накручиваешь. Надо было подойти, спросить.

— Подойти? — Вера посмотрела на неё. — Я еле сбежать смогла. Он меня увидел. Встретились взглядами. У него в глазах такое было... не знаю. Узнавание. Боль. Я вылетела оттуда, даже не расплатилась. Пришлось возвращаться.

— Ой, — Катя прижала ладони к щекам. — Представляю.

— Я потом в парк уехала. Сидела там, ревела. Потом домой, а там Денис, свекровь, ужин, полотенца в подарок. Вафельные. Хорошо сохнут.

Засмеялась. Сухо, горько.

— А сегодня с утра сертификат. Пять тысяч на блендер. Он сказал: «Практично же».

— Гад, — выдохнула Лера.

— Не гад. Просто... не понимает. Или понимает, но ему всё равно. Я для него функция. Как посудомойка, только с возможностью готовить.

Катя протянула руку, накрыла ладонь Веры своей.

— Вер, ты прости, что я спрошу. А ты его любишь?

Вера замерла. Посмотрела на Катю. Потом перевела взгляд на Леру. Потом в окно, где за стеклом мерцали огни города.

— Не знаю, — сказала тихо. — Я пять лет с ним. Привыкла. Он как мебель — есть и есть. Но когда я увидела Максима... у меня внутри всё перевернулось. Я поняла, что не чувствовала ничего пять лет. Вообще ничего.

— А с Максимом чувствовала? — спросила Лера.

— С ним — да. Каждую минуту. Каждую секунду. Он был как наркотик. Я без него не могла дышать. А потом испугалась и сбежала.

— Почему испугалась?

Вера покачала головой.

— Сама не знаю. Он был слишком яркий. Слишком хороший. Я боялась, что не вытяну. Что он поймёт, какая я на самом деле, и разлюбит. Решила, что лучше уйти самой.

— Дура, — сказала Лера без злости. — Прости, но дура.

— Знаю.

— И что теперь? — Катя сжала её руку. — Что будешь делать?

Вера посмотрела на подруг. Глаза блестели, но слёз не было.

— Не знаю. Думать надо. С Денисом что-то решать. С собой разобраться. А тут ещё Максим... Зачем он появился? Через десять лет? Зачем?

— Может, не просто так, — тихо сказала Катя. — Может, судьба.

— Судьба? — Вера усмехнулась. — Судьба надо мной издевается.

Лера налила ещё вина.

— Пей давай. Завтра будем думать. А сегодня — просто пьём и плачем, если надо.

Вера взяла бокал. Посмотрела на подруг. На Леру — яркую, сильную, свободную. На Катю — уставшую, но с огоньком в глазах. Две такие разные, а рядом.

— Спасибо, девочки, — сказала она. — Что вы у меня есть.

— А куда мы денемся, — улыбнулась Лера. — Мы ж зеркала. Друг без друга никак.

Чокнулись. Выпили.

Вера поставила бокал и вдруг вспомнила.

— Салфетка!

— Что?

— Та салфетка. Из кофейни. Девочка рисовала. Я её машинально схватила, когда выбегала. Она у меня в кармане.

Достала из кармана пальто, висевшего на спинке стула, скомканную бумажку. Развернула, положила на стол.

Подруги склонились над рисунком. Три фигурки, держатся за руки. Внизу коряво выведено: «Моя семья».

— Ох, — выдохнула Катя. — Сердце разрывается.

Лера молчала, рассматривала.

— Ты её хранишь?

— Храню. Под подушкой лежала. Теперь вот с собой.

— Это знак, — сказала Катя. — Точно тебе говорю.

— Какой знак? — Вера покачала головой. — Это просто детский рисунок.

— Это рисунок девочки, которая сидела с твоим Максимом. И там написано «Моя семья». Ты не думаешь, что это совпадение?

— Думаю, — тихо ответила Вера. — Очень думаю.

Лера взяла салфетку, повертела в руках.

— Красиво. Три фигурки. Знаешь, я вот смотрю на это и думаю... У каждой из нас своя семья. У Кати — настоящая, с детьми и мужем. У меня — только на рисунке пока. А у тебя?

Вера посмотрела на салфетку. Потом на подруг.

— А у меня — вы. Моя семья.

Катя взяла салфетку из рук Леры, повертела, разглядывая детский рисунок. Пальцы чуть дрожали — то ли от вина, то ли от усталости. Потом положила на стол, разгладила ладонью, прижала, чтобы не скручивалась обратно.

— Три фигурки, — сказала она задумчиво. — Держатся за руки. Интересно, это они?

— Кто? — спросила Вера.

— Максим, та девушка и девочка. Если это его семья, значит, он счастлив. А если нет? Если это просто рисунок?

Вера молчала, смотрела на салфетку. В кафе было тепло, даже жарковато. Где-то под потолком гудел кондиционер, но работал явно на обогрев. От соседнего столика тянуло запахом жареного сыра — кто-то заказал тарелку с закусками.

— Хватит гадать, — Лера откинулась на спинку дивана. Диван скрипнул под ней, старый, кожаный, с потёртостями на подлокотниках. — Ты сама-то чего хочешь, Вер?

— Я?

— Ты. Не Денис, не Максим, не начальник. Ты. Чего ты хочешь?

Вера задумалась. Покрутила бокал в руках, посмотрела на вино, на свет, на своё отражение в тёмном стекле. В бокале плескалась тёмно-красная жидкость, пахло терпко и сладко.

— Я хочу... чтобы меня было видно. Чтобы я не была мебелью. Чтобы кто-то замечал, что я есть. Чтобы спрашивали, как у меня дела, и правда хотели услышать ответ.

— Это нормально, — кивнула Катя. Откинулась на спинку, и диван ответил тем же скрипом. — Я тоже этого хочу. Знаете, я иногда смотрю на мужа и думаю: а он вообще помнит, как меня зовут? Или я для него просто «мать моих детей»?

— А ты спроси, — предложила Лера. Потянулась за бутылкой, налила себе ещё. Вино булькнуло, разлилось по бокалу, оставило тёмный след на стекле.

— Спрашивала. Он говорит: «Ты чего выдумываешь?» И уходит в телефон.

Вера вздохнула. Глубоко, шумно, так, что даже плечи опустились.

— Денис тоже так. У них это, наверное, врождённое. Не замечать.

— Не все такие, — Лера покачала головой. Серьги в ушах качнулись, блеснули в свете ламп. — Мой скульптор, например, меня замечал. Даже слишком. Как натурщицу. Но это другая крайность.

Катя усмехнулась. Коротко, горько.

— А мой муж, когда я похудела, спросил, не завела ли я любовника. Я говорю: «Нет, просто жизнь появилась». Он не понял.

— А ты объясни.

— Пыталась. Он сказал: «Сидела бы дома, детей растила». И всё. Точка.

Вера посмотрела на Катю. Такая уставшая, замотанная, но глаза горят. В свете ламп видно, как блестят зрачки.

— Кать, ты молодец, что вырвалась. Правда.

— А то! Я теперь каждый месяц буду вырываться. На курсы записалась, между прочим.

— На какие? — удивилась Лера.

— Онлайн-маркетинг. Хочу научиться, потом на удалёнку уйти. Деньги свои зарабатывать. Чтобы не зависеть.

— Молодец, — Лера одобрительно кивнула. — Правильно. А что муж?

— Муж в шоке. Но я сказала: или ты меня поддерживаешь, или я всё равно буду, но без тебя.

Вера присвистнула. Тихо, но Катя услышала, улыбнулась.

— Кать, ты крутая.

— А то. Это вы меня научили. Смотрю на вас и понимаю: можно по-другому. Можно не терпеть.

Лера подняла бокал. Вино плеснулось, едва не выплеснулось через край.

— За это и выпьем. За то, чтобы не терпеть. За то, чтобы жить.

Чокнулись. Стекло звякнуло тонко, музыкально. Выпили.

— А ты, Лер? — спросила Вера. — Чего ты хочешь?

Лера задумалась. Провела пальцем по краю бокала. Палец скользил по стеклу, издавая тонкий писк.

— Я хочу... чтобы было по-настоящему. Чтобы не скульптор, которому нужна муза, и не художник, которому нужна модель. А просто мужчина. Который будет видеть во мне женщину. Не функцию, не натурщицу, а меня.

— Такие бывают? — усомнилась Катя.

— Бывают. Я верю. Или нет? Не знаю. Но я ищу.

— И правильно, — сказала Вера. — Ищи. Найдёшь.

Лера усмехнулась. Усмешка вышла кривой, невесёлой.

— Ты сначала сама разберись со своими двумя.

— С двумя?

— Ну да. Денис и Максим. Два берега у одной реки. На какой причалишь?

Вера покачала головой. Волосы скользнули по плечам, закрыли лицо. Убрала их рукой.

— Не знаю. С одним — привычка и сертификаты. С другим — прошлое и неизвестность.

— А сердце что говорит?

— Сердце? — Вера приложила руку к груди. Под ладонью толкалось, билось, жило. — Сердце болит. И молчит.

Катя протянула руку, снова накрыла ладонь Веры. Пальцы у Кати были холодные, несмотря на тепло в кафе.

— Значит, надо подождать. Оно заговорит.

— А если не заговорит?

— Заговорит. Обязательно.

Лера посмотрела на них обеих. Взгляд тёплый, мягкий, почти материнский.

— Какие мы у себя разные, — сказала она тихо. Сквозь музыку, сквозь гул голосов, сквозь звон посуды. — Катя — мать, жена, но уже не просто так. Я — свободная, но одинокая. Вера — разрывается между прошлым и настоящим. А вместе мы — сила.

— Зеркала, — кивнула Вера. — Ты же сама сказала.

— Точно. Зеркала. Смотрим друг в друга и видим себя.

Катя улыбнулась. Улыбка вышла светлой, почти детской.

— И это хорошо. Страшно, когда не в кого смотреться.

— А мы есть, — Лера подняла бокал. — Мы будем. Всегда.

Чокнулись. Выпили до дна. Вино обожгло горло, разлилось теплом внутри.

Вера почувствовала, как это тепло растекается по телу. Не только от вина. От них. От подруг. От того, что есть место, где можно быть собой.

За окном ночной город мерцал огнями. Сквозь стекло было видно, как проехала машина, как зажглась реклама на соседнем доме, как кто-то прошёл по тротуару, кутаясь в пальто. Там было холодно, март, ветер. А здесь, в кафе, было тепло, пахло кофе и сыром, и рядом были они.

— Девочки, — сказала Вера. — Я вас люблю. Честно.

— И мы тебя, — ответила Катя.

— А теперь давайте ещё по одной, — предложила Лера. — И чтобы никаких мужчин в голове. Только мы. Только сейчас.

Налила. Выпили.

За соседним столиком кто-то громко засмеялся, звякнула посуда, официантка пронесла поднос с дымящимися тарелками. Жизнь продолжалась. А они сидели в своём углу, три женщины, три зеркала, и смотрели друг на друга.

За окном кафе окончательно стемнело. Огни города разгорелись ярче, фонари заливали тротуары жёлтым светом. Ветер гнал по улице прошлогодние листья, они кружились, цеплялись за ноги прохожих. А здесь, внутри, было тепло и уютно. Почти как дома. Лучше, чем дома.

Лера помахала официантке, попросила счёт. Та кивнула, скрылась за стойкой.

— Ну что, расходимся? — спросила Катя, но в голосе не было желания уходить.

— Надо, — вздохнула Вера. — Завтра на работу. Денис там, наверное, уже храпит.

— А может, не храпит? — усмехнулась Лера. — Может, переживает?

— Денис? Переживает? — Вера покачала головой. — Он переживает, только если танчики зависнут.

Засмеялись. Устало, но легко.

Официантка принесла счёт в маленькой кожаной папке. Лера быстро глянула, кинула карту.

— Я плачу, — сказала. — У меня сегодня удачный день. Скульптор хоть и козёл, зато аванс дал.

— Лер, ну не надо, — попыталась возразить Катя.

— Надо. Сидите. Это приказ.

Вера посмотрела на подруг и почувствовала, как к горлу подкатывает ком. Хороший ком, тёплый. От того, что они есть. Что можно быть слабой, а они подхватят.

Лера расплатилась, убрала карту. Встала, потянулась, хрустнув спиной.

— Ох, засиделась. Пошли на воздух, а то тут уже душно.

На улице встретил холод. Мартовский, колючий, с ветром. Вера поёжилась, запахнула пальто. Катя накинула капюшон, Лера только плечами повела — ей, в её красном платье и тонкой куртке, было, кажется, всё равно.

— Такси вызвать? — спросила Лера, доставая телефон.

— Я поймаю, — ответила Катя. — Тут недалеко стоянка.

Пошли к стоянке. Медленно, не спеша, будто каждая минута сейчас на вес золота. Ветер трепал волосы, задувал за воротник, но никто не торопился.

— Вер, — Катя взяла её под руку. — Ты держись там. Что бы ни решила — мы с тобой.

— Знаю.

— Если что — звони в любое время. Даже ночью. Я трубку возьму.

— А муж?

— Потерпит. У него теперь жена с характером.

Улыбнулись.

Подошли к стоянке. Несколько машин ждали, водители курили, грелись у открытых дверей. Катя махнула рукой, одна из машин подъехала.

— Ну, я поехала, — сказала Катя. Обняла Веру, потом Леру. Крепко, по-настоящему. — Вы там не пропадайте. Пишите.

— Пиши, — кивнула Лера.

Катя села в такси, дверь хлопнула. Машина тронулась, огни растворились в ночном потоке.

Вера и Лера остались вдвоём.

— Ну что, пройдёмся? — предложила Лера. — Я тут рядом живу.

— Пошли.

Пошли по тротуару, обходя лужи и редких прохожих. Ветер стих, стало тише. Где-то вдалеке всё ещё ухали салюты — запоздалые, для тех, кто не успел.

— Знаешь, — сказала Лера, глядя вперёд. — Я тоже боюсь.

— Чего?

— Что так и останусь одна. Что все эти скульпторы, художники, музыканты — просто развлечение. Что настоящего не будет.

— Будет, — ответила Вера. — Не может не быть.

— Ты откуда знаешь?

— Чувствую. Ты слишком яркая, чтобы быть одной.

Лера усмехнулась.

— Спасибо. А ты?

— А что я?

— Ты будешь счастлива?

Вера остановилась. Посмотрела на ночное небо, где сквозь облака пробивались звёзды.

— Не знаю, Лер. Очень хочу. Но не знаю.

— А Максим?

— А что Максим? У него семья. Девочка. Женщина. Какая разница, что я хочу?

— Ты не знаешь наверняка. Может, это сестра. Может, племянница. Ты не спросила.

— Не смогла.

— Значит, надо будет спросить. Если встретишь ещё.

Вера покачала головой.

— Не встречу. Город большой.

— А ты верь.

Постояли молча. Где-то лаяла собака, проехала машина, хлопнула дверь подъезда. Обычная ночная жизнь.

— Ладно, — Лера вздохнула. — Мне сюда. Ты как?

— Я такси поймаю.

— Точно?

— Да.

Обнялись на прощание. Лера пахла духами, вином и ещё чем-то родным.

— Звони, если что, — сказала Лера. — Я серьёзно.

— Знаю. Иди.

Лера скрылась в подъезде, дверь щёлкнула. Вера осталась одна.

Постояла минуту, глядя на звёзды. Потом достала телефон, вызвала такси. Машина приехала быстро, тёплая, с запахом хвои и водителем, который молча кивнул и повёз.

Вера смотрела в окно на проплывающий город. Огни, дома, мосты. Где-то там, в одной из квартир, спит Денис. Храпит, раскинувшись на кровати. А где-то в другой части города, может быть, не спит Максим. Думает о чём-то своём.

Или не думает. Какая разница.

В кармане пальто нащупала салфетку. Достала, развернула. В темноте такси почти ничего не видно, но она знала этот рисунок наизусть. Три фигурки. Держатся за руки.

— Моя семья, — прошептала тихо, одними губами.

Такси остановилось у её дома. Вера расплатилась, вышла. Подъезд, лифт, дверь.

В квартире тихо. Денис спит, посапывает. Вера разделась, прошла на кухню, налила воды. Потом зашла в спальню, посмотрела на спящего. Постояла минуту. Легла на свой край кровати. Салфетку положила под подушку.

Завтра будет новый день. А сегодня — салфетка, подруги и надежда.

ГЛАВА 5. «Утро без принца»

Солнце ударило в глаза сквозь щель между шторами. Остро, больно, будто кто-то специально направил луч прямо в лицо. Вера зажмурилась, отвернулась, уткнулась носом в подушку. Подушка пахла Денисом — потом, сном и чем-то неуловимо мужским. Обычно она не замечала этого запаха, а сегодня он казался чужим, почти противным.

Голова гудела. Тяжело, глухо, с каждым ударом сердца отдавая в виски. Вино было лишним. Точно лишним. Во рту пересохло, язык будто наждачный, губы потрескались.

Вера приоткрыла один глаз. Рядом, на месте Дениса, было пусто. Только скомканная простыня, влажная от пота, и глубокая вмятина на подушке напоминали, что он вообще здесь спал. Простыня свисала на пол, одеяло скомкалось в ногах.

Прислушалась. Из кухни доносился звон посуды — Денис явно завтракал. Ложка звякнула о кружку, потом зашумела вода, потом шаги. Живой.

В комнате пахло застоявшимся воздухом, пылью и вчерашним ужином. Вера поморщилась, натянула одеяло до подбородка. Полежала так минуту, глядя в потолок. На потолке трещина, давняя, ещё с прошлого года. Денис обещал заделать, но так и не заделал. Как и многое другое.

Повернулась на другой бок, посмотрела на тумбочку. Там лежала записка. На жёлтом стикере, неровно оторванном от блока, криво приклеенном к деревянной поверхности. Почерк Дениса, крупный, круглый, как у ребёнка.

Вера протянула руку, взяла липкий листок. «Уехал на работу. Ты спала. Цветы не забудь полить. Д.»

Перечитала два раза. Потом посмотрела на цветы. На подоконнике, в пластиковом горшке, стоял фикус. Одинокий, пыльный, с поникшими листьями. Земля в горшке пересохла, потрескалась. Денис имел в виду его. «Цветы». Фикус.

Усмехнулась, отбросила записку обратно на тумбочку. Та упала, перевернулась, приклеилась к полировке.

В комнате было тихо. Только часы на стене тикали. Размеренно, успокаивающе. Тик-так. Тик-так.

Вспомнила вчерашний день. Утро, сертификат. Потом звонок начальника, беготня по магазинам, орхидея, жена с зелёной маской. Потом кофейня. Максим. Девочка с салфеткой. Потом подруги, вино, разговоры. И салфетка под подушкой.

Сунула руку под подушку. Пальцы нащупали тонкую бумагу. На месте.

Достала, развернула. Салфетка была мятой, тёплой от тела. Детский рисунок — три фигурки, держатся за руки. Корявые линии, но старательно, с любовью. Внизу подпись: «Моя семья».

Провела пальцем по рисунку. Бумага шершавая, чуть влажная. Пахло от неё уже не кофейней, а ею самой — духами, сном, домом.

— Моя, — прошептала Вера. — Чья?

В комнате тишина. Только часы. Тик-так. Тик-так.

Села на кровати, свесила ноги. Пол холодный, даже сквозь тапки чувствуется. Голова закружилась, пришлось посидеть минуту, глядя в одну точку. Потом встала, накинула халат. Халат мягкий, старый, с вытянутыми рукавами. Денис говорил, пора новый купить. Не купил.

Пошла на кухню. Пол скрипел под ногами — старая паркетная доска, которую никак не починят. В коридоре пахло Денисом — его одеколоном, дешёвым, резким. Он всегда им брызгался, когда спешил.

На кухне пахло кофе. Свежим, крепким, настоящим. Денис, видимо, сварил себе и уехал. Для неё не оставил. На плите пустая турка, на столе грязная чашка с тёмным ободком внутри. Крошки от бутерброда на столе, нож с остатками масла.

Вера налила воды из фильтра. Вода холодная, обожгла горло. Выпила залпом, потом ещё. Стало легче. Голова перестала гудеть, отступила на задний план.

Села за стол, уставилась в окно. За окном утро. Обычное, серое, мартовское. Небо затянуто облаками, солнце прячется. Люди спешат на работу — кто-то с сумкой, кто-то с собакой, кто-то с ребёнком за руку. Машины сигналят во дворе, дворник метёт тротуар, метла шуршит по асфальту. Где-то лает собака, где-то кричат дети. Жизнь продолжается.

Вспомнила сертификат. Встала, пошла в спальню. По пути задела плечом косяк — больно, но терпимо. Открыла ящик комода. Ящик заскрипел, дёрнулся, но поддался. Там, под стопкой футболок, лежал он. Пять тысяч на блендер. Достала, посмотрела. Красивый, глянцевый, с золотыми буквами. «ТехноРай». «Не подлежит обмену на деньги».

Покрутила в руках. Бумага плотная, на ощупь дорогая. Пахнет типографской краской и ничем. Пустотой. Положила обратно. Захлопнула ящик. Звук получился глухой, тяжёлый, как крышка гроба. Гроба с надеждами.

Вернулась на кухню, налила ещё воды. В голове потихоньку прояснялось. Мысли становились чётче, острее, как лезвие ножа.

Максим. Десять лет. Он сидел в кофейне, с девочкой, с женщиной. Улыбался. Светло, открыто, как раньше. Только не ей.

А она сидела в машине и ревела. Как дура.

В комнате зазвонил телефон. Звук резкий, противный, разорвал тишину. Вера пошла на звук, нашла телефон в складках одеяла. Экран светился — Лера.

— Привет, — голос подруги бодрый, свежий, будто она уже выпила кофе и пробежала кросс. — Как ты?

— Нормально. Голова болит, — ответила Вера.

— А больше ничего? — спросила Лера.

— А что ещё? — Вера пожала плечами, хотя Лера этого не видела.

— Ну, Максим там, Денис, сертификаты... — Лера говорила быстро, как всегда, когда волновалась.

Вера вздохнула. Тяжело, шумно, так что Лера услышала.

— Лер, не начинай. Я ещё не проснулась.

— Ладно, ладно. Я чего звоню. Ты как, жива вообще? — спросила Лера.

— Жива. Денис уехал, я одна. Думаю.

— О чём?

— Обо всём. О нём. О Максиме. О себе.

— И к чему пришла? — в голосе Леры слышалось нетерпение.

— Ни к чему. Пока.

Лера помолчала. В трубке было слышно, как она идёт, цокают каблуки по асфальту.

— Ты это... не кисни. Если что — звони. Я сегодня на объекте, но телефон со мной.

— Хорошо. Спасибо.

— Давай. Целую.

Гудки. Вера положила телефон на стол. Экран погас.

Посидела ещё минут пять. Потом встала, пошла в душ. В ванной включила воду на полную, подождала, пока пойдёт горячая. Пар заполнил комнату, зеркало запотело.

Встала под струи. Горячая вода лилась по спине, по плечам, по лицу. Смывала вчерашний день, вчерашние мысли, вчерашнюю боль. Становилось легче. Немного, но легче. Выключила воду. Тишина. Только капли падают с тела на кафель. Кап-кап-кап.

Завернулась в полотенце. Махровое, мягкое, пахнет свежестью. Посмотрела на себя в зеркало. Запотевшее, сквозь влагу видно только очертания. Провела рукой — проявилось лицо. Синяк на лбу стал фиолетовым, почти чёрным. Глаза красные, под глазами круги. Губы бледные, волосы мокрыми прядями висят.

— С добрым утром, Вера, — сказала себе. — С понедельником.

Зеркало молчало. Только капли стекали по стеклу.

Вера вышла из душа, замотанная в полотенце, и остановилась посреди комнаты. Вода стекала с волос на плечи, холодными каплями падала на пол. Нужно было одеваться, собираться на работу, но тело не слушалось. Оно хотело лечь обратно в кровать и не вставать никогда.

Взгляд упал на шкаф. Старый, рассохшийся, с криво висящей дверцей. Денис обещал починить год назад. Не починил.

Вера подошла, открыла дверцу. Внутри, на верхней полке, под стопкой старых свитеров, стояла коробка. Обувная, из-под её зимних сапог, перетянутая резинкой.

Достала, села на пол. Пальцы дрожали, когда развязывала резинку. Коробка открылась со знакомым запахом — пылью, бумагой, прошлым.

Внутри лежали фотографии. Старые, потёртые по краям, с загнутыми уголками. Вера перебирала их медленно, рассматривая каждую.

Вот они с Катей на первом курсе. Дурацкие причёски, дурацкая одежда, счастливые лица. Вот Лера на дне рождения — с тортом, в бумажной короне. Вот выпускной, все в лентах, пьяные, обнявшиеся.

А вот это уже другое. Университетский дворик, скамейка, осень. На скамейке сидит Максим. Смотрит в объектив, щурится от солнца. Рядом с ним — она. Вера. Смеётся, запрокинув голову.

Провела пальцем по фотографии. Картон гладкий, чуть шершавый по краям. Сколько лет прошло, а она помнит этот день. Солнце, ветер, листья кружатся. Максим только что поцеловал её при всех, и она краснела, а он смеялся.

Отложила фото в сторону. Дальше пошли письма. Стопка, перевязанная белой ниткой. Вера развязала, взяла верхнее.

Почерк Максима. Крупный, неровный, с наклоном вправо. «Вер, я схожу с ума. Третью ночь не сплю, всё думаю о тебе. Ты как наркотик. Когда тебя нет рядом, я не могу дышать. Когда ты рядом — забываю, как меня зовут. Это нормально? Наверное, нет. Но мне плевать. Я хочу, чтобы так было всегда».

Вера перечитала два раза. Потом ещё. Строчки плыли перед глазами, но она не вытирала слёзы. Пусть текут.

Дальше. «Ты сегодня улыбнулась, и я понял, что готов на всё. На любую глупость, на любой подвиг. Только бы ты всегда так улыбалась. Только бы мне. Поехали со мной. Я боюсь без тебя. Ты — моё мужество».

Ком в горле. Письмо выпало из рук, упало на пол. Вера подняла, расправила, положила на колени.

Последнее письмо. Самое короткое. «Ты не ответила. Я звонил, писал, искал. Ты исчезла. Я не знаю, что случилось. Если я сделал что-то не так — прости. Если ты просто не хочешь меня видеть — скажи. Я приму. Но не молчи. Пожалуйста. Не исчезай».

Вера сидела на полу, сжимая письмо в руках. Слёзы капали на бумагу, расплывались чернила, но она не замечала. Перед глазами стоял Максим. Тогдашний, молодой, растерянный. Который писал ей письма и ждал ответа.

А она не ответила. Просто выключила телефон и ушла в другую жизнь.

— Дура, — сказала она вслух. Голос хриплый, чужой. — Какая же я дура.

В комнате тихо. Только часы тикают на стене. Тик-так. Тик-так.

Вера аккуратно сложила письма обратно, перевязала ниткой. Убрала в коробку, закрыла крышку. Посидела ещё минуту, глядя на неё. Потом встала, поставила на место, в шкаф.

Подошла к комоду, открыла ящик. Там, под футболками, лежал сертификат. Рядом — салфетка с рисунком. Вера достала их, положила рядом на комод. Посмотрела.

Сертификат. Пять тысяч на блендер. Салфетка. Чужая семья, нарисованная детской рукой.

— Две жизни, — сказала она. — Одна, которую я выбрала. Другая, от которой сбежала.

Взяла салфетку, поднесла к лицу. Пахло уже не кофейней. Пахло ею, её домом, её тоской.

Аккуратно сложила, убрала обратно в ящик. Рядом с сертификатом.

— Лежите пока, — сказала. — Разберёмся.

Пошла одеваться. Работа ждать не будет.

Вера уже почти оделась, когда телефон зазвонил снова. Она посмотрела на экран — Иван Петрович. Сердце ёкнуло. Вчерашнее «нет» всплыло в памяти, и стало не по себе.

Сбросила вызов. Постояла, глядя на телефон. Тишина. Потом снова звонок.

Снова сбросила.

Третий звонок. Четвертый. На пятом стало понятно — не отстанет.

— Да, Иван Петрович, — сказала Вера, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Верочка! — голос начальника был таким бодрым, будто вчерашнего разговора не существовало. — С праздником прошедшим! Спасибо за орхидею, жена в восторге. Вы просто чудо! Я теперь ваш должник навеки!

Вера молчала. Смотрела в окно, где дворник всё так же мела тротуар.

— Я звоню по делу, — продолжил Иван Петрович. — Там отчет по кварталу. Вы вчера отказались, но сегодня-то уже понедельник. Рабочий день. Так что я скинул на почту, посмотрите, пожалуйста. Там немного подправить, цифры съехали.

Вера слушала и чувствовала, как внутри поднимается знакомое тепло. То самое, что вчера привело к «нет».

— Иван Петрович, — сказала она медленно. — Я помню про отчет. Он будет сегодня. Но сначала я должна дойти до работы, включить компьютер, выпить кофе. Я приду и сделаю.

— Ну да, ну да, конечно, — закивал начальник. — Я просто напомнил. Вы не думайте, я не давлю. Просто отчет важный.

— Я понимаю. Сделаю.

— Вот и отлично. Верочка, вы золото. До связи.

Гудки. Вера убрала телефон в карман и выдохнула. Не «нет», но и не «да, конечно, сделаю сию минуту». Прогресс.

Надела туфли, взяла сумку. В прихожей остановилась перед зеркалом. Синяк на лбу тональник скрыл почти полностью. Если не присматриваться — не видно.

— Справишься, — сказала себе. — Ты справлялась и не с таким.

Вышла из квартиры. В подъезде пахло сыростью и котами. Лифт не работал — опять. Пришлось спускаться пешком. Пять этажей, сто двадцать ступенек. Соседка с третьего этажа тащила тяжёлые сумки, пыхтела, остановилась передохнуть.

— Здравствуйте, — кивнула Вера.

— Здравствуй, милая, — ответила соседка. — С праздником прошедшим. Тебя тоже с восьмым марта.

— Спасибо.

Прошла мимо. На улице было холодно, ветрено. Март. Вера запахнула пальто, пошла к остановке. В машине сегодня ехать не хотелось — пробки, нервы. Лучше на метро.

В метро толпа, давка, запах пота и духов. Кто-то наступил на ногу, кто-то толкнул локтем. Вера забилась в угол, достала телефон, открыла почту. Отчет висел в папке «входящие». Большой, тяжёлый, с кучей цифр.

— Вечером, — прошептала. — Сделаю вечером.

На работе было тихо. Большинство ещё не пришли — отсыпаются после праздников. Вера прошла на своё место, включила компьютер. Экран засветился, пришло сообщение от Лены из бухгалтерии.

«Вер, привет! Ты как? Я сегодня отпросилась, детей из сада забирать. Как доедешь до работы, скажи. А то переживаю».

Вера улыбнулась. Лена — единственная, кто переживает.

«Доехала. Всё нормально. Отдыхай со своими».

«Спасибо. Ты держись там. Начальник, говорят, с утра злой. Берегись».

Вера посмотрела в сторону кабинета Ивана Петровича. Дверь закрыта, за стеклом темно. Нет его пока. Выдохнула.

Открыла отчет, начала смотреть. Цифры, цифры, цифры. Скука смертная, но надо.

Через час зазвонил телефон. Начальник.

— Верочка, вы на месте? — голос всё такой же бодрый.

— На месте, Иван Петрович. Работаю над отчётом.

— Отлично. Я к обеду подъеду. Там ещё пара вопросов будет.

— Хорошо.

— И ещё... — он замялся. — Вы это... не сердитесь за вчерашнее. Я понимаю, праздник. Просто привык уже, что вы всегда выручаете.

Вера молчала.

— Ладно, работайте. До связи.

Отключился. Вера посмотрела на телефон. Привык. Он привык, что она всегда выручает. Что она удобная. Что можно звонить в любой день и просить что угодно.

— Привык, — сказала она вслух. — А я привыкла, что меня не замечают.

В комнате никого не было. Никто не услышал.

Вера вернулась к отчёту. Пальцы стучали по клавиатуре, цифры складывались в строки, строки — в таблицы. Работа отвлекала от мыслей. От мыслей о Максиме, о Денисе, о салфетке под подушкой.

К обеду отчёт был готов. Вера отправила его начальнику и откинулась на спинку кресла. Глаза слипались, голова гудела. Хотелось домой, лечь и не вставать.

Телефон пиликнул. Сообщение от Леры: «Ты как? Держишься?»

Вера набрала ответ: «Держусь. Работаю. Вечером позвоню».

«Жду. Целую».

Убрала телефон. Посмотрела в окно. Там серое небо, серые дома, серая жизнь. А где-то в другой части города, живёт Максим. Смеётся с девочкой, пьёт кофе, ходит на работу. И не знает, что она думает о нём каждую минуту.

Вера вышла из офиса в начале шестого. Начальник уехал, коллеги разошлись, осталась только Лена из бухгалтерии, но и та собиралась. Вера попрощалась, спустилась на лифте и вышла на улицу.

Воздух был холодный, колючий. Март — обманчивый месяц. Днём солнце, вечером минус. Вера поёжилась, застегнула пальто на все пуговицы и пошла к метро. Но на полпути остановилась. Домой не хотелось. Совсем. Там тишина, пустой холодильник и мысли, от которых никуда не деться.

Развернулась и пошла в другую сторону. К набережной.

Город вечером красив. Огни зажигаются, витрины светятся, люди спешат по делам. Вера шла медленно, разглядывая прохожих. Вот женщина с ребёнком, тащит его за руку — мальчик упирается, хочет ещё погулять. Вот пара, обнявшись, идёт к ресторану. Вот старик с собакой, пёс обнюхивает каждый столб.

Жизнь. У всех своя.

На набережной ветер сильнее. С реки тянет сыростью, льдом. Вода тёмная, тяжёлая, медленно катит волны к берегу. Где-то под мостом кричат чайки — то ли еду делят, то ли просто так.

Вера подошла к парапету, облокотилась. Гранит холодный, даже через пальто чувствуется. Посмотрела на другой берег — там огни, машины, жизнь. А здесь, на этой стороне, только она и ветер.

Достала телефон, посмотрела на время. Половина шестого. Денис, наверное, уже дома. Сидит в наушниках, пальцы по клавиатуре стучат, на экране танки горят. Хорошо ему. У него есть дело, которое отвлекает.

Спрятала телефон, пошла дальше. Вдоль набережной, мимо кафе, мимо магазинов, мимо остановок. Ноги сами несли, голова молчала.

На углу, у перехода, заметила книжный. Старый, с деревянной вывеской, с пыльными витринами. На стекле наклейка: «Букинист». Вера любила такие. Раньше, в студенчестве, они с Максимом часто заходили в букинистические, листали старые книги, искали что-то смешное или редкое.

Толкнула дверь. Звякнул колокольчик над головой.

Внутри пахло бумагой, пылью и тишиной. Тяжёлый запах времени. Никого, только продавщица за стойкой листает журнал, изредка поднимая глаза на вошедшую.

Вера прошла между стеллажами. Книги стояли плотно, корешок к корешку, старые и новые, толстые и тонкие. Глаза скользили по названиям, руки трогали обложки. Детективы, фантастика, любовные романы. Не то.

В самом конце, в отделе «Искусство», остановилась. Здесь пахло иначе — дорогой бумагой, краской, глянцем. Книги по живописи, архитектуре, дизайну. Вера провела пальцем по корешкам, вытащила одну. Толстая, тяжёлая, с красивой обложкой. «Современная архитектура России».

Открыла наугад. И замерла.

На развороте — фотография здания. Стекло, бетон, необычные линии, игра света. Подпись мелким шрифтом: «Бизнес-центр на набережной, арх. бюро "Максим Ветров и партнёры"».

Страница будто приклеилась к пальцам. Вера смотрела на фото и не могла отвести взгляд. Он построил это. Он. Её Максим. Который писал ей глупые стихи и боялся, что она уйдёт. Который звал с собой, а она испугалась.

Провела пальцем по странице. Бумага гладкая, холодная, пахнет типографской краской. Здание на фото казалось живым — линии струились, стёкла отражали небо.

Перелистнула. Ещё одно здание. Жилой комплекс, светлый, воздушный. Подпись: «ЖК "Ветрово", арх. Максим Ветров». Ещё. Офисный центр, ещё, ещё. Каждая страница — как удар.

— Девушка, — раздалось сзади. — Уже закрываемся.

Вера вздрогнула, обернулась. Продавщица стояла с ключами в руках, смотрела с лёгким нетерпением.

— Я возьму, — сказала Вера. Голос сел, пришлось откашляться. — Эту книгу. Сколько?

У кассы расплатилась, упаковала покупку в пакет. Руки чуть дрожали, когда протягивала карту. Продавщица глянула с любопытством, но ничего не спросила.

Вышла на улицу, и ветер ударил в лицо, привёл в себя. Книгу прижимала к груди, как ребёнка. Внутри — фотографии его работы. Его мысли, его идеи, его жизнь. Та жизнь, в которой ей не нашлось места.

Пошла обратно, к метро. В голове крутилось: «Максим Ветров и партнёры». Значит, у него своё бюро. Значит, у него всё хорошо. Значит, он живёт той жизнью, о которой мечтал. Без неё.

В метро было душно, людно, пахло потом и сыростью. Вера села в вагон, уткнулась в книгу. Листала, рассматривала фотографии. Каждая страница — как удар под дых. Вот ещё здание, вот ещё, вот интерьеры. Красиво, дорого, талантливо.

Он не просто архитектор. Он — настоящий. А она кто? Помощница. Девочка на побегушках. Та, что ищет орхидеи и правит чужие отчёты.

На остановке вышла, побрела к дому. Во дворе горел один фонарь, второй не работал. Темно, скользко, под ногами хрустит лёд.

Открыла дверь подъезда, поднялась на лифте. В коридоре пахло соседскими котлетами. Вера достала ключи, открыла дверь.

В квартире темно. Только свет из комнаты — Денис за компьютером. Слышны выстрелы, взрывы, мат в наушниках. Вера скинула пальто, разулась, прошла на кухню. Поставила чайник, достала книгу, положила на стол.

Открыла на той странице, с фотографией бизнес-центра. Смотрела долго, не отрываясь.

— Вер, ты? — крикнул из комнаты Денис.

— Я, — ответила.

— Есть будешь?

— Потом.

Чайник закипел, выключился. Вера налила кипяток в кружку, бросила пакетик. Села у окна.

За окном темнота. Огни соседних домов, редкие окна, чья-то жизнь. Где-то там, в другой части города, сидит сейчас Максим. Может, тоже пьёт чай. Может, работает. Может, думает о чём-то своём.

Книга лежала на столе, тяжёлая, тёплая от рук. Вера положила на неё ладонь, будто пыталась почувствовать его через страницы.

— Максим, — прошептала она. — Где ты сейчас?

Тишина. Только выстрелы из комнаты и ветер за окном.

Вера вернулась домой, когда уже стемнело. В прихожей разделась, повесила пальто, скинула туфли.

Квартира встретила тишиной и темнотой. Только из комнаты доносились привычные звуки — выстрелы, взрывы, мат в наушниках. Денис играл.

Прошла на кухню, включила свет. Огляделась. Стол, стулья, посуда в сушке, на подоконнике фикус с поникшими листьями. Всё своё, родное, привычное. И всё чужое. Будто она здесь гостья, которая задержалась на пять лет.

Села за стол, открыла ноутбук. Экран засветился, отразил её лицо — уставшее, бледное, с красными глазами. Хорошо, что Денис не видит. Хотя ему всё равно.

Открыла браузер. Пальцы сами набрали в поиске: «вакансии». Нажала Enter.

Пошли списком. Бухгалтер, менеджер, администратор. Зарплаты ниже, чем у неё. Графики жёстче. Требования странные. Вера листала, смотрела, закрывала. Ничего подходящего. Или она просто боится?

Открыла другой сайт. Ещё вакансии. Ещё список. Глаза скользили по строкам, но ничего не цепляло. Руководитель отдела продаж — не её. Помощник руководителя — опять помощник, опять бегать. Копирайтер — можно, но опыта мало, портфолио нет.

Закрыла все вкладки. Посидела, глядя в пустой экран. Потом открыла почту. Новых писем нет. Открыла мессенджер.

Чат с подругами висел вверху. Лера писала днём: «Как ты? Держишься?» Вера тогда не ответила.

Набрала: «Девочки, я, кажется, схожу с ума. Думаю уйти от Дениса». Отправила. И замерла.

Секунда. Две. Три. Лера ответила мгновенно: «Давно пора. Я серьёзно. Только не передумай». Катя через минуту: «Поддерживаю. Но давай без резких движений, хорошо? Сначала всё обдумай. Ты где сейчас?»

Вера набрала: «Дома. Он в танчиках. Я на кухне. Смотрю вакансии». Лера: «Вакансии? Ты решила уволиться?» Вера: «Не знаю. Просто смотрю. Надо что-то менять. Всё сразу». Катя: «Ты это... не делай ничего сгоряча. Завтра встретимся, поговорим. Ладно?» Вера: «Ладно. Спасибо, девочки. Вы у меня единственные». Лера: «Мы знаем. Держись. Завтра созвонимся».

Вера убрала телефон. Посидела, глядя в одну точку. Из комнаты донёсся голос Дениса: «Вер! Ты пришла?» — «Пришла», — ответила она. — «Есть будешь?» — «Не хочу». — «А я закажу пиццу. Тебе брать?» — «Не надо».

Шаги, скрип половиц. Денис заглянул на кухню. Взлохмаченный, в растянутой футболке, глаза красные. «Ты чего сидишь в темноте? Свет включи». — «Включила». Он посмотрел на неё, на ноутбук, на её лицо. «Ты чего такая?» — «Какая?» — «Странная. Устала?» — «Устала». — «Ну давай, ложись тогда. Я пиццу закажу и тоже лягу».

Он подошёл, чмокнул её в макушку. Развернулся и ушёл обратно.

Вера сидела, не двигаясь. На макушке осталось мокрое пятно от его губ. Тёплое, противное. Он не спросил, что она делает. Не спросил, что за сайты открыты. Не спросил, почему глаза красные. Просто чмокнул и ушёл в свои танчики.

Вера закрыла ноутбук. Встала, подошла к окну. За стеклом темнота, огни соседних домов, редкие окна. Вспомнила сообщение Леры: «Давно пора». Пора. Но страшно. Очень страшно.

Повернулась, посмотрела на стол. Там, у хлебницы, всё ещё лежал сертификат. Вера взяла его, повертела в руках. Пять тысяч на блендер. «Пять тысяч, — сказала она вслух. — Столько стоит моя свобода по мнению Дениса».

Тишина. Только выстрелы из комнаты.

Сунула сертификат обратно. Пошла в спальню, легла на кровать. На самый край. Денис придёт поздно, наевшийся пиццы, довольный. Ляжет, раскинется, займёт почти всю кровать. И будет храпеть.

А она будет лежать на краю и думать. О вакансиях. О подругах. О том, как сказать ему. О том, что будет дальше.

Слёзы подступили, но она сдержала. Не сейчас. Потом.

Закрыла глаза. В голове крутилось: «Давно пора».

Утром в офисе пахло кофе и бумагой. Где-то за перегородкой гудел принтер. Щёлкали клавиши. Кто-то уже обсуждал выходные.

Вера вошла ровно в 8:45. Не за час, как раньше. Когда надо было успеть разобрать почту начальника и заварить ему кофе. Сегодня она просто села на своё место и открыла ноутбук.

На столе высилась гора бумаг. Кто-то явно решил, что её отсутствие в пятницу — отличный повод скинуть всю работу. Раньше Вера вздохнула бы и начала разбирать. Сейчас она аккуратно сдвинула бумаги в сторону. Открыла документ, над которым работала до праздников. Пальцы легко побежали по клавиатуре.

Подошла Ольга из соседнего отдела. От неё пахло духами. Резкими, дешёвыми. На весь офис.

— Вер, принтер зажевал. Не посмотришь?

Вера даже головы не подняла.

— Вызови техника.

— А сама?

— Я не умею чинить принтеры. Я филолог.

Ольга зависла. Открыла рот, закрыла, снова открыла. Её мозг переваривал информацию несколько секунд. Он привык, что Вера решает все проблемы. Потом Ольга развернулась и ушла. За перегородкой сразу зашептались.

Через пять минут появилась Лена из бухгалтерии. В руках пустая кружка. На лице растерянность.

— Вер, кофе закончился.

Вера кивнула в сторону кладовки.

— В кладовке целый ящик. «Якобс». Можешь взять себе. Я не жадная.

Лена посмотрела на неё с подозрением. Прищурилась, склонила голову набок.

— Вера, ты чего? Плохо себя чувствуешь? Может, давление? У меня таблетки есть.

— Прекрасно себя чувствую. Просто сегодня я работаю. А не бегаю за всеми.

Лена постояла ещё минуту. Переступила с ноги на ногу. Потом ушла, но на пороге оглянулась.

Вера сделала глоток кофе. Кофе был горячий, крепкий, правильный. Она улыбнулась своим мыслям. Кажется, она только что лишилась статуса «самой удобной девочки в офисе». Было приятно. Немного страшно, но приятно.

К обеду она разобрала все свои задачи. Пальцы устали, но внутри разливалось тепло. Она успела. Справилась. Сделала. Даже новый проект, который начальник подкинул перед праздниками, двигался быстро и легко.

В час дня открыла контейнер с салатом. Листья салата, помидоры, огурцы. Всё как обычно. Но сегодня еда казалась вкуснее. Или просто настроение такое.

Чат с подругами завибрировал.

Катя писала: «Я выжила. Муж вернулся, детей забрал. У меня целых два часа свободы. Сижу в кафе и плачу от счастья». К фото приложила кружку с кофе и свои пальцы. Чистые, без зелёнки.

Лера: «А я вчера скульптора послала. Сказала, что не натурщица. Он обиделся. Я теперь свободная женщина».

Вера набрала: «А я сегодня сказала "нет" коллегам. Три раза. Чувствую себя супергероиней».

Катя: «Ого! Вер, ты крутая! А Денис как?»

Вера: «Денис не в курсе. Ему всё равно».

Лера: «Ну и хрен с ним. Ты главное продолжай. Границы — наше всё».

Телефон пиликнул. Оповещение о новом сообщении. Но Вера убрала его в ящик стола. Хватит. Работать надо.

После обеда зашёл Иван Петрович. От него пахло одеколоном и свежим кофе. Видимо, уже успел сбегать в кофейню. Он посмотрел на её стол. На разобранные бумаги. На открытые документы.

— Верочка, вы сегодня прямо робот. Успеваете всё?

— Стараюсь, Иван Петрович.

— Ну-ну. Я к вам потом зайду. По проекту поговорим.

Он ушёл. Вера снова улыбнулась. По проекту. Не по кофе. Не по орхидеям. Не по билетам в театр. По проекту.

Она открыла файл и продолжила работать.

Вечером, собираясь домой, поймала на себе взгляд Ольги. Та смотрела из-за перегородки. С уважением и лёгкой опаской. Вера кивнула ей, надела пальто и вышла.

На улице моросил дождь. Холодные капли падали на лицо. Стекали за воротник. Но ей было всё равно. В голове крутилось: «Я могу. Я справляюсь. Я не только для того, чтобы бегать за чужими поручениями».

Дома пахло Денисом. Потом, компьютером, вчерашней пиццей. Из комнаты доносились выстрелы и взрывы. Вера прошла на кухню, включила чайник. Пока грелась вода, достала из сумки сертификат. Положила на стол. Посмотрела на него при свете лампы. Глянцевый, с золотыми буквами. Пять тысяч на блендер.

— Подождут, — сказала она и убрала в ящик. Рядом с салфеткой.

Чайник закипел, щёлкнул выключателем. Вера налила кипяток в кружку, бросила пакетик. Села за стол, открыла книгу про архитектуру. Листала медленно, рассматривала фотографии. Его здания. Его жизнь.

Из комнаты донёсся голос Дениса:

— Вер, ужинать будешь?

— Я уже поела.

— А мне?

— В холодильнике посмотри.

Она допила чай и пошла в спальню. Легла с книгой, при свете лампы. За стеной всё ещё стреляли. Денис придёт через час, ляжет рядом и сразу захрапит. А она будет читать и не думать о нём.

Совсем.

Утром Вера пришла на работу с лёгким сердцем. Вчерашний день показал: она может по-другому. Может отказывать, может работать, может быть собой. Кофе в этот раз она взяла себе, а начальнику даже не предложила. И плевать.

В десять часов зазвонил внутренний телефон. Иван Петрович.

— Верочка, зайдите с отчётом.

Она взяла папку и пошла. В коридоре пахло свежим ремонтом — вчера красили стены. Краска ещё не выветрилась, щипало нос.

Кабинет начальника встретил привычным беспорядком. Стол завален бумагами, на подоконнике чашка с остывшим кофе, монитор мигает десятком открытых окон. Иван Петрович сидел в кресле, потирал лоб и смотрел в одну точку.

— Садитесь, — кивнул он.

Вера села, положила отчёт на стол.

— Всё готово. Проверила три раза. Ошибок нет.

Иван Петрович взял папку, пролистал, хмыкнул.

— Отлично. Быстро вы. Я думал, до конца недели провозитесь.

— Я старалась.

Он откинулся в кресле. Кресло скрипнуло.

— Верочка, вы у нас просто клад. Я без вас пропаду. И отчёты, и билеты, и цветы жене. Вы и там, и тут. Золото, а не сотрудник.

Вера молчала. Смотрела на него. Ждала.

— Вот кстати о цветах, — продолжил Иван Петрович. — На майские опять понадобятся. Жена уже список составила. Я вам перешлю. И ещё билеты в театр на субботу закажите. И столик в ресторане после. Ну, вы знаете, как обычно.

Он говорил и не замечал, как Вера меняется в лице. Брови чуть сдвинулись, губы сжались.

— И там отчёт по поставщикам подчистите, — добавил он. — Я скинул на почту. Там ерунда, на пару часов. Но вы не спешите, до пятницы успеете.

Вера молчала. Внутри поднималось знакомое тепло. То самое, что в пятницу привело к «нет».

— Иван Петрович, — сказала она.

Он поднял глаза.

— А?

— Я могу заказать билеты. И столик. Это моя работа. Но цветы и всё остальное — это уже не моё.

Иван Петрович замер. Рука с ручкой остановилась на полпути к бумагам.

— В смысле?

— В прямом. У меня есть свои обязанности. Отчёты, документы, проекты. Я филолог. Я умею работать с текстами, с людьми, с цифрами. А не бегать по магазинам в поисках орхидей.

Тишина. Только часы на стене тикали.

Иван Петрович смотрел на неё, будто видел впервые. Открыл рот, закрыл, снова открыл.

— Вы... хотите повышения?

— Я хочу заниматься делом. Настоящим. Дайте мне проект. Не цветы, не билеты, а проект. Я докажу, что могу.

Он молчал долго. Очень долго. Вера сидела, не отводя взгляда. Внутри колотилось сердце, но она держалась.

Наконец Иван Петрович отложил ручку.

— Хорошо, — сказал он. — В понедельник будет новый проект. Зайдёте в отдел маркетинга, поможете с презентацией для клиента. Если справитесь — поговорим дальше.

Вера кивнула.

— Справлюсь.

Она встала, взяла пустую папку и пошла к двери. У выхода остановилась, обернулась.

— Иван Петрович, спасибо.

Он махнул рукой.

— Идите уже. Работайте.

Вера вышла в коридор. Краска всё так же щипала нос. Но теперь это даже нравилось.

В отделе уже знали. Лена подбежала сразу.

— Ну что? Что он сказал? Увольняет?

— С чего бы? — Вера улыбнулась. — Проект дал. Настоящий.

Лена присвистнула.

— Офигеть. Вер, ты крутая. Я ж говорила, что ты можешь больше, чем орхидеи искать.

Вера села за стол, открыла ноутбук. Пальцы легко побежали по клавиатуре.

В обед пришло сообщение от Леры: «Ну как там твоя новая жизнь?»

Вера набрала: «Начальник дал проект. Настоящий. Без цветов и билетов».

Лера: «Ого! Поздравляю! А Денис?»

Вера: «Денис не знает. И не узнает. Пока».

Лера: «Ну и правильно. Ты сначала сама разберись. Потом ему скажешь».

Вера убрала телефон. Открыла файл с презентацией. Работа ждала. Вечером, уходя, снова поймала взгляд Ольги. Теперь в нём было не уважение — зависть. Вера улыбнулась и вышла. На улице светило солнце. Март брал своё.

В столовой было шумно. Гул голосов, звон вилок, стук подносов. Где-то на раздаче упала тарелка — осколки заскрежетали по полу. Очередь тянулась от дверей до самых окон. Люди толкались, заглядывали через плечи, вынюхивали, что сегодня на обед. Пахло котлетами, разогретым супом и ещё чем-то подгоревшим — то ли хлеб, то ли молоко.

Вера взяла поднос и встала в хвост. Пластик под пальцами тёплый, скользкий — до неё кто-то держал его потными руками. Рядом сразу зашептались. Кто-то обернулся, посмотрел, быстро отвернулся. Шёпот поплыл по очереди, как волна.

Она не оборачивалась. Смотрела, как повариха накладывает пюре. Ложка звякала о кастрюлю. Пар поднимался к потолку, оседал на трубах. В столовой было душно — кондиционеры не работали, форточки закрыты.

Взяла салат, компот, котлету. Компот плеснулся на поднос, оставил липкое пятно. Оплатила. Пошла искать место.

В углу, у окна, освободился столик. Вера села, разложила поднос. Солнце било в стекло, слепило глаза. Она прищурилась, отвернулась. На подоконнике стоял цветок в горшке — засохший, давно не политый. Листья пожелтели, поникли.

Подошла Лена. Поднос в руках, глаза горят любопытством.

— Можно?

— Садись.

Лена плюхнулась напротив. Стул под ней скрипнул, чуть не уехал. Она оглянулась на соседние столики, понизила голос:

— Слушай, тут все обсуждают, что ты с утра странная. Что случилось? Поругалась с Денисом?

Вера отрезала кусочек котлеты. Прожевала. Не торопилась с ответом. За соседним столиком кто-то засмеялся, слишком громко.

— Нет.

— А чего тогда? Ольга говорит, ты ей на принтер послала. Грубо так.

— Я сказала: вызови техника. Что тут грубого?

Лена замялась. Покрутила вилку в руках. Потом положила, взяла хлеб, откусила.

— Ну, она привыкла. Все привыкли, что ты помогаешь.

— Вот именно. Привыкли.

Пауза повисла в воздухе. За соседним столиком стихли. Лена жевала хлеб, смотрела в тарелку. Вера пила компот. Кислый, холодный, приятный.

— Вер, а чего ты добиваешься? Ну, откажешь раз, другой. А дальше что? С работы попрут?

— Не попрут. Я работаю хорошо. Даже лучше, чем когда за всеми бегала.

Лена покачала головой. Отложила хлеб. Посмотрела на Веру долго, изучающе.

— Ты какая-то другая стала. Прямо за выходные.

— Не за выходные. За один день.

— Из-за чего?

Вера отложила вилку. Посмотрела в окно. Там солнце пробивалось сквозь облака, ложилось пятнами на асфальт. Люди шли, спешили, не замечали.

— Знаешь, есть такая штука — личные границы. Я решила, что хватит быть удобной для всех.

Лена замерла с открытым ртом. Потом закрыла. Помолчала. За соседним столиком зашуршали, засобирались.

— А это... удобно? Ну, с границами этими?

Вера усмехнулась.

— Неудобно. Но мне нравится. Вот представь: перестаёшь делать то, что не хочешь. И появляется время на то, что хочешь.

Лена смотрела на неё. В глазах смесь уважения и страха. Руки теребили салфетку, скручивали в трубочку.

В этот момент подошла Ольга. Поднос в руках, улыбка натянутая до ушей. От неё пахло духами — резкими, дешёвыми, на всю столовую.

— Можно присесть?

Вера подняла глаза. Посмотрела на неё спокойно, без злости.

— Места нет.

Ольга посмотрела на свободный стул рядом с Леной. Потом на Веру. Улыбка сползла.

— Тут же есть.

— Мы заняли. Для вещей.

Ольга постояла. Покраснела. Шея пошла пятнами, сначала розовыми, потом красными. Соседние столики затихли — слушали, смотрели, ждали. Она развернулась и ушла. Поднос качнулся, компот плеснулся через край, закапал на пол. Не обернулась.

Лена выдохнула. Так громко, что за соседним столиком услышали.

— Охренеть. Ты чего? Она же злопамятная.

— Пусть.

— Тебе потом жизнь испортит.

— Чем? Тем, что не будет просить починить принтер?

Лена покачала головой. Отодвинула тарелку. Посмотрела на Веру долго, изучающе.

— Вер, ты меня пугаешь.

— Не бойся. Это только для чужих. Для своих я та же.

Лена улыбнулась. Неуверенно, но улыбнулась. Подняла стакан с компотом.

— Ну, давай тогда за твои границы.

Вера чокнулась.

— За границы.

Выпили. Компот кисловатый. Но приятный.

После обеда Вера вернулась на место. На столе лежала записка от Ольги. «Вера, посмотри договор, я помеченное красным не понимаю. Спасибо». Вера взяла листок. Прочитала. Положила обратно. Открыла свой проект.

Пальцы побежали по клавиатуре. За окном всё так же светило солнце. В столовой всё так же гудели голоса. А здесь, в кабинете, было тихо. Только клавиши щёлкали. Вера работала. И улыбалась.

Вера вышла с работы ровно в шесть. Впервые за долгое время она не задерживалась, не доделывала чужие задачи, не ждала, пока начальник освободится. Просто взяла сумку и ушла. В офисе ещё оставались люди, но ей было всё равно.

На улице светило солнце. Мартовское, тёплое, почти весеннее. Вера села в машину, завела мотор. Двигатель заурчал привычно, тепло потянуло из печки. Она выехала со стоянки и влилась в поток. Город жил своей жизнью — кто-то спешил, кто-то стоял в пробках, кто-то сигналил на перекрёстке.

До кафе, где они договорились с Катей, ехать было минут двадцать. Вера не торопилась. Ехала медленно, слушала радио. Там играла какая-то старая песня, под которую они с Максимом когда-то танцевали. Вера выключила радио.

Кафе называлось «Уголёк». Маленькое, уютное, с деревянными столами и мягким светом. Вера припарковалась у входа, выключила мотор. В салоне стало тихо. Она посидела минуту, глядя на дверь кафе, потом вышла.

Толкнула дверь — звякнул колокольчик. Внутри пахло кофе и свежей выпечкой. Где-то за стойкой шумела кофемашина, играла тихая музыка. В углу у окна сидела Катя. Перед ней стояла чашка с чаем и надкусанный круассан. Увидев Веру, она замахала рукой.

— Вер! Сюда!

Вера подошла, села напротив. Скинула пальто на соседний стул. Пальто мягко упало, закрыв спинку. Вера посмотрела на подругу. Катя выглядела лучше, чем в прошлый раз. Не такой замученной. Глаза живые, на губах улыбка.

— Привет. Ты как? Выглядишь... нормально.

Катя усмехнулась, отломила кусочек круассана.

— Для человека, который не спал трое суток, я просто красавица.

— А где дети?

— Муж забрал. Сказал, что хочет побыть с ними. Я чуть не упала.

Вера удивилась. Представить Дениса с детьми было невозможно. Он даже фикус полить забывал.

— Серьёзно?

— Ага. Я думала, он вообще не знает, как их зовут. А тут — «хочу побыть». Пришёл с работы, собрал их и увёл в парк.

Катя отпила чай. Поставила чашку, обхватила её ладонями, будто грелась. Хотя в кафе было тепло.

— Я сначала испугалась. Думала, может, случилось что. А он просто... решил помочь. Представляешь?

Вера кивнула.

— Представляю.

Подошла официантка. Молодая девушка с хвостиком, в чёрном фартуке. Вера заказала кофе. Дождалась, пока она уйдёт, и повернулась к Кате.

— А у тебя что? Рассказывай.

— У меня всё странно.

— Это я уже поняла. Конкретнее.

Вера откинулась на спинку стула. Посмотрела в окно. Там за стеклом шли люди, проезжали машины. Место для парковки перед кафе всё ещё было занято её машиной.

— Я сегодня на работе отказала коллегам. Трём сразу. Одной прямо в лицо сказала, что места нет.

Катя присвистнула. Тихо, но выразительно.

— Ого. И что они?

— Ольга обиделась. Лена в шоке. А мне... мне пофиг.

Катя посмотрела на неё долго, изучающе.

— Вер, ты чего? Это на тебя не похоже.

— Знаю. Но я решила: хватит быть удобной.

Принесли кофе. Маленькая чашка, тёмная жидкость, пенка сверху. Вера отпила, обожглась, поставила чашку обратно. Пар поднимался к лицу, щипал глаза.

— А Денис? — спросила Катя.

— А что Денис? Денис в танчиках. Денису плевать.

— Ты ему сказала про свои новые правила?

— Нет. И не скажу. Он не поймёт.

Катя помолчала. Покрутила в руках салфетку, скрутила в трубочку, потом развернула обратно.

— Слушай, а может, зря ты так? Может, надо поговорить?

— О чём? О том, что я хочу, чтобы меня замечали? Чтобы не дарили сертификаты на блендер? Чтобы он хоть раз спросил, как у меня дела?

Катя вздохнула. Посмотрела в свою чашку, где чай уже почти остыл.

— Да, с этим у них туго.

— У всех? Или только у наших?

— У всех, наверное. Леркин скульптор вообще её как натуру использовал.

Вера усмехнулась. Горько, без веселья.

— Ну, Лера хоть натурой была. А я — мебель.

Тишина повисла между ними. За соседним столиком кто-то засмеялся, звякнули бокалы. Жизнь шла своим чередом.

— Кать, а ты как? Правда?

Катя посмотрела в окно. Там уже темнело, зажигались фонари. Жёлтый свет падал на тротуар, на припаркованные машины, на её собственную, которая стояла прямо под окном.

— Я записалась на курсы. Онлайн-маркетинг. Буду учиться, пока дети спят.

— Молодец.

— А муж сказал: «Сидела бы дома». Я ответила: «Я и так сижу. Хочу денег зарабатывать».

— И что он?

— Замолчал. Потом спросил, сколько это стоит. Я сказала. Он удивился, что дёшево. Сказал: «Ну, учись».

Вера улыбнулась. Тепло, искренне.

— Прогресс.

— Ага. Маленький, но прогресс.

Катя допила чай. Отодвинула чашку. Посмотрела на часы — наручные, старые, с потёртым ремешком.

— Ой, мне пора. Муж звонит, дети, наверное, уже устали.

Она встала, надела куртку. Застегнула молнию, поправила воротник. Обняла Веру. От неё пахло улицей, немного духами и чем-то домашним.

— Держись. Если что — звони.

— Ты тоже.

Катя ушла. Звякнул колокольчик над дверью, и стало тихо. Только музыка играла и шипела кофемашина.

Вера осталась одна. Допила кофе. Он уже остыл, стал горчить. Посмотрела в окно. Там горели огни, проезжали машины, спешили люди. Потом встала, расплатилась и вышла на улицу. Машина стояла на месте.

Она думала о Денисе. О Максиме. О сертификате под подушкой. О салфетке с детским рисунком. О том, что маленький прогресс — всё равно прогресс.Вечер был тёплый. Почти весенний. Вера села в машину, завела мотор. Двигатель заурчал привычно. Она выехала со стоянки и поехала домой.

В голове крутилось: «Маленький прогресс — тоже прогресс».

Вера подъехала к дому, когда уже стемнело. Припарковалась на обычном месте, выключила мотор. В салоне стало тихо, только щиток приборов светился тусклым оранжевым. Она посидела минуту, глядя на подъезд. Свет горел только в их окне — значит, Денис дома. В танчиках. Интересно, он вообще замечает, что за окном день или ночь, или для него существует только экран?

Вошла в квартиру, разулась. Из комнаты доносились привычные звуки: выстрелы, взрывы, мат в наушниках. Вера прошла на кухню, включила свет. Поставила чайник. Пока грелась вода, достала телефон. В чате с подругами висело сообщение от Леры: «Ну как прошёл день?» Вера набрала: «Нормально. Вечером с Катей встретилась. Завтра расскажу». Убрала телефон.

Чайник закипел, щёлкнул выключателем. Вера налила кипяток в кружку, бросила пакетик. Села за стол. Из комнаты донёсся голос Дениса:

— Вер, ты пришла?

— Пришла, — отозвалась она.

— Иди сюда.

Она вздохнула, встала и пошла в комнату. Денис сидел в кресле, наушники на шее, глаза красные. Вера остановилась в дверях.

— Чего? — спросила она.

— Давай поговорим.

Она удивилась так, будто он предложил сходить в оперу. За пять лет он сам никогда не предлагал поговорить. Обычно максимум — «как дела?» и сразу в танчики.

— О чём? — она присела на край кровати, на всякий случай подальше.

— О тебе. Ты какая-то странная последнее время. Молчишь всё время, уходишь куда-то.

Вера посмотрела на него. Он был такой родной и такой чужой одновременно. Как старая мебель, которую вроде пора выбросить, но привык.

— Я не странная. Я просто... думаю.

— О чём?

— О нас. О жизни. О том, куда мы идём.

Денис поморщился, будто съел лимон.

— Опять философия? Вер, ну чего тебе не хватает? Работа есть, квартира есть, я есть. Всё нормально.

— Всё нормально?

— Ну да. Живём, не жалуемся.

Вера молчала. Смотрела на него и понимала, что он правда не понимает. Для него всё хорошо. Для неё — пустота. Как будто она живёт в аквариуме, а он снаружи и не видит, что вода мутная.

— Денис, а ты меня любишь? — тихо спросила она.

Он удивился. Даже растерялся.

— Люблю, конечно. А что за вопросы?

— А как?

— В смысле?

— Ну, как ты меня любишь? Как проявляешь?

Денис задумался. Почесал затылок. Это был плохой знак — когда он чесал затылок, значит, мозг работал на пределе.

— Ну, я же с тобой живу. Забочусь. Деньги приношу. Чего ещё?

— А цветы? А слова? А чтобы просто спросить, как у меня дела?

— Вер, ну ты чего? Мы же не подростки. Это всё ерунда.

Вера встала. Подошла к окну. За стеклом горели огни соседних домов.

— Для меня не ерунда, — сказала она, не оборачиваясь.

Денис смотрел на неё. В его взгляде было недоумение пополам с раздражением.

— Слушай, может, тебе к врачу сходить? Нервы полечить? А то ты какая-то дерганая последнее время.

Она обернулась. Посмотрела на него долго, изучающе.

— Ты правда думаешь, что со мной что-то не так?

— Ну, странная ты. Раньше другой была.

— Раньше я удобной была. А теперь хочу быть собой.

Денис встал, подошёл к ней. Попытался обнять, она отстранилась. От него пахло потом и компьютерным креслом — тот самый запах, который она ненавидела, но терпела пять лет.

— Вер, ну чего ты? Давай не ссориться. Я устал, завтра на работу.

— Иди спать. Я потом приду.

Он постоял, посмотрел на неё, потом пожал плечами и ушёл в спальню. Через минуту оттуда донеслось посапывание. Уснул. Даже не спросил, придёт ли она вообще. Ему было всё равно.

Вера осталась на кухне. Чай давно остыл, плёнка затянула поверхность. Она взяла кружку, вылила в раковину. Поставила чайник снова. Вода закипала с шумом, как её мысли.

Подошла к комоду в спальне, открыла ящик. Там, под футболками, лежал сертификат. Рядом — салфетка. Она достала их, вернулась на кухню. Положила перед собой. Сертификат — глянцевый, с золотыми буквами. Салфетка — мятая, с детским рисунком. Две бумажки. Одна — символ того, что у неё есть. Другая — того, что она потеряла.

Потом открыла ноутбук. Зашла на сайт с вакансиями. Посмотрела ещё раз. Бухгалтер — не её. Менеджер — зарплата смешная. Администратор — график с восьми до восьми. Копирайтер — можно попробовать, но кто возьмёт без опыта? Она закрыла вкладку.

В голове крутилось: «Надо что-то менять. Не квартиру, не работу. Себя».

Чайник закипел. Вера налила свежий чай. Села за стол, обхватила кружку ладонями. Тепло разливалось по пальцам.

Она думала о Денисе. О его словах. О том, что для него любовь — это совместное проживание и зарплата. Как коммунальные услуги — платишь и пользуешься. А для неё? Для неё это что-то другое. То, что было с Максимом. То, что она помнила до сих пор, как запах кофе в той кофейне.

Потом встала, убрала сертификат и салфетку обратно в ящик. Пошла в спальню, легла на кровать. На самый край. Денис храпел, раскинувшись на своей половине, занимая восемьдесят процентов пространства. Как всегда.

Вера смотрела в потолок и думала: «Завтра. Завтра я скажу ему. Честно. Всё как есть». Хотя в глубине души знала, что завтра будет то же, что и всегда. Но хотя бы попытаться стоит.

Закрыла глаза. Уснула не сразу. Но когда уснула — спала крепко, без снов.