Серый алхимик

Дед говорил: «Война не спрашивает, готов ты или нет». Тогда, пацаном, я не понимал этих слов. Думал, дед просто любит поумничать после второй рюмки. А теперь, сжимая лямки рюкзака потными ладонями, вспоминал его лицо — изрытое оспинами, с выцветшими глазами фронтовика. «Смерть — это дверь, внучок. Кажется, что плотно закрыта, но сквозняк легко распахнёт её в любой миг».

Странно, как работает память. С чего я вообще это вспомнил?

В «буханке», трясясь по разбитой дороге среди таких же мужиков с тяжёлыми взглядами, я думал совсем не о том, что меня ждёт. Думал о детстве, о деде, которого больше нет, о собственной жизни и нелёгком пути, который забросил меня в «здесь и сейчас».

«Буханка» подскочила на очередной яме, и чьё-то плечо больно ткнулось мне в рёбра. Мужики молчали, каждый варился в собственных мыслях. Кто-то нервно теребил молнию на куртке — металлические зубья тихо позвякивали в такт тряске. У водилы играла тупая залипающая музыка, превращающая мозги в кисель.

Контрольно-пропускной пункт встретил нас запахом хлорки, машинного масла и казённой строгости. Серое здание, будто сошедшее со страниц советских фильмов, только вывески поновее. У входа стояли автоматчики со скучающими лицами в полной выкладке. Один зевнул, прикрыв рот кулаком. Видимо, для них мы были очередной партией «свежего мяса», как испокон веков называли новобранцев.

Сумки сложили в ряд на длинном металлическом столе — обыск на предмет запрещёнки. Звук расстёгиваемых молний слился в какую-то меланхоличную мелодию.

— Алкоголь, наркотики, телефоны и резиновые дилдаки не приветствуются на территории нашего заведения! — хорошо поставленным голосом сказал мужчина в военной форме.

Уже известная информация, хотя «самые хитрые» найдутся везде.

— Да это же витамины, — суетился юный «призывник», стоящий передо мной. — У меня справка есть! — тряс он бумажкой перед носом офицера.

Железные пуговицы снятой им куртки звенели о металлический стол — тинь-тинь-тинь. Кто-то сзади хрустнул костяшками пальцев. На облупившейся стенке тикали старые часы — один в один такие же видел в поликлинике, где когда-то работал. Время здесь тянулось, как в очереди к терапевту.

— И как тебя, болезненного, пропустили? — риторически спросил паренька сотрудник, подкинув коробок какой-то дряни в руках. — В санчасть. Семён, проводи.

Юноша покраснел, засунул отданный коробок обратно в карман и поплёлся за конвоиром. По походке было видно — сдуется через неделю. Таких я видел в больнице: мамочка всю жизнь оберегала от сквозняков, а теперь он думает, что витаминки помогут стать солдатом. Впрочем, может, и помогут — если психологически не сломается раньше.

И вот моя очередь.

К счастью, при мне из запрещённого было только неумение фильтровать базар. Пока сотрудник методично перетряхивал мою сумку — каждую вещь откладывал отдельно, как следователь улики, — я от волнения начал нести чушь. В такие моменты мой язык живёт отдельной жизнью.

Офицер остановился и внимательно на меня посмотрел. У него были усталые глаза человека, который каждый день видит одно и то же. Горло от болтовни у меня пересохло; с трудом сглотнув, подумал, что сейчас будут ругать. Возможно, даже ногами.

— Что, острый? — в его голосе послышались нотки любопытства, а не раздражения.

Мысленно смирившись, я приготовился к разносу, но офицер неожиданно усмехнулся.

— Главное, что не тупой, — кивнул он, складывая мои вещи обратно. — Остряки здесь приживаются лучше. Иди.

Сердце застучало в нормальном ритме. Внезапно для себя удалось произвести хорошее первое впечатление.

Впрочем, я быстро заметил, что, в отличие от инструкторов, офицеры этого замечательного заведения отличались редкой вежливостью. Например, когда мне выдавали форму и я попытался тут же её примерить — позабыв, что за спиной скапливается очередь, — один из сотрудников, выдававших снаряжение, спокойно поинтересовался:

— Рядовой Веденский, скажите, вам нравится, когда на вас ругаются матом?

Вежливость, которая не встречается в государственных больницах, где мне ранее довелось работать. Впрочем, жизнь меня вообще много где помотала… И везде приходилось сталкиваться с максимально обсценной лексикой. Последнее место, где я ожидал услышать что-то иное, была армия.

В общем, мне сразу расхотелось доставлять малейшие неудобства этим достойнейшим людям, так что быстро отошёл в сторону, изучая выданное: две хэбэшные робы, пара сапог, термобельё, здоровая сумка литров на сто, пахнущая брезентовой пылью. Лёгкая, пока пустая, но что-то мне подсказывало: скоро сумка будет тянуть плечи вниз так, что захочется выбросить её ко всем чертям.

Отходя в сторону, люди переодевались в новое. Я не стал исключением. Хэбэшка пахла складом и чем-то химическим — видимо, пропиткой от насекомых. Грубая ткань царапала кожу, но сидела плотно, по размеру. На ощупь — вечная. Такая форма переживёт и меня, и моих детей, если они у меня когда-нибудь будут.

Сапоги оказались тяжелее, чем я ожидал. Натянув их, почувствовал себя неуютно — будто нацепил лыжи в первый раз. Кто-то рядом вполголоса ругался, пытаясь засунуть ногу в явно малой размер.

После нас построили и зачитали приветственную речь. Дескать, да, мы все неумехи, но раз выбрали путь защиты родины, которая нуждается в столь мужественных солдатах, то каждый быстро научится держать в руках автомат.

И не сказать, что каждый прямо-таки мечтал о подобном, но выбора… Сука, да был он, этот выбор! Каждый из присутствующих, включая меня, мог здесь НЕ находиться. Способов хватало, всё-таки не по призыву сюда попали, а сугубо добровольно. Все. Включая меня. Кто-то — за деньгами. Кто-то — из патриотических побуждений. Кто-то — под напором родственников, пропаганды, желания сбежать от задолбавшей работы, семьи, осточертевшей жены и дебилов-детей. Всё как и везде, всё как и всегда.

Дальше «добрый» офицер покинул нас, и ему на смену вышел инструктор. Инструкторы здесь не были вежливыми от слова совсем, что он тут же доказал, открывая нам глаза на место, где все оказались. Нет, эта речь не была похожа на легендарное «вы все говно», но общую суть передавала примерно так же.

После его длинных и совершенно не вежливых слов я свято уверовал в то, что на территории лагеря придётся протаптывать себе тропинки, носком ботинка отбрасывая в сторону выбитые прикладом зубы и отрубленные сапёрной лопаткой пальцы тех, кто плохо себя ведёт.

Но так вышло, что все вели себя очень хорошо и выбитых зубов я так и не узрел. Разве что байки ходили про какого-то дегенерата, который обидел местного кота. Вроде как за обосанный спальник или сапог придурок отхерачил котику хвост сапёрной лопаткой. За это идиоту отрубили руку. Но так это или нет, никто не знал. Понятно было лишь, что котиков здесь любили, и любому, кто посмеет им навредить, будет очень тяжко.

***

— Глянь, Док, Хоббит снова свои таблетосы жрёт. Их ведь забрали у него, нет? — толкнул меня Дядя Федя, уже немолодой лысеющий мужик. Прозвище приклеилось, потому что есть собака, Шарик, а имя у него Фёдор. Был поначалу Дядей Фёдором, но потом сократили. Впрочем, возможно ещё и изменится, всё-таки пока только неделю проходим обучение, как дальше будет — неизвестно.

— Это уже не те, — прищурился я, оглядывая невысокого паренька с очень волосатыми ногами. Он методично разжёвывал белую таблетку, глядя в пустоту. Челюсти работали механически, как у жвачного животного. Зрачки — булавочные точки. — Те у него конфисковали в день приезда.

— Так ему же потом новые прислали?

Я почесал затылок и пожал плечами.

— Может, антидепрессанты какие. Или витамины для поднятия боевого духа.

— Главное, чтобы не для потенции, — фыркнул Федя.

— Раз жрёт так открыто — значит, можно, — добавил я.

Хоббит поймал мой взгляд и улыбнулся — широко, неестественно. Мороз пополз по коже.

— А я бы всё равно инструктору сообщил, — протянул Федя, сложив руки на груди.

Он, как и я, терпеть не мог наркоманов. Это у нас общее, ещё со «свободной» жизни. Хотя каждый пришёл к этому по-своему. Я — через школу девяностых и универ двухтысячных, а он… судя по редким словам, кажется, у него кто-то из близких сидел на хмуром. Давно ещё.

Когда я видел подобные сцены потребления химии, сразу вспоминались картинки из детства. Мой район. Притон в соседнем доме. Герыч, кокс, разная бодяга. Старшие рассказывали, «меню» было большим. Во дворе вечно тусовались нарики — на скамейках, под кустами. Валялись вповалку, никакущие. В подвалах жили, лёжки устраивали. Некоторые, особо мразотные, даже втыкали иглы от шприцов в перила подъездных лестниц, чтобы заразить кого-то из случайных прохожих своими многочисленными болячками, гепатитом или СПИДом.

Хер знает как я сам не откинулся. В то время, казалось, вообще все на чём-то сидели. Во дворе ребята нюхали «Момент» в пакетах, помирали пачками. И, по-моему, больше было девчонок. Иные школьницы за дозу были готовы дать хоть куда. Отсосать за пачку ментоловых сигарет — легко. Половина девок из выпускного класса ходила с пузом. Ну, если доживала до этого дня.

В шестом классе в мой дом на третий этаж переехал барыга. И если ранее нарики хотя бы тусовались только на улице, то теперь «жизнь» творилась прямо под носом. Подъездный замóк, конечно же, не спасал — дверь выбивали вместе с косяком. Каждый выход в подъезд напоминал, сука, квест. А на улице на скамейках, у помоек, под деревьями валялись молодые парни и девушки в состоянии лютого прихода: слюни, сопли, иногда пена, стеклянные глаза и синие морды. Пока до школы идёшь, с десяток точно увидишь.

Помню, весной уже завтракал как-то у окна, смотрел на улицу и вдруг увидел белый сугроб. Подумал: странно, вроде солнечная сторона, растаять уже всё должно было. Потом, когда вышел, посмотрел, а это, мать его, ни хера не сугроб — здоровая куча белых шприцов. Ссаные нарики всю зиму бросали их в плюс-минус одно и то же место, вот и набросали за полгода.

Знатно я от этой картины охренел. Увидел проблему в масштабе, так сказать.

— Док, ты чего завис? — голос Феди вернул меня в казарму.

Я моргнул, отгоняя картинки из прошлого.

— Да так, вспомнил кое-что.

— Плохое?

— По-разному бывало, — признался я.

И это в самом деле было так. Жизнь — дерьмо. Хотя мы тогда относились ко всему подобному относительно нормально. Другого не знали. Думали — норма. Ха, у нас, мелких, даже бизнес свой был. Идёт чувак за дозой, несёт какую-нибудь технику, а ты его во дворе ловишь и покупаешь её за бесценок, но дороже, чем барыга даст. Так у меня в девятом классе видак появился, телек, приставка восьмибитная.

Потом всё понемногу наладилось, но и по сей день, бывало, приезжая в свой район, то и дело ловил флэшбеки: вон там труп нарика валялся; около того подъезда мужика завалили из двустволки, три года его кровь на бетоне видна была; в том подвале трое от передоза сдохли и через год там бомжа сожгли; там дохлый барыга лежал; на крыше этого дома нашли двоих из параллельного класса — с пакетами на голове. А вон там младенца в мусорке откопали — спасли, кстати, но мать не отыскали.

Вздохнув, я оборвал поток воспоминаний. Странно, как армейская жизнь заставляет вспоминать то, что казалось давно забытым. Может, потому, что здесь тоже своя война идёт — только с собой.

— Идём, — тронул я Федю за плечо. — Пора на стрельбище. А то инструктор опять орать будет.

***

— Заряжай! — раздавались приказы.

Стрельбище встретило запахом пороха и раскалённого металла. Солнце припекало так, что форма прилипала к спине, в глаза летела пыль от чужих выстрелов. Где-то справа активно матерились — видать, достали постоянные промахи.

— Заряжай! — рявкнул инструктор.

Я вжал приклад в плечо, ожидая, что отдача снесёт мне голову. В детстве насмотрелся боевиков, где от выстрелов героев откидывало назад метра на два.

Тра-та-та-та!

Хер там. Пулемёт Калашникова стрелял мягче швейной машинки. Михаил Тимофеевич знал своё дело — сделал оружие простым как табуретка.

— Быстрее, долбоёб! Дави пальцем! — инструктор стоял за спиной, и от его крика звенело в ушах.

Потные ладони скользили по металлу. Стреляные гильзы сыпались на сапоги, обжигая даже через них. Кто-то слева кашлял от порохового дыма.

— Ты что, совсем еблан?! В покрышку стреляй!

Криво усмехнувшись, я сделал поправку.

Тра-та-та-та!

Утерев пот со лба, я задумался, о чём думает инструктор? Точнее, все эти инструкторы, которые ходили мимо наших рядов, то и дело раздавая указания. Небось о том, что «этот долбоёб даже защёлку от короба найти не может — и это на пулемёте Калашникова!»

Справедливо. Ещё и жара эта. И ссать охота…

Сегодня я немного смухлевал и попал сразу на две отработки. Вначале пострелял с РПГ, после которого, по идее, должен был направиться со своей группой на «теорию», где нас обучали разным военным штучкам. Вместо этого, слившись с пейзажем, пробрался к мужикам, которые отрабатывали стрельбу из пулемётов.

«Наверное, всё-таки нужно было посетить сраное занятие по теории», — думал я, потому что в душе не чаял, как запихнуть пулемётную ленту в короб. По этой же причине я не знал, что моя игрушка любит длинные очереди, а не пижонские отсечки по четыре-пять патронов, отчего попытки стрельбы подрывали тонкую душевную организацию инструктора, который делился с нами хитростями ведения войны.

К счастью, товарищ Калашников поработал на славу, сделав всё настолько интуитивно понятным, что мне хватило всего трёх «заряжай, долбоёб», чтобы научиться сей хитрости и зарядить-таки пулемёт грёбаной лентой.

После короткого перерыва, где один из ребят негромко указал на мои ошибки, я осознал стратегическую хитрость и к повторной стрельбе приступил куда более грамотным специалистом: начал выдавать длинные очереди, отправляя всю пулемётную ленту за один раз.

Сам не заметил, как остался на полигоне один. Не считая инструктора, само собой.

— Последний? — осмотрелся он. — Хорошо, бери пулемёт и тащи вот сюда…

Девять килограмм железа повисли на плечах, как мешок с цементом. И это без патронной ленты, которая, если на двести, увеличивала вес ещё на шесть кило! Вроде кажется — не так уж и много, но это, сука, только кажется! Как эту хрень таскают в бою — ума не приложу. Наверное, нужно родиться пулемётчиком, как рождаются альпинистами или дальнобойщиками.

Инструктор смотрел, как я пыжусь с его игрушкой, и явно думал что-то нелестное про меня, мою мать, отца и всю колею предков, которые даровали мне нынешние гены. Хотелось оправдаться, сказать, что я не слабак, просто не привык к таким нагрузкам. Но инструкторам не оправдываются — они этого не понимают.

Хер с ним. Раз не получилось подружиться с этой железякой, буду таскать автомат.

Казарма встретила привычным набором запахов: пот, сушившиеся портянки, дешёвая туалетная вода и что-то кисловатое — видимо, кто-то прятал еду. Металлические кровати скрипели под весом натруженных тел. У окна Муха негромко напевал что-то под нос, начищая сапоги. За эту привычку — напевать, а не чистить, — он и получил своё прозвище. Потому что голос, сука, прокуренный и хриплый, вот и ощущение, что жужжит под ухом.

Кефир с Глобусом сидели на нижней койке, разложив между собой потрёпанную колоду. Карты были видавшие виды — углы помяты, рисунок местами стёрся до основы.

— Где потерялся, Док? — покосился на меня Кефир.

Этот своё прозвище получил, когда на второй день, во время разговора, упомянул, что лучше бы выпил кефирчику вместо чая. Или тем более водки. Этого хватило. Я же… всё проще. Когда-то работал санитаром в больничке, и это оставило свой след.

— Там и сям, — потянулся я, падая на койку.

— …и я её послал, — закончил Гугл, звонко хлопнув в ладоши.

По его интонации я понял: проблемы семейные. В армии все становятся психологами поневоле: когда мужики собираются вместе и им некуда деться, они начинают говорить о том, о чём дома молчат.

Впрочем, оно и правильно, лучше о бабах, чем о том, куда нас закинет после не слишком долгого обучения.

Не став забивать голову, я развалился на жёсткой койке и попытался уснуть. Сон долго не шёл, так что лежал, слушал, как остальные сопят, ворочаются, тихо разговаривают друг с другом.

Думал обо всём на свете, а за окном что-то шуршало — может, тот самый кот, которого здесь так любят. А может, просто ветер в сухой траве. До подъёма оставалось часов шесть.

Завтра снова стрельбище, снова инструкторы будут кричать, снова будем учиться убивать. Или выживать. А может, это одно и то же.

Вспомнился баянистый анекдот про деда, который работал художником в НКВД, во времена Сталина. Рисовал надпись «Хлеб» на бортах грузовиков. Однажды он написал «Сыр», а Сталин увидел и говорит: «Пусть же в тебе, вредитель, дырок будет как в сыре!» И расстреляли деда из пулемёта. После такого перфоманса дед сыр не любил.

Тихо хихикнув себе под нос, я перевернулся на другой бок, ощущая, как после пулемёта ноют мышцы, и, неожиданно крепко уснул.

***

Сегодня на повестке дня стояла отработка штурма окопов. В лесу. Сука! Тяжёлый денёк…

Для нашего взвода — сборища самых разных типов, от вчерашних студентов до бывалых работяг — подготовили шикарную полосу, полную всевозможных препятствий, ловушек и всякого дерьма. Как бы не в прямом смысле этого слова, потому что, прыгая в «захваченные» окопы, я проваливался по колено в какую-то болотистую жижу. А прыгать иногда приходилось и с разбега…

Рядом постоянно ошивались инструкторы, минимум один.

— Куда прёшь, еблан?! — заорал знакомый голос из кустов, эхом отразившийся от деревьев. — На землю, сука! Тебя свои же шмальнут, кусок долбоёба! Не лезь в сектор огня! Ты «двести», блядь!

«Двести» — это труп. Пошло ещё из Союза. Потому что в то время определили на перевозку мертвеца вместе с гробом норматив в двести килограмм. Вот так-то…

А в массы аббревиатура пошла после замечательного народного фильма «Груз 200». Помню, знакомый рассказывал: когда ему было одиннадцать лет, мать принесла домой диск с этим фильмом. Причём ладно бы принесла, так она ведь ему говорит: «Серёжа, этот фильм очень жестокий, тебе нельзя будет его смотреть. Не вздумай включать, не смотри». И ушла из дома.

БАХ! — взрыв оглушил мгновенно, с силой великана ударив по ушам. Земля вздрогнула. Мир провалился в вату — только звон и привкус крови на губах. Инстинкт толкнул лицом в грязь. Холодная жижа хлюпнула под щекой, набилась в рот песком и гнилыми листьями. Руки сами нащупали автомат, пальцы побелели от судорожной хватки.

Где-то в голове заработал метроном страха: «Живой-живой-живой».

Твою же мать, опять ушёл в свои мысли и пропустил «самое интересное»! Инструктор — сугубо ради поднятия нашего боевого духа — подорвал рядом учебную хлопушку. Но то ли специально, то ли не рассчитав, ёбнул её слишком близко ко мне, едва этим не контузив.

Пиздец! Хлопушка, сама по себе, штука относительно безобидная, имитирует взрыв гранаты. А взрыв, в свою очередь, стимулирует мозговую деятельность, напоминая: занижай, сука, силуэт! Не прижимайся к своим, даже если очень страшно. Держи, блядь, дистанцию!

— А если бы это была настоящая?.. — пробормотал я, ощущая, как дрогнул голос. Рука крепче обхватила автомат, металл успокаивающе холодил ладонь.

Где-то справа раздался треск пулемётной очереди, эхом отразившийся от деревьев. Парни впереди пригнулись, один поскользнулся в грязи, с размаху упав жопой в лужу.

— Не ебланить, ублюдки! — разорялся инструктор. — Вперёд-вперёд!

Где-то каркали ворóны — мрачный саундтрек к нашим играм в войну. Периодически раздавалась стрельба. То другие инструкторы, как партизаны, заранее занявшие позиции среди леса и окопов, «помогали» нам ощутить себя в стихии настоящего военного столкновения. И я даже не мог искренне ругаться на них. Понимал, что так всё в реале и будет. Если не хуже.

Возле лица пролетела очередь, я снова пригнулся, распластавшись на земле. На зубах заскрипел песок. Блядство! Холостых патронов, как я уже узнал, было в обрез, поэтому в нас херачили боевыми.

Свинец реально летал над головами — я слышал, как пули с сочным «чпок» входили в сырую древесину бруствера и с противным шелестом срезали ветки где-то позади. Плотный жужжащий звук, кишки от которого сжимались в узел.

Так… соображай, башка. Соображай, сука тупая!

Я сместился вправо. Именно на это должен был намекать инструктор, если я правильно разобрался в ситуации. Уф-ф… во многом нужно полагаться на инстинкты, ведь если не успеешь вбить в подкорку мозга правильные действия, то в бою у тебя на это не будет времени, а значит, сразу станешь «двести».

Земля давила на рёбра так, что ощущался каждый камешек. Мерзко воняло прелыми листьями, порохом и собственным пóтом. Периодически я отплёвывался, но во рту всё равно стояла горечь.

Откатившись в сторону, я едва не завалился в уже «захваченный» нами окоп, но сумел выровнять клятые кувырки и прыгнул в него почти нормально, всего лишь облившись тухлой застоявшейся водой.

— Хоббит, ты чего?! — крикнул я, глядя на невысокого лупоглазого паренька, который блевал в углу. — Контузило?!

Он посмотрел на меня мутным взглядом. Жёлтые нитки слюны стекали с его подбородка. Руки тряслись так, что каска, за которую он держался, постукивала о деревянную обшивку окопа — тук-тук-тук, как дятел.

— Хуёво мне что-то… — сказал он дрожащим лихорадочным голосом. — Надо… заправиться…

Сблизившись, я зачем-то приложил тыльную сторону руки к его лбу, попутно ощутив мерзкий химический сладковатый запах, как от растворителя. Напомнило формалин из морга, где я периодически бывал по работе.

— Бля, ты же температуришь, — зло буркнул я. — Поутру же всегда спрашивают больных, чего не сказал?!

Это и правда было так. Каждое утро нас строили, а потом вежливо спрашивали:

— Больные, раненые, пидарасы, «пятисотые» в строю есть?! — и проходили мимо, пристально всматриваясь в глаза, словно ожидали увидеть там ответ на тайны вселенной. Хотя иной раз, особенно во время боя, там небось появлялось и побольше.

«Пятисотые», к слову, это дезертиры. Да-да, очередные «ласковые» наименования от наших инструкторов.

К счастью, в лазарете имелись антибиотики, потому что в реальном бою и наступлении — или обороне — зачастую из лекарств было лишь доброе слово командира.

— Нормально, — оттолкнул меня Хоббит. — Фух… сейчас всё будет нормально…

Вытащив свои таинственные таблетки, он выжрал несколько штук сразу из пузырька. Зрачки расширились уже спустя двадцать секунд. На лице Хоббита появилась улыбка. Он выскочил из окопа и рванул вперёд странно подпрыгивающей, неестественной походкой.

— Ёб вашу мать, — выбрался я следом.

— Работаю! — орал Хоббит.

Я видел такое раньше. Под солями люди ещё и не то творили. Один придурок три часа мебель в квартире ломал, пока не вырубился. Но у того дебила не было в руках автомата…

Я пробирался следом. Полз, если точнее. Вжимался в любую складку местности, за кочки, за трухлявые пни. Пальцы скользили по грязи, цепляясь за корни. Автомат мешал, упирался прикладом в землю.

Щёлкнул затворной рамой — патронник пуст. Дерьмо!

На ходу, почти не глядя, снял пустой магазин, сунул за пазуху, достал новый. Засунул. Снял с предохранителя. Весь процесс — семь секунд. На войне — целая вечность. За это время можно умереть трижды.

И тут я осознал, что всунул другой пустой, даже не проверив его вес. Вот я долбоёб!

Признаться, лишь недавно врубился: тридцать патронов улетают вмиг. Пиздец как быстро! Не зря нас так дрючили и тренировали именно на скоростную перезарядку. Это, сука, придётся делать чаще, чем вспоминать бога, молясь ему, чтобы падающий с неба снаряд обошёл тебя стороной.

Тра-та-та! — над левым ухом. Я сильнее прижался к земле, ощущая, как кровь стучит в висках, одновременно слушая знакомый надрывный крик инструктора:

— Ты «триста», еблан! Всё, тебе оторвало яйца! Ори!

И я заорал. Не играл — орал по-настоящему. Потому что в этот момент представил, каково это — лежать с разорванным пахом в грязи где-нибудь на границе боевой зоны. А ведь… ха-а… я не первый, кто сюда записался. Были знакомые, прошедшие моим путём, чьи истории были мне отлично известны. Санёк с работы, например. Ему миной оторвало обе ноги. Три месяца в госпитале лежал, потом застрелился на гражданке.

— Док «триста»! — выдал я в момент, когда горло начало сипеть. — Док «триста»!

«Трёхсотыми» обозначали раненых. И это была та ещё морока. С другой стороны, у меня появилась возможность немного отдохнуть, когда меня оттащили к дереву. Напряжённые мышцы жаждали прийти в себя.

Я лежал на спине и смотрел в серое, мутное небо. Мелкий дождик капал прямо в лицо, смешиваясь с пóтом и грязью.

И… про меня забыли! Ребята быстро попёрли вперёд, где-то потерявшись. Через полчаса меня обнаружил инструктор, тут же передав сообщение по рации. Из леса раздался вопль другого инструктора:

— Долбоёбы! У вас раненый! Срочно эвакуировать!

Вскоре припёрлись Кефир и Глобус, долженствующие отбуксировать меня до заранее обозначенной точки эвакуации.

Кефир взял за руки, Глобус — за ноги. И потащили. Не несли — именно тащили: волоком, по камням и корягам. Броник задрался, форма порвалась, и каждый метр земля сдирала с меня кожу как наждаком. Я заорал, но парочка даже не дёрнулась.

— Кончай отыгрывать, Док, — проворчал Глобус, качая своей огромной головой. — И так нервы не на месте.

— Угу, — сипло и устало добавил Кефир. — Ты тяжёлый, как мой холодильник.

К большому моему сожалению, они всё делали правильно. В реальном бою на аккуратность времени не будет. Раненого тащат как получится — лишь бы быстрее. А если при этом он получит ещё десяток царапин — так то мелочи по сравнению с пулей в животе.

Но понимать — одно, а чувствовать, как с тебя сдирается кожа, — совсем другое.

Грёбаные мудаки, мать их за обе ноги!

Кефир пыхтел как паровоз, а Глобус бурчал:

— Не ной, Док, на фронте ещё вспоминать будешь нашу милую прогулку.

Но не успели придурки вернуться, как нам объявили о прекращении учений.

— На сегодня хватит, — махнул рукой ближайший инструктор. — Дальше в лесу мины для обучения сапёров, этого вам пока не надо.

Стоило ему нас покинуть, а мужикам худо-бедно поднять меня на ноги, как Кефир указал пальцем мне за спину.

— Это не Хоббит там?

Обернувшись, мы увидели болезного, который уверенным шагом, словно кто-то особо авторитетный послал его на хуй, херачил в сторону минного поля.

— Стой! — крикнул я.

Но Хоббит не стал ждать. Тогда мы, трое натуральных долбоёбов, бросились его спасать. Как-то… сами собой. Без мыслей, что надо позвать инструктора, что нельзя лезть в незнакомое место, особенно если старший сказал это не делать…

***

Военная часть, полигон, взгляд со стороны

— Ебланы, — курил инструктор, — шли плотно. Три двухсотых.

— А с тем пареньком? — нахмурившись, уточнил «добрый» офицер.

— Хоть бы хны, — криво улыбнулся инструктор.

Офицер закрыл ладонями лицо.

— Пиздец, — натужно выдал он. — Хуле, заполняйте бумаги. А мудака того на хуй гнать из армии. Нам такие долбоёбы не нужны.

— Так точно!

Последнее, что я помню, — оглушительный хлопок и ощущение полёта. Земля ушла из-под ног, мир перевернулся. В ушах нарастала тишина, а перед глазами всплыло лицо деда: «Смерть — это дверь, внучок».

Потом наступила темнота. А дальше — чей-то негромкий голос. Он всё нарастал, обретал чёткость, пока я не получил возможность полноценно осознать сказанное.

— …не знаю имени этого города, — говорил стоящий рядом мужик, теребя края тряпки, судя по виду, некогда бывшей симпатичной рубашкой. Сейчас она походила на рубище нищего.

Я поморщился. От него воняло какой-то кислятиной, как от бомжа в метро. Тем не менее, сосредоточившись, я изучил мужчину более пристально: морщинистое лицо с короткими сальными волосами, грязные руки и чёрные ногти, словно он ковырялся в угле, изгвазданные башмаки, ветхий ремень, к которому приторочен… поводок?

— Думаю, какое-то имя ему нужно, — продолжил бродяга, повысив голос, стараясь перекричать яростно лающих псов, — но что-то воображение отказало. Да и вряд ли кому-то ещё это интересно, — дружелюбно закончил он.

Я почесал висок. В голове каша. Только что я… ха-а… а что я? Кто я вообще?!

Взрыв. Да. Было. А потом?

Воспоминания смутно и очень туго заворочались в голове, но оглушительный лай не позволил им угнездиться. Я обнаружил, что держу в руках поводок со злобной тварью, которая тащит меня по улице странного старого и очень пыльного города, не забывая рычать на любую тень и бросаться на каждый шорох.

— Что происходит? — покрутил я головой.

Обзор был ограничен. Метров сто, край двести, дальше от зданий оставались лишь жёлто-серые контуры. Песок, казалось, стоял в воздухе, но не слишком мешал дышать.

Миг спустя поводок лопнул, предоставив собаке возможность вырваться и напасть на пса, принадлежащего незнакомцу.

Два зверя старались убить друг дружку прямо посередине улицы. Вокруг не осталось никого, кроме нас — их предположительных владельцев. Вместо пыли по сторонам полетели брызги крови и клочья шерсти. Воздух наполнился хрипом, рычанием и мокрым чавканьем разрываемой плоти.

Я уставился на это кровавое зрелище, чувствуя одновременно интерес и отвращение. Так люди могут наблюдать за трапезой льва или вылезающими из плоти личинками.

— Пустовато тут сейчас, — заметил мой собеседник, не обращая внимание на свару собак. — Недавно парочка солдат прошла, маты до небес! А потом снова никого. И вот теперь ты.

— Солдаты? — что-то дёрнулось в голове. Точно, я был солдатом! Был им!

Собаки визжали так, что уши закладывало. Явственно хрустнули кости, текла кровь, бешено дёргались хвосты, а шкура уже слиплась в бурую корку.

— Угу, — начал переминаться незнакомец. — Но у них не было собак, такие тут надолго не задерживаются.

— Почему? — нахмурился я.

— Не знаю, — хитро улыбнулся он. — Все куда-то пропадают, только я вот… — он споткнулся, рассеянно поправив рубище. — До сего мига мой пёс был единственным в городе. Это так странно… То есть я никогда не любил этих зверюг!

— Э-э… — я ничего не понимал, знал лишь то, что это нужно срочно исправлять. — Ты давно здесь?

— Не имею представления! — развёл он руками. — Кажется, всегда.

Шум свары затих, незнакомец покосился на псов и присвистнул. Я перевёл взгляд и поморщился. Не самая приятная сцена.

— Похоже, твоя собака сдохла, — сказал он мне.

— Это значит, я скоро исчезну? — упёр я руки в бока, потом уставился на ладони, ожидая, что они начнут становиться прозрачными. Однако всё казалось нормальным.

Постояв так пару минут и не получив никакого ответа, я пожал плечами.

— Подозреваю, он мне уже не пригодится, — выкинул я обрывок поводка.

— О, я не был бы так уверен, — цокнул незнакомец языком. — Знаешь, мне кажется… тут всё повторяется. Снова и снова. Кстати, у меня есть запасной поводок, можешь взять.

«Зачем?» — подумал я, но всё же принял свёрнутый ремешок.

— Спасибо, — скептично сказал я, снова посмотрев на разорванные остатки своей собаки. Победитель полз к хозяину, поскуливая и оставляя кровавую полосу на песке.

До чего же странное место! И эти собаки… И я… Кто я?

«Не ной, Док, на фронте ещё вспоминать будешь нашу милую прогулку…» — возникли в голове чужие слова. Я вздрогнул, огляделся, но никого рядом не было. Кроме этого странного бродяги.

Память… возвращалась. Пусть кусками, пусть нечётко, но… кажется, я был солдатом. Нет, точно был. И погиб. В бою? Взрыв ведь — значит, наверняка в бою, как ещё могло быть?

Присев рядом с изувеченными остатками своей собаки, я поднял её ободранную голову, со следами зубов и когтей. Из разорванной шеи тянулись сизые жилы, явственно различался грубо перегрызенный обломок хребта. Кровь, слизь, слюни и что-то сероватое стекало с него жирными каплями.

В ноздри ударил тяжёлый собачий дух, смешанный с медным привкусом бойни. Очень знакомый запах…

В голове закрутилась сцена. Очередной сеанс пробуждения части моей памяти. Я стоял в больничной приёмной и смотрел на человека без глаза. Вывороченная дыра, ошмётки брови, красное мясо вместо века, внутри пульсирует что-то мягкое, а там, дальше, чёрное пространство, ведущее вглубь черепа.

И этот отсутствующий глаз смотрел прямо на меня.

— Я урод, да? — спросил он у меня. — Жена говорит, что я отвратителен. Повязка слетела по дороге, вот и…

Воспоминание нечёткое, но структурированное. Я помню, что отвечал бодро и громко, при этом пытаясь абстрагироваться от ситуации.

— Травмы всегда кажутся мерзкими, — сказал я ему. — Это заложено в человека природой. Банальный инстинкт выживания. Мы подсознательно опасаемся заразиться и избегаем странно выглядящих людей. Но сейчас уже не древние века. Люди научились работать с такими проблемами. Идёмте.

Я шёл впереди, ощущая, как он, бледный и дрожащий от страха, идёт следом.

— Чёрные очки на этого пирата, — с улыбкой хлопнул я мужика по плечу, обратившись в местную оптику.

Кое-как успокоив его и проводив к нужному специалисту, я потом сам нюхал нашатырь несколько минут.

Одно из первых моих дежурств в качестве санитара. Ха-а… вот я и узнал о себе чуточку больше. Похоже, жизнь меня помотала. И в больнице был, и в армии… Это хорошо. Это закаляет. Не зря я не чувствую сейчас никакого отвращения.

Накинув поводок на остаток собачьей шеи, я крепко затянул его, затем положил отгрызенную голову на землю и поднялся. Конец поводка крепко держался в моей руке.

Отлично, теперь собака снова со мной.

— Всё кажется непонятным, да? — незнакомец подошёл ближе.

Я неопределённо промычал что-то одобрительное.

— Я раньше думал, что вообще вся жизнь непонятная, — признался мой собеседник. — Теперь понял, что раньше ещё ничего было.

— Мы… мертвы, так? — зачем-то решил я уточнить сей важный момент.

— Скорее всего, — неопределённо повёл он плечами.

— Хм, тогда… почему? — развёл я руками. — Почему мы здесь? Это чистилище? — припомнилось мне незнакомое ранее слово, которое подтянуло за собой солидный пласт воспоминаний. Это словно бы позволило легче дышать. — Не помню, чтобы заслужил ад или рай… Хотя я вообще мало что помню.

— Христианин? — усмехнулся бродяга.

Этот вопрос заставил замереть. А был ли я приверженцем хоть какой-то религии?

— Да, — неопределённо согласился я. Про христианство я хотя бы что-то знаю, в отличие от других религий.

Память промолчала, что я счёл верным знаком. Думаю, будь иначе, хоть что-то в голове да всплыло бы.

Раздался оглушающий треск, словно сломалась сотня сухих деревьев разом: на другом конце улицы с грохотом обрушилось здание, утонув в огромном облаке пыли. Камни с сочным звоном покатились по мостовой.

Это произошло так резко, что я вздрогнул. Интуиция закричала падать на землю, прикрывать голову руками, откатываться в сторону, искать укрытие, но я с трудом подавил реакции тела.

Зато уверенность, что я военный, только что значительно окрепла.

Да, я точно служил в армии. У меня были друзья. Я помню их лица. Некоторые из них. Имена… ох, не всё сразу.

— Город разваливается, — заметил я, осознав, что незнакомец странно молчалив, будто бы привычен ко всему происходящему вокруг.

— Да-да, — кивнул он, — всё здесь постепенно рушится, ты прав.

Облизнув губы, я покачал головой. Что делать? Наверное, нужно изучить это место, попутно пытаясь вытащить из этого странного человека хоть какие-то ответы. Ещё попытаться вспомнить свою… прошлую жизнь? Хах, вот уж точно, смерть — это ещё не конец!

Странно, я точно помню, что где-то слышал эти слова. Но где? Поезд… там точно был поезд!

— Стоп, — встал я, уставившись вдаль. Песочная стена будто немного разошлась, чтобы показать, какой ужас скрывается за ней. — Это буря?!

Натуральный смерч закручивался впереди, внутри него мелькало что-то тёмное, крутящееся с утробным рёвом. Сраное торнадо, вроде бы далёкое, но — я уверен — способное настигнуть меня — нас — в мгновение ока!

Воздух вокруг начал вибрировать от низкочастотного гула, уши заложило, словно при резком изменении давления.

— Такое здесь бывает, — поднял руку незнакомец. — Буря никогда не приближается.

— Как-то неутешительно, — проворчал я сквозь нарастающий вой ветра, крепче сжимая поводок. Сердце гулко билось в груди, взгляд гулял по строениям рядом. — Может, стоит где-то укрыться?

К бродяге наконец-то подполз пёс, устроившись возле его ног тяжело дыша и роняя из пасти капли крови.

— Можно, — нехотя согласился он. — Тут рядом есть подходящее место. Храм.

— Храм? — нахмурился я. — Звучит не очень надёжно. Может, что-то более… э-э… защищённое?

— Когда-то я был священником, — мимолётно улыбнулся он, подняв разодранного, еле дышащего — скорее хрипящего — пса. — Каждый раз с приближением бури мы закрывали глаза и громко пели хором.

— Из какого ты года? — опешил я. — Когда умер?

Мужчина пожал плечами.

— Если бы я знал, то непонимание происходящего стало бы чуточку менее глубоким. Идём, я провожу.

Путь не занял много времени. Буря, как мне казалось, следовала за нами, не отступая ни на шаг. Словно бы вокруг находился некий… невидимый купол? Я невольно косился на голову собаки, которую тащил следом, словно машинку на верёвочке. При взгляде на окровавленные останки в голове что-то шевелилось, нутро холодело. Я старался поменьше смотреть на неё, но разорванная плоть, как магнит, притягивала взор.

Стены храма казались сухими и потрескавшимися, как передержанный в печи хлеб. Внутри, при тусклом свете, пробивавшемся сквозь узкие окна-бойницы, я увидел, что весь пол завален коробками. Они громоздились друг на друга, образуя лабиринты и причудливые, похожие на алтари конструкции. Казалось, что кто-то использовал церковь как склад.

Заметив движения в тенях, я осознал, что мы здесь не одни: за стопками коробок мелькали силуэты. Первая мысль была о солдатах, с которыми разминулся мой спутник, но лица новичков не показались знакомыми.

Если они и были солдатами, то совершенно другими.

— В первый раз? — спросил ближайший, с интересом оглядывая нас. Его товарищ покосился без интереса, взял какую-то коробку из беспорядочно разложенных вокруг и вышел в соседнюю комнату.

— В первый раз, — кивнул я, хотя и не понимал до конца, что он имеет в виду.

Мой спутник, увидев его, странно нахмурился, а потом молча вышел наружу. Я дёрнулся было следом.

— Стой! — позвал новенький. — Проводник сделал своё дело, можешь не искать его.

Несколько раз быстро моргнув, я вцепился пальцами в виски, ощущая, что от непонимания происходящего начинает болеть голова.

— Мы все мертвы, так? — на всякий случай уточнил я уже у нового знакомого.

— Верно, — спокойно кивнул он. — Это место называют «хаб». Вскоре ты поймёшь почему. Здесь мы появляемся, когда умираем.

— Занятно… — протянул я.

— Точнее — появляемся не все. Конкретно тебе, например, очень повезло.

— И в чём же?

— Тебе есть с кем поговорить, — улыбнулся он. — Можешь отпустить поводок, здесь хаос тебя не достанет.

— Предпочту подержать, — нахмурился я. Мой собеседник пожал плечами.

— Думаешь, это просто собака? — кивнул он на остатки пса.

— Хотелось бы верить… — покосился я на отгрызенную голову, из которой продолжала сочиться бурая жидкость.

— Это твоя связь с миром живых, — соединил он указательные пальцы. — Именно поэтому хаос не может поглотить тех, кто ходит с собакой. Они ещё не до конца мертвы. Как проводник, например. Он раз за разом цепляется за своего пса. Выхаживает его, а потом снова бродит по рушащемуся городу.

«Коматозник, что ли?» — мелькнула быстрая мысль в моей голове.

— Но… — растерянно дёрнулся я, — моя собака мертва.

— Именно поэтому ты и оказался здесь, — раскинул он руки, как бы охватывая ими храм. — А проводник покинул сие место.

Несколько секунд изучая его, я решил довериться и отпустил поводок. Мужчина улыбнулся.

— В своё время мне помогли освоиться, так что возвращаю должок и просвещаю новичков, — поведал он, оглядывая коробки и будто прицениваясь к ним.

— Что же… просвети меня, — подался я вперёд, снова оглядевшись. Возникла мысль послать его, схватить поводок и вернуться к… «проводнику», как назвал его мой новый знакомый, но рационализм задавил эту мысль. Даже если бродяга что-то знал, то, очевидно, не слишком желал распространяться.

— В «хабе» можно выбрать награду за прожитую жизнь, — сказал он, завладев коробкой. — Тц… — и поморщился. — Впрочем, сойдёт.

— Что ты, чёрт подери, такое несёшь? — мрачно уточнил я, делая шаг назад.

— Мы умерли, с этим будешь спорить? — ехидно посмотрел он на меня.

На миг задумавшись, я неопределённо мотнул головой. Новый знакомый расценил это как согласие.

— Сюда попадают не все. На самом деле никто не знает, как надо прожить жизнь, чтобы получить после неё награду и попасть на перерождение. Как я слышал, некоторые, — положил он руку себе на грудь, — проживали несколько жизней, а потом больше не возвращались. Может, вытянули хорошие силы и теперь отдыхают в своё удовольствие, а может — сделали что-то не так, — его лицо приобрело насмешливое выражение. — Может, это вообще слухи, и второй шанс получают все, вот только…

— Что только? — подался я вперёд.

— Я ни разу не встречал здесь безумцев или отбитых мудаков. Совпадение? — приподнял он бровь.

Мгновение тишины. Его слова следовало обдумать.

— А ты часто попадал в «хаб»?

— Достаточно, — неопределённо ответил тот.

— Тогда совпадение возможно.

— М-да, тут всё возможно, — невесело проворчал он. — Так или иначе, мне такие совпадения нравятся.

— Хорошо, — вздохнул я. — Предположим, что всё так и есть. Что дальше?

— Выбирай, — указал он свободной рукой на коробки.

— Выбирать? — не понял я.

— Угу. Это дары в коробках.

— И если их открыть?..

— То сможешь получить один из них в своё единоличное пользование.

Я аккуратно прошёл вдоль стены, глядя на пол, заваленный однотипными, плотно закрытыми коробками, лежащими тут как попало — словно огромный грузовик свалил их без всякой цели или распределения.

Уголки, однако, побиты не были…

— Что будет, если их все разберут? — бросил я быстрый взгляд на новичка, хотя новичком скорее стоило бы назвать меня.

— Их всегда плюс-минус столько же, — протянул он. Судя по голосу, этот вопрос ни разу не появлялся в его сознании.

— Они не подписаны, — выдал я ещё один факт.

Мой проводник по «хабу» лишь насмешливо развёл руками. Коробка, зажатая им под мышкой, казалось невесомой.

— Их надо открыть или выбор происходит, когда возьмёшь в руки? — уточнил я.

— Открыть, — сказал он. — И не пытайся хитрить, пробуя подсмотреть или как-то ещё. Это просто автоматически активирует силу.

— Силу?

— Угу. — Он вздохнул. — Просто возьми какую-нибудь в руки.

Я задумался, огляделся, ощущая себя участником передачи «Поле Чудес». Что в чёрном ящике, сука?!

Замерев на одном месте, я осознал, что по чистой случайности отрыл в голове ещё один пласт памяти. Радует. Я не безнадёжен. Глядишь, со временем всё встанет на свои места.

Появилось желание спросить у незнакомца про возвращение памяти, но я решил, что ещё успеется. Вдруг он спешит? Тогда лучше вначале узнать самое важное — про это место и эти «силы». Остальное потом.

Не став перебирать, взял первую же коробку, ощущая обычный плотный серый картон. Немного шершавый и сухой. Однако, стоило мне её взять…

— Хм… — не смог интерпретировать я свои ощущения.

— Чуешь? — улыбнулся мой собеседник.

— Что-то… странное?

Я ощутил, что внутри присутствует нечто способное дать мне возможность определять сторону света. Э? Ну-у… так себе.

— Твоё сознание интерпретирует силу, — постучал он себя по виску. — Со временем начнёт получаться всё чётче и интуитивнее. Я слышал, некоторые с первого взгляда определяют нужное, сразу вытаскивают и идут дальше.

— Куда это — дальше?

Он показал на дверь, в которую ушёл его напарник, ещё когда я с бродягой только зашли в это помещение.

— Проход приведёт тебя к новой жизни, — улыбнулся мой новый собеседник.

— С памятью и способностью? — прищурился я.

— Просто, верно? — подмигнул он.

— Эта способность — полное дерьмо, — аккуратно поставил я коробку на пол.

— Фишка новичков, — мужчина пожал плечами. — У таких, как ты, редко попадается что-то стóящее. Так уж повелось. В основном это какая-то дрянь, вроде умения зажигательно танцевать. Хотя встречались и вполне достойные варианты, типа таланта всегда находить потерянные вещи или понимать любой язык. Однако подобное редкость…

Словно что-то услышав, незнакомец застыл и мотнул головой.

— Ладно, я и так выдал тебе куда больше, чем рассказали мне. — Мужчина повернулся спиной и приподнял в прощании правую руку. — Ах да, — оглянулся он уже возле двери перерождений, — если снова попадёшь в «хаб» и встретишь новенького, просвети его. Будем передавать добрые дела!

Рассмеявшись, он открыл дверь. Я попытался подсмотреть, но увидел лишь тени и тьму. Мгновение спустя дверь закрылась. Я остался один.

— Если не считать тебя, — бросил я взгляд на отгрызенную собачью башку на поводке, лежащую возле входа. — Тьфу, блядь…

Подавив желание пнуть коробку с возможностью определять стороны света, я взял вторую. Потом третью. Четвёртую…

Вокруг начало шуметь. Забытый было шторм стал сотрясать стены храма. С потолка посыпалась пыль и штукатурка, словно снег засыпая собой коробки.

— Либо этот хер забыл сообщить мне о столь важной вещи, как ограничение по времени, либо «хаб» намекает, что я должен выбрать, а не перебирать, — проворчал я, зачем-то притягивая собачью голову поближе к себе.

Проблема в том, что я не нашёл ничего особо полезного! Даже совсем чуть-чуть! Ну вот зачем мне возможность на тридцать минут сократить время сна? Хотя бы на пару часов, тогда бы подумал! Или заранее знать, какая ожидается погода?! Я могу просто спросить об этом первого же артритного старика!

А как насчёт возможность видеть имя любого человека? Просто имя — не более! Или умение дышать под водой? Пригодится, если следующий мир будет подводным!

Я хмыкнул. По поводу перерождения тоже почти ничего не узнал. Сука. Этот гад меня точно наколол!

От силы шторма начало сотрясаться здание. Счёт шёл на минуты. Я начал спешить и решил, что возьму первую же силу.

— И плевать, какая она будет, — кивнул я, суматошно хватая очередную коробку. — Не-е-ет, не тебя!

Зачем мне способность всегда знать, который сейчас час?! Я что, часовщик?!

Тут же схватил следующую. Точно-точно последнюю!

— Умение подражать чужому голосу? — на миг я даже задумался, но миг спустя бросил коробку в кучу остальных.

Видимо, зря.

Огромная глыба откололась от рушащегося здания и, словно из мести, едва не зацепив мне голову, рухнула рядом, разлетевшись потоком жужжащего щебня, чудом пролетевшего мимо. Взвизгнув, словно девочка на концерте любимой поп-группы, я выругался и рванул к двери, забыв про все долбаные суперсилы. Какая разница?! На кону моя жизнь! Не думаю, что буду особо страдать, не получив умение завязывать шнурки одной рукой!

Однако судьба, видимо, имела свои планы. Споткнувшись об очередную коробку, я закашлялся от потока поднятой пыли, которая к тому же попала в глаза. Матерясь сквозь зубы, полуслепой, я схватил сраную коробку, даже не оценив её содержимое.

Я успел прыгнуть за дверь перерождений за секунду до того, как храм обрушился под напором шторма. Последней мыслью было: «Что, если я умру в "хабе"? Меня снова выкинет где-то на площади безымянного города или это уже точно конец?»

И какой он… настоящий конец жизни?