Сестра Огня

Огромное информационное табло медленно крутилось вокруг своей оси. Фамилии счастливчиков полыхали зелёным, синим и жёлтым: первая десятка, первая тридцатка, первая сотня… Неудачники с одинаковым на всех багровым оттенком уныло кучковались под толстой белой чертой смерти: если кого-то выбивало вдруг из первой расстрельной пятёрки вниз, этот кто-то смело мог лететь домой не солоно хлебавши. Как говорится, если провалил вступительные, то по баллам уже не плачь. Какая разница, сколько тебе не хватило до того, чтобы вспрыгнуть в стартующий шаттл: десять баллов, пять или пятьдесят. Не взлетел по любому. Возвращайся домой, грызи ещё один год неприступный гранит наук… или пытай счастье в другом месте… вон… в ассенизаторы иди. Тоже, в общем-то, дело, канализационные фильтры чистить...

Перспектива грестись в канализации никак не вдохновляла. Начистилась уже! После приводов в полицию… ну, как… не убийство какое там, с отягчающими, вы лишнего не думайте. Просто кое-кому обнаглевшему подрихтовать респиратор надо было? Надо. А они уже бегут, а они уже свистят: молодёжная драка, то-сё. Капитан Снежин, участковый наш, морщится, мать морщится, соседские кумушки чуть ли не прилюдно пальцами тычут. Пятнадцать суток общественно-полезных работ и штраф с понижением социального капитала. Тьфу…

Табло надо мной издевалось, как могло. То выкинет выше черты смерти сразу на пятнадцать позиций. То на четыре ниже неё спустит. Все ногти на руках давно уже сгрызены под корень, в сердце прочно сидит будущий инфаркт, а нервов совсем уже не стало, ни одного. Растаяли, как масло в жерле вулкана. Кидали в вулкан когда-нибудь масло? Вот.

То есть, не собственно в вулкан, с ума ещё не сошла, а в фумаролу у его подножия. И не сливочное масло, само собой, а машинное. Старые просроченные канистры, которые надо было везти на утилизацию к чёрту на рога аж в Зеленодар. Вулкан ближе оказался. Только, если захотите повторить, убедитесь, что Снежина нигде поблизости нет. А то… да-да, они. Пятнадцать суток.

 Мама потом сказала, что составит претензию репродуктивному центру. Подаст на возмещение морального ущерба. Мол, когда мой эмбрион программировали, все генетические нарушения, какие были, выкинули, полезные в нашем климате свойства добавили, но совсем забыли про мозги. Не иначе, срок поджимал, вот и сляпали ответственные за интеллект гены на коленке, по остаточному принципу. Я тогда очень сильно обиделась. Мозги при мне! Кто бы что ни говорил, пусть даже и мама.

Родная фамилия вновь нырнула под черту. Недалеко, на два пункта, но всё равно обидно. Ещё… да, ещё семь минут. За эти минуты весь последний поток может получить баллов больше, чем я. А может и меньше! И вот сразу бы унесло куда-нибудь за двадцатое место – можно было бы расстроиться, выругаться и расслабиться. Но ничего же определённого! Пляски со смертью. Вверх-вниз, вверх-вниз.

Я рассеянно взялась грызть костяшки пальцев. Нету нервов у меня! Как и целых ногтей. Ничего нет! И ладони вспотели.

А потом появился этот тип.

Ксеносов тут хватало, разумеется, но все они были наши, в смысле, из Федерации: гентбарцы, тамме-оты, тайронцы, такое вот всё. А этот со своими патлами густого розового оттенка оказался вражьей мордой, из тех, кого мы били всю жизнь, и только лет тридцать тому назад наконец-то добили до мира. Я его сразу возненавидела. За его уверенное спокойствие – явно же баллов у него птички не клюют, и зачисление гарантированно, иначе бы тоже пальцы грыз. И за то, что уселся впереди, заслонил спинищей обзор. Так-то они все не карлики, но этот экземпляр оказался крупноват даже для них. И… и… и… и вообще! Ходят тут всякие! Вперёд нормальных людей лезут! На моей планете!

– Простите, – сказала я – вежливо, чёрт подери, сказала! – не могли бы вы немного сдвинуться левее? Вы мне мешаете.

Он оторвался от наладонника, вперил в меня свои круглые гляделки того же густого лилового оттенка, что и его волосы. Я стояла, он сидел, и при этом мне всё равно пришлось задрать голову! Невыносимо.

– Почему я вам мешаю? – спросил он, очень чисто выговаривая слова, без акцента, закрой глаза, не поверишь, что слышишь чужого. – Здесь много незанятого места.

– Потому что я тут стою! – заявила я.

– Не аргумент, – пожал он плечами, и снова уткнулся в видимый только ему одному экран.

Пока я искала, что ему такого сказать обидного, но так, чтобы не выглядеть при этом дурой, раздался чистый хрустальный звук, возвещающий об окончании вступительных испытаний. Строчки на табло перестали плясать, и я вцепилась в ограждающие перила, пытаясь высмотреть себя, любимую. Ничего не получалось: буквы расплывались в глазах. Я скатилась вниз? Вниз? Или всё-таки…

– Ликесса Ламберт-Балина? – с отчётливой ехидцей спросил тип.

– Чего? – обозлилась я.

Но, в общем, понятно, откуда он моё имя узнал. На голографическом бейджике светилось, я забыла его отключить.

– Сотое место, – с чувством собственного превосходства сообщили мне.

Сотое. Последнее над смертельной чертой. Я прошла. Я принята! И даже злость пополам с раздражением слегка улеглись: я посмотрела на собеседника ласковее.

– А ты?

– А я выше, – ухмыльнулся он.

– Ну, поздравляю, – сказала я.

Я всех сейчас любила, даже его. Я прошла! Ура. Не придётся плестись домой на подбитых крыльях: я прошла! Мама, конечно, фыркнет на то, что прошла последним местом в списке, но главный-то довод не сможет опровергнуть: я прошла!

Тут информатор начал озвучивать фамилии, попутно сообщая аудиторию, куда этой фамилии топать, получать документы и вообще. С начала списка, с почётной десятки. И первым прозвучало нечто длинное и такое, что с первого раза даже эксперт-лингвист не повторит:

– Тоумплетхари Юмпаткиф Шоккваллем, аудитория триста семь…

Это я потом, в списках группы, имечко прочитала. По слогам. А тогда даже толком не расслышала... пофигень та ещё… тумбо-юмбо…

 Мой новый знакомец довольно усмехнулся, сделал мне ручкой и величественно поплыл к лифтам.

Первое место! Первое место! Первое место!

И у кого!

Но главный удар ждал меня в триста седьмой. Поток разделили на пять групп по двадцать человек в каждой, и угадайте с первого раза, кто именно попал именно в мою группу? Свободное место оказалось только рядом с ним, с кем же ещё-то. Я пришла последней, все места распределились, естественно, без меня; с шароглазым никто сидеть рядом не пожелал. Понимаю, можно даже сказать, сочувствую. А кто посочувствует мне?!

Делать нечего. Я бросила рюкзак рядом, прошипела ему:

 – Подвинься!

Он смерил меня презрительным взглядом:

– Вы забыли сказать «пожалуйста».

Все вокруг заинтересованно напряглись, – кто-то ссорится, это весело. Я чётко почувствовала главное: отступать нельзя. Если я сейчас скажу «пожалуйста», мою, новорождённую для только что собравшейся группы, репутацию увезут даже не в операционную, а прямо в морг, к патологоанатому.

– Самый умный нашёлся, да?– спросила я неласково.

– А вы из всех – самая невежливая? – с любопытством спросил он.

Я потом много раз наблюдала на его физиономии точно такое же выражение. Как у котика, собирающегося влезть в неприятности просто потому, что в них обязательно нужно влезть, не считаясь с последствиями, как же иначе-то. Последствия когда ещё могут быть! А веселуха – вот она, прямо здесь и прямо сейчас.

Я медленно сжала пальцы в кулак. Поворот кисти, хлопок о ладонь – кулак окутался багровым пламенем. Пирокинез! У нас тут, на Старой Терре, ледниковый период вообще-то. Без «горячей» паранормы просто не выжить, достаточно посмотреть на мою маму, которая даже летом носит полярку, а зимой без скафандра высшей защиты на улицах не появляется.

– А это видал? – спросила я, поднося пылающий кулак к носу врага.

– Нет, – безмятежно ответил тот, внимательно рассматривая пламя. – В записи только. Это – пирокинетическая паранорма? А какая, простите, у вас генетическая линия - «герад» или «нанкин-ламель»?

Чтоб мне сдохнуть! Он не испугался нисколько! Он даже ничего не понял. Генетической линией заинтересовался, ты посмотри на него! И спасло его только появление профессора.

 Профессор – низенький, хрупкий гентбарец-кисмирув с шикарной серебряной косой через плечо (между прочим, мамин коллега, Сатув! Я его с детства знаю! Вот так сюрприз!) – увидел огонь, поморщился, сказал мелодичным, но со сталью внутри голосом:

 – Это уберите. Огонь уберите.

Обвёл всех нас взглядом прекрасных серебристых глаз – гентбарцы все чертовски красивые, если видишь впервые, можно даже шок с непривычки заработать, – и добавил:

 – Вы все здесь взрослые лю… кхм. Не только люди, прошу прощения. Почти у всех у вас есть разрешения и лицензии на холодное оружие, и даже на огнестрел. Но убедительно прошу вас в стенах Университета всеми этими милыми штуками не пользоваться. Да, девушка, вот именно вы… вас в первую очередь касается. Пирокинез тоже оружие, удивительно, почему я должен напоминать вам об этой прописной истине, Ламберт-Балина.

Я взмокла от обиды. Уж Сатув-то мог бы и помягче! Он же меня знает. Он знает, что я хорошая, проклятье! Вовсе не то, что он голосом показал.

 – Если кто-то кого-то внезапно не полюбил, - продолжал между тем профессор, – отношения всегда можно выяснить в личном поединке за пределами нашего заведения. С извещением в полицию по всем правилам, разумеется. За нарушение общественного порядка последует отчисление, безжалостное и беспощадное. Прошу запомнить раз и навсегда, повторять не буду. Не удивляйтесь потом и не спрашивайте, а меня-то за что…

По аудитории прошла волна шепотков. Я сидела и радовалась, что чёрная кожа не краснеет, не видно, как горят у меня уши и щёки. Мама у меня родом из локали Пацифиды, у тамошнего народа кожа сплошь чёрная, включая ладони и ступни, приспособленческая мутация, защищающая от радиации. Не надо путать нас с негроидной расой Старой Терры, совершенно разные биологические виды. У нас даже в перекрёстных браках естественное, без вмешательства генных инженеров, зачатие невозможно. Мама мне практически ничего не меняла, только паранорму попросила добавить. За долгие годы вымерзла здесь, как мамонт, по её же собственным словам. Вот и решила дочке жизнь облегчить. Без пирокинеза обитать на Старой Терре грустно, да я об этом уже говорила.

А профессор Сатув назвал меня по фамилии, можете догадаться теперь, насколько он зол. И кому расскажет в самую первую очередь. Я попала.

– Что ж, – продолжал между тем гентбарец, – поздравляю вас с поступлением в Старотерранский Ксенологический Университет в Высшую Школу галактической археологии. Меня зовут Саттиривимиснув Кириминтанавасме, можете звать меня коротко – профессор Сатув или румасвиринув Сатув, я – куратор вашей группы, он же научный руководитель, буду вести у вас дисциплину под названием «Языки древнейших цивилизаций«». Более подробные сведения обо мне можете воспринять на инфопортале Университета. Ну-ка, вопрос на засыпку: кто скажет, чем древнейшие галактические цивилизации отличаются от просто древних?

Я удивилась. Кого профессор поймать хотел на такую детскую удочку?! Наверное, все остальные удивились тоже, и пока преодолевали своё удивление, ответил за всех мой сосед:

– Древнейшие цивилизации благополучно вымерли не раньше десяти тысяч лет тому назад по стандартному летоисчислению Федерации, не оставив при этом преемников, наследники древних существуют в том или ином виде до сих пор. Но такое разделение не кажется мне правильным, румасвиринув Сатув.

Точно у него избыток ума. Килограммы и тонны. Не кажется ему правильным, посмотри-полюбуйся!

– Поясните, пожалуйста, – доброжелательно предложил профессор.

– Под этот критерий не подпадает минимум четыре больших цивилизации и около двадцати малых, – невозмутимо сообщил мой сосед. – Слишком много исключений для одного правила.

– Приведите пример.

– Аркатамеевтан, – не моргнув глазом сообщил этот зануда. – Хотя цивилизация, активно пользующаяся Вратами – вместо космических пересадочных станций! – давно уже не существует, материнская планета вполне себе здравствует, сохранившись как отдельное, независимое локальное пространство. Несколько особей этой расы присутствуют сейчас среди нас, между прочим.

Шестеро, если быть точным. И надо знать, очень хорошо надо знать, на какое-такое таммеотское слово чисто фонетически похоже наше слово «особь». Ни в жизнь не поверю, что шароглазый не знал! Это каждый, увлекающийся археологией, знает. Таммеотский язык, то есть, и его обсценную лексику.

Ребята возмущённо зашумели, а один из них вернул ответку:

– Приятно видеть, что синие нас до сих пор боятся!

Того же сорта определение. Мой сосед неспешно развернулся к выкрикнувшему, смерил того ледяным взглядом, исполненным холодного любопытства и предложил ровным голосом:

– Встань и повтори, что ты сказал.

– Тихо! – приказал профессор, негромко, но так, что все слышали, и ни у кого не возникло желания спорить.

Маленький гентбарец словно бы увеличился в росте, а исходящую от него яростную силу, казалось, можно было нащупать пальцами. Неуютно стало всем.

– Оставьте прошлому обиды прошлого, – строго сказал профессор. – Если хотите работать в космосе, и, тем более, в моей группе, вы не будете задирать расы друг друга и комментировать их историю. Если ваша непримиримость вам дороже научной истины, то уходите из Университета в армию, где сержант выбьет из вас лишнюю дурь. Я достаточно ясно выразился?

Все промолчали. Куда уж яснее-то.

– Ещё вопросы есть?

Вопросов ни у кого не возникло. Надо думать. В армию тут никому не хотелось. Есть же разница между студентом престижного Университета и обыкновенным рядовым в казарме!

– Продолжим, – профессор вернулся к прежнему доброжелательному тону. – На первом курсе помимо языков вы будете изучать методы кабинетных и полевых работ, математические методы, лингвистический анализ, историю развития археологии, ксенопсихологию. Настоятельно рекомендую не отлынивать от курсов выживания и физической подготовки, – в здоровом теле здоровый, а главное, живой археолог. Наша специализация – древнейшая Нивикия, поэтому будем изучать культуру, мифологию и философские мировоззрения нивикийцев, с их общественную структуру. Из языков – собственно нивикийский, малари и русский.

– Русский-то зачем, – буркнул кто-то сзади, судя по акценту, кто-то из гентбарцев.

– Затем, – терпеливо пояснил профессор, – что большинство миров, где сосредоточены артефакты нивикийской цивилизации находятся в локальном пространстве Новой России. И вот смоет вас волной с палубы вашего космобота, терминал с переводчиком потеряется, и окажетесь вы среди народа, который не говорит на нивикийском. Да и об эсперанто, государственном языке Федерации, там, может быть, что-то слышали, мол, есть такой в природе, как выглядит, не знаем, и знать не хотим. Смешно? О да. Пока внезапно не влетите в эту гранитную стену на первой космической.

– Вы влетали, профессор? – спросил у него.

– Да, – скупо улыбнулся тот. – Один раз. Мне хватило впечатлений. Продолжим! В конце первого курса вас ожидает практика по распределению, но! – он воздел палец. – Десять лучших и одного по выбору чемпиона, набравшего максимальное количество баллов за учебные достижения, я возьму с собой в экспедицию на Нивикию-прайм или любую другую планету, где нивикийцы оставили значимые артефакты. Цель экспедиции пока не определена точно. Условно - Нивикия-прайм, но это ещё может измениться. Срок экспедиции стандартный – семьдесят дней.

Все оживились. Нивикия-прайм! Материнский мир сгинувшей свыше десяти тысяч лет тому назад цивилизации! Это вам не местные старотерранские раскопы в вечной мерзлоте! И не старые туннели обидно близкого Селеналэнда! Это – Приключение. Большое Приключение! За несколько дальних пересадок от планетарной системы Солнца. Вот только…

– Простите, а если по итогам лучшими окажемся все мы, румасвиринув Сатув? – вопрос вырвался у меня сам собой. – Ну, вот все постараемся, у всех одинаковый балл окажется по итогу.

Профессор лучезарно улыбнулся:

 – Тогда, – сказал он ласково, – я придумаю дополнительные тесты и экзамены, сложнее и разнообразнее стандартных. Большинство обязательно отсеется.

– Надеюсь, это будешь ты, – не удержалась я от шпильки в бок шароглазому.

Тот лишь тонко улыбнулся и ответил тем же свистящим шёпотом:

– Включите логику, Ламберт-Балина. Совершенно точно отсеется тот, кто проскользнул в Университет последним местом в списке…

У-у-у! Урод!

– А сейчас – небольшой экспресс-тест на знание вами нивикийского литературного языка, – продолжил профессор. – На ваши терминалы пришла форма, откройте её, пожалуйста. Это образец контрольного задания по языку, адаптированный для студентов. Нивикийцы использовали подобные подборки контрольных для обучения родному языку детей старшего возраста. В соответствии с вашим результатом будет составлен индивидуальный план дополнительных занятий. Конечно, вас отбирали в группу прежде всего именно по баллам за нивикийский, работы с низким результатом попросту не прошли… Но уровень знаний у вас всё-таки разный, и сейчас мы определим точнее, у кого какой. Итак, полчаса, время пошло…

По итогам теста профессор выразил большую скорбь. Дети, сказал. Куколки. Будем делать из вас крылатиков. И вывалил на наши терминалы вал: пошаговый учебный план, контрольные тесты, самостоятельную работу и текст, размером в четыре экрана, каждому свой, который следовало перевести с нивикийского на эсперанто, русский и чинтсах по выбору. Всё это к концу семидневки.

– А спать когда?! – поневоле вырвалось у кого-то из нас, уже успевшего заглянуть в график занятий по другим дисциплинам.

И ведь там навряд ли выдадут домашние задания размером поменьше!

– После смерти отоспитесь, – жизнерадостно прочирикал профессор, прощаясь с нами до завтрашнего утра.

 Никто его энтузиазм не разделил. Организованной толпой потащились вниз, на динамические тренировки. И вот там меня ждал очередной банан: оказывается, пока мы в триста седьмой писали контрольку для профессора Сатува, нейросеть универа просто и без затей разбила нас на пары по тому, как мы расселись. То есть, что?

Правильно. Я оказалась в паре с дорогим товарищем-вражьей-рожей! Мы оба взвыли, каждый на свой манер, но инструктор оказался неумолим.

– В космосе, – веско заявил он, – запрещено работать в одиночку. Работают парами, четвёрками и так далее. Страховать друг друга необходимо постоянно, пос-то-ян-но! Не нравится – отчисляйтесь, ищите себе другую работу, попроще.

– Ну, Тумба-Юмба, ты попал, – злобно прошипела я от избытка чувств.

– Моё имя, – сказал он холодно, через губу, – Тоумплетхари Юмпаткиф, и сделайте одолжение, не коверкайте его на свой примитивный лад.

– Слишком сложно для такой примитивной меня, – отрезала я.

– Вы говорите ложь.

– Да ну. С чего бы это вдруг?

– Вам несложно было пройти аудирование по нивикийскому на самый высокий балл в группе. А этот язык фонетически сложнее моего! И потом, по глазам вижу, врёте!

– Вот глаз моих попрошу не касаться, – отрезала я. – На свои собственные посмотри! – И показала пальцами, какие у него у самого гляделки.

Вполлица. И цвет мерзкий!

– Ат-ставить разговоры, – вклинился в нашу милую беседу инструктор. – На стартовую позицию, бегом марш!

***

Я прибежала первой. Физподготовка – наше всё. Вторым пёр за мной, дыша в затылок, угадайте кто. А потом инструктор вдохновённо звал записываться к нему на военную кафедру, мол, потом сразу получаете офицерское звание, правда, отслужить на благо Федерации придётся пять лет по контракту, но ведь не рядовым же. На меня он сразу глаз положил: пирокинетики в армии очень востребованы. Я сказала, что подумаю.

А про себя решила: фиг вам. Я в Университет-то поступила в том числе именно затем, чтобы в армии не служить. Что я там потеряла, военные операции - совершенно не моё. Мы, паранормалы, военнообязанные все, независимо от пола. Высшее образование давало поблажку. А то ушлют ведь куда-нибудь за горизонт событий, мятеж там подавлять какой-нибудь. Вернёшься потом домой на одной ноге, вместо второй конечности поставят механику, как соседу через квартал. Или вместо глаза опять же камеру, как у баб-Иры, капитана ВКС Федерации в отставке. Чумовая совершенно бабка, со штырём в башке и во-от с такими кулаками, ну – сорок лет в десантуре отпахать, да не где-нибудь тыловой крысой в штабе, а на передовой. В детстве она меня восхищала безмерно. А сейчас... Повзрослела я. И поумнела, что бы там мама ни говорила в адрес сотрудников репродуктивного центра, забывших запрограммировать моему эмбриону мозги.

Потом была большая перемена. На целых полтора часа. Все разбрелись кто куда, в основном, соображая насчёт чего-нибудь пожрать. Поэтому рекреационная зона оказалась забита перекусывающими по самые стены. В воздухе стоял равномерный гул: делились впечатлениями. Не только новички, как мы, но и старшие курсы, у них ведь тоже начались сегодня занятия.

Я нашла себе место у фонтана на выходе. Забралась с ногами на широкий парапет, Поболтала ладонью в зеленоватой, подсвеченной синими и сиреневыми огнями воде. Холодная! Хорошо. Я бы с удовольствием залезла в фонтан с головой, всё-таки жарковато было в университете, как в любом городском присутственном месте. Пирокинетики в городах практически не живут, поэтому и микроклимат здесь настраивают на стандартный для лишённых «горячей» паранормы комфорт. То есть, душно, жарко, воздух похож на плотный жирный бульон, но в целом терпеть можно. Именно что – терпеть…

Снаружи, за пределами города – вечная зима. Заснеженные белые поля, «горячие» реки, отороченные ажурным кружевом намёрзшего по берегам льда, стеклянные «горячие» розы, леса из опять же «горячих» елей. А за лесом – прямая трасса на Зеленодар, а справа от трассы – тепловой оазис с геотермальными источниками и вулканом (тем самым). От оазиса спустя десять километров налево, под указатель, – к нам, в Отрадное. Посёлок городского типа у нас. То есть, десятка три частных домовладений с общей, под стандартным куполом системы климат-контроля, застройкой в центре.

Я, конечно, буду жить в общежитии при Университете, но домой по выходным и, особенно, на каникулы, отчего не выбираться. Хорошо, когда твой дом – в том же мире, что и твой вуз, да не просто на той же самой планете, а совсем рядом, на машине доехать можно. Тем, кто прилетел из внешнего космоса, не так весело, надо думать. Далеко от дома, и планета неприветливая. Но диплом Старотерранского Ксенологического того стоит, однозначно!

… Он возник внезапно и без спросу уселся рядом, я поперхнулась кофе от такой наглости, закашлялась.

– Постучать по спине? – невинно предложил он.

– Нет! Сама.

– Сама так сама, – не стал он спорить, зато стал смотреть с любопытством, слегка склонив голову на бок

От кашля у меня проступили слёзы, я живо вообразила, на кого я сейчас похожа, и обозлилась ещё больше.

– Отстань от меня! – заявила я, вытирая щёки. – Ты другого места себе найти не мог?

– Мог бы – нашёл бы, – абсолютно серьёзно сообщил он.

Вокруг действительно была толпа, и даже наш фонтан облепили парочки и просто небольшие группки по интересам. Немного свободного места было только рядом со мной. Но упрямство не дало мне успокоиться вовремя:

– Вот иди и ищи себе дальше, Тумба-Юмба! А здесь я сижу.

– Фонтан – общее имущество Университета, – выдал он, – сидеть на нём может любой сотрудник или студент Университета. Я хочу сидеть здесь. И перестаньте коверкать моё имя!

Снова этот взгляд. Чистое, незамутнённое любопытство на грани хамства. Я взмокла, пытаясь придумать достойный ответ. Любое моё слово будет отпрепарировано, поняла я. Может, не вслух, но какая разница-то. Он действительно меня изучал. Как бактерию под микроскопом.

Я лопнула от злости, снова порадовавшись, что прилившая к щекам кровь никак не изменит цвет моего лица. Светлокожие багровеют в подобных ситуациях как вареные раки, сколько раз сама наблюдала. Со мной подобный фокус не пройдёт.

В морду дать нельзя – исключат. Легко. Нейросеть «Арбитраж» безжалостна и беспощадна, именно потому, что искусственный интеллект, а не живой специалист, который в целом ещё может тебе, как сестре по биологическому виду, посочувствовать. Словом отругнуться – какая-то детская склока получится. А вот тебя, по-нашему!

Недолго думая, я «прогрела» гранит. Пирокинез – это ведь не просто пламя сгенерировать и что-нибудь сжечь. Любое повышение температуры по своему желанию в любом материале. Так что Тумба-Юмба храбрился недолго: когда камень под его задницей раскалился до состояния адовой сковородки, он слетел с него как миленький.

Слева от меня сидели такие же паранормалы-пирокинетики, как я, они не отреагировали. А шароглазому хватило.

Я победно улыбнулась, допила кофе, встала и сделала ручкой. Остынет после меня ещё очень нескоро, а жаловаться… Что-то подсказывало мне, что жаловаться Тумба-Юмба не побежит. Ниже его достоинства такие жалобы.

***

Нам выделили места в жилом корпусе, мне досталась угловая комната с двумя окнами. В ней было отличное спальное место и симпатичный кухонный блок, но больше всего мне понравился учебный стационарный терминал в столе между окнами. Там уже светилось расписание занятий на завтра, и разноцветные напоминалки в стиле «задание требует выполнения».

Живём!

Маме только надо сообщить.

– Я уже знаю, – сообщила мама, проявляясь на голографическом экране терминала. – Что ж, могу поздравить. Молодец. Дома когда появишься?

– Завтра уже, наверное. Мне комнату дали, – похвасталась я. – Смотри: два окна. Два настоящих целых окна, даже не экраны!

– Лика, – серьёзно сказала она, и замолчала, выдерживая паузу.

– Да, мам? – спросила я с тягостным предчувствием будущей нотации.

И точно.

– Держи себя в руках. Никого не убивай.

– Мама!– возмутилась я – Кого я за всю свою жизнь убила?!

– Не убила, – признала она факт. – Но покалечила.

– Они сами виноватые были! И Снежину я сразу всё рассказала.

– Лика! – мама повысила голос.

– Ну, ма-ам!

Ей про Тумбу-Юмбу настучали уже! Да я думаю, не только про него. Наш дорогой учитель, и ещё кто-нибудь, легко. Ну я ему… я ему… я нашему дорогому румасвиринуву Сатуву кофе переварю, вот! Когда в следующий раз к нам заглянет! Пусть мучается. Он из вежливости не скажет, что гадость ему подали. И будет пить, как миленький. Гентбарцы, вообще-то, человеческую пищу не едят, и кофе не жалуют тоже, это лично профессор Сатув любитель. Ну, вот и получит он у меня. А нечего потому что.

А Тумбу-Юмбу не собиралась я убивать, конечно же, тем более, калечить. Если сам не полезет. Нож, между прочим, у него на поясе здоровый. С алмазной завитушкой на рукояти, идеограммой его Рода, надо думать. Ножны изрядно потёртые, то есть, не для красоты с собой носит. Интересно, он убивал? С него ведь станется. Или ещё нет?

– Ли-ка, – раздельно выговорила мама с отчётливой угрозой в голосе.

Бить она меня никогда не била, даже если я ей хамила. Было такое, да… хамила несколько раз. Но потом как-то так всегда получалось, что лучше бы ударила, честное слово. Меня совесть обгладывала до костей, а после стачивала и сами кости тоже. До сих пор, стоит только вспомнить, аж в затылке свербит от стыда. Потому что это мама. Самый родной и самый замечательный человек даже не в Галактике, – во всей Вселенной…

– Я не буду никого убивать, мама, – пообещала я торжественно. – Клянусь!

– Хорошо, – кивнула она.

Вытянула всё-таки обещание. Я никогда не нарушала данное однажды слово, чего бы мне ни стоило его исполнить, мама знала об этом, и бессовестно поймала меня в ловушку. Оставалось только скрежетать зубами за свой длинный язык: нет бы, сначала подумать, и только потом отправлять на озвучку в речевой аппарат свои мысли.

– А покалечить можно? – с надеждой спросила я. – Ну, хоть чуть-чуть. Ну, вот на столечко?

– Уже с кем-то поцапалась, – проницательно сказала мама.

– Нууууу….

– Лика!

– Я не буду убивать и слишком уж тяжело калечить, но драться, если по-другому никак, – буду! – непримиримо заявила я.

 – А ты точно ту специальность выбрала? – поинтересовалась мама. – Может, всё-таки в армию? Между прочим, ещё не поздно. Первые две недели мобильные, можно перейти в другой вуз по собственному желанию. Освободишь место для того бедолаги, который шёл следом за тобой…

– Не хочу в армию, – упёрлась я. – Мама, не начинай!

В армию – это надо было с ясельного возраста меня по военным секциям водить, а не таскать на раскопы. И не разговаривать со мной с того же самого ясельного периода на нивикийском. А то ведь я долгое время думала, что нивикийский – язык нашей родины, Пацифиды. Пока в школе, на занимательной культурологии по теме «Кто в Галактике живёт», не узнала, что в локали Пацифиды разговаривают на эсперанто и смеси англо-русского, потому что народ Пацифиды – потомки колонистов со Старой Терры. Там высадилась семь веков назад одна из экспедиций проекта «Галактический Ковчег». А нивикийский – это нивикийский. Язык давно сгинувшей цивилизации такого масштаба, который нам, нынешним, просто даже не снился.

– Смотри у меня, – завершила разговор мама грозным предупреждением.

Да уж. Смотреть теперь придётся. Обещала же!

***

Задания прямо сейчас делать не стала. Я с детства владею языком, что там может быть сложного, позже сделаю. Или даже завтра с утра. А пока – как у нас на портале Университета насчёт развлечений?

Аэросладж… Отлично, записываемся. Сразу пометку себе, привезти завтра из дома экипировку… ага, свой собственный болид не только можно, но и нужно, аренда ячейки в паркинге Университета – да, включить. Допуск к полётам в категории «атмосфера-лайт» у меня есть, значит, от экзамена на получение прав отказываемся. Идентификационный номер… вот. Блин, неоплаченные штрафы и пени… оплатить… Да, оплатить. Пени тоже оплатить. Иначе система не запишет, а свободные места разберут быстро. Куковать потом до следующего учебного года! Эх. Половина призовых с прошлого сезона как корова языком! Мало им пятнадцати суток за тот вулкан, ещё и штрафы впаяли! Змеи.

Я вспомнила нехороший прищур капитана Снежина – зрачки, как два дула от армейского плазмогана! – и поёжилась. Дешёво отделалась. Пятнадцать суток и штраф, пустяки-то какие. Могло влететь посерьёзнее, с понижением социального капитала пунктов так на двадцать. После чего о вузе в этом году оставалось бы только мечтать.

Потом я зарубилась в виртуальный аэросладж, у меня одиннадцатый уровень – маловато будет, но он сложный как не знаю кто – атмосфера Тайдрим, если кто в курсе, и вынырнула в реальность только ночью. Не сказать, чтобы совсем уж глубокой ночью, но полночь уже убежала.

Сквозь окна лился ночной свет от уличного освещения. Его можно было приглушить, настраивая прозрачность, но я не стала этого делать. Села на подоконник, обхватила коленки руками и долго смотрела на парк жилой зоны. Двадцатый этаж, отличная панорама. Ёлки, ёлки, ёлки, за ними переливающееся отсветами ночных огней озеро, за озером – другие корпусы Университета. Купол над головой рыжий, значит, снаружи снова идёт снег. Ну, сентябрь, что вы хотите. Пора…

Старая Терра сорвалась в ледниковый период почти тысячу лет тому назад. Но оледенение началось не внезапно и не сразу, у Человечества было время подготовиться. Во-первых, по проекту «Галактический ковчег» двадцать девять экспедиций ушло в космос, к различным экзопланетам, наиболее перспективным для высадки и колонизации. О двух коряблях доподлинно известно, что они погибли безвозвратно, двенадцать – основали дочерние цивилизации, вошедшие потом в Федерацию на правах автономных локалей. Тринадцатая послала Федерацию в коллапсар на досвете, на аргументы в виде боеголовок планетарного поражения ответила тем же самым, это я про Радуарский Альянс. Так и живут до сих пор, ощетинившись дулами на все шесть сторон света, ни в какие союзы принципиально не вступают. Всего один раз исключение для Федерации сделали, но там, честно говоря, их здорово задели, надо было послать ответку, и они трезво оценили свои возможности: в одиночку не справятся.

Судьба остальных «Ковчегов» неизвестна. Пока не известна. Может, выжили тоже. Хочется верить, что выжили. Мы, люди, – Человечество, в смысле, – живучие.

Во-вторых, учёные-генетики Федерации Стран Северо-Восточного Региона – была тогда на Старой Терре такая, – нашли способ приспособить живые организмы к экстремальным холодам. Паранорма пирокинеза. Ею планомерно наделили всех, и человека, и животных и даже деревья. Деревья, конечно, не могут генерировать огонь, но зато отдают тепло, и в ельнике, например, всегда температура на двадцать градусов выше, летом – настоящий тепловой оазис, даже мама может там бродить без куртки.

А уж каковы на вкус «горячие» грибы! С картошкой и луком, тоже «горячими». М-м-м! завтра буду дома, пожарю. Тут-то вряд ли такое готовят. Разве только в ресторане где-нибудь за пределами Университета...

Утро я бессовестно проспала, вчерашнее задание по нивикийскому сляпала на коленке, за пять минут до начала урока. Тумба-Юмба улыбался, глядя на мои судорожные потуги всё успеть, но я его улыбочку не просчитала до конца, а зря.

Профессор Сатув принял от нас наши задания, и заявил, что, пока работы проверяются нейросетью университетского портала, мы сейчас сыграем в простенькую, но занимательную игру «кораблики».

Нивикийцы оставили нам немало источников письменности, в том числе, и обчающие программы для детей. От самых маленьких до уже почти взрослых. А грамматика у них была, как у всякого естественного языка, с множеством нестройностей. С эсперанто нечего сравнивать!

Правило - и тут же исключения из него. Орфография на основе «я»-диалекта, но читается через «ие» и «е», и гадай, в каком случае что правильно. Поэтому и создали умные нивикийские головы «кораблики» - обучающую игру, позволяющую малышам в рифмованной занимательной форме запоминать правила произношения и написания. Игра давно шагнула за пределы родного языка: её подхватили, по-моему, все естественные языки Федерации, потому что адаптировать систему оказалось очень просто. А отдача от её использования была высока.

Я оживилась: «кораблики» я знала с детства, спасибо маме, и тут нарисовался отличный шанс блеснуть.

Ага.

Блеснула.

Уже.

Это оказались какие-то неправильные «кораблики»! Возмутительно!

А уж когда я увидела свою оценку за домашнее… И длинную простыню заданий на завтра…

Всё просто – чем хуже оценка, тем больше задание на самостоятельную работу и тем оно скучнее и противнее. И занимает больше времени! Несправедливо!

– А как вы хотели, – прокомментировал профессор. – Интересные тексты требуют серьёзных знаний. Если же у вас детские ошибки в грамматике, то делать вам в профессии нечего.

Мне так и почудился между слов учителя голос мамы: «точно ты ту специальность выбрала? Может, всё-таки в армию?» Ну, приготовлю я тебе кофе, насекомое! Только дождись.

Добил меня взгляд в экран терминала моего соседа. Ни одной красной плашки! И даже ни одной жёлтой, сплошь зелёные. Р-р-р!

… Оно выползло из-под моего локтя. Мелкое, рыжее, с длинными усами. Клянусь, я ничего не почувствовала, пока не увидела какое-то пятно краем глаза, посмотрела в ту сторону, а там – оно! И за ним торопились другие. Шевелили усами, перебирали лапками. Шуршали. Лезли друг другу на спины. Мерзкие, отвратительные, гадкие…Тараканы!

Ударило памятью, как ураганным снежным зарядом в лицо.

…Двоюродные братья не знали, как отделаться от малолетней козы, которая за ними постоянно таскалась хвостиком, и однажды они забрались в заброшенный посёлок, ещё, наверное, с тёплых времён покинутый, и я за ними, конечно же. Там-то и водились эти твари в изобилии! Сидели в щелях, выставив наружу усы, и шевелили ими. А братья дёргали их оттуда и кидали в меня, и хохотали с того, как я визжу, придурки. Я потом до-олго спать спокойно не могла, кошмары снились.

Мальчишкам я придумала достойную месть, но… но… но… Но откуда взялись тараканы здесь?! Здесь, в учебной аудитории одного из престижных вузов не только Федерации, но всего нашего галактического кластера?!

Всё это мелькнуло в моей голове за доли секунды – и воспоминания, и страх. Я вскочила, вереща не своим голосом, и сожгла проклятых тварей… ну, заодно и парту сожгла, чего уже там. И успела заметить тающую ухмылку соседа, вовремя убравшегося от огня праведного в сторону.

Ах, ты гад! Ах, ты скотина! Ах, ты, тварь ты шароглазая! Убью!

Я косо шагнула к нему, вскидывая объятые пламенем кулаки. Поплыла перед глазами алая пелена запредельного бешенства.

Зажарю! До хруста. Как ты посмел?! Откуда ты узнал о самом лютом моём страхе, сволочь?

***

– Итак, вы утверждаете, госпожа Ламберт-Балина, что насекомых на урок пронёс господин Шоккваллем, – неспешно выговорила инспектор по урегулированию гражданских споров Марта Свенсен.

Это у неё на бейджике значилось. Служба безопасности и надзора Старотерранского Ксенологического Университета. А ещё у неё красовался на воротничке золотой значок первого телепатического ранга. Первая ступень первого ранга. Меня как начало мутить при первом же взгляде на него, так и не отпускало.

Первый ранг!

Это много.

Это чертовски много, и означает только одно: я не просто попала. Я пропала!

– Да, – с ненавистью выговорила я, отвечая на вопрос госпожи инспектора.

– Какие у вас есть доказательства?

– Никаких. Но это он, я точно знаю!

– Под телепатическим надзором повторите?

Ещё бы. Следовало ожидать!

– И повторю! – заявила я в бешенстве. – Смотрите!

Мне уже были горы по колено, море по щиколотку. Я жаждала справедливого отмщения, а ради этого и телепатам мозги подставить можно. Потому что покарать гада, так уж получается, могли только они. Если бы я убила его, как и хотела с самого начала, то спровоцировала бы этим межрасовый скандал и новую войну. Очень уж он важный среди своих. Такой важный, что хоть топись. Принц тараканий недоделанный.

– Хм, – сказала инспектор, внимательно меня рассматривая. – Но собственно пронос насекомых в аудиторию вы не видели.

– Нет, – вынужденно призналась я.

Не видела. Увы.

– Грустно. Но вы ведь понимаете, что ваши действия могли причинить вред посторонним лицам?

– Угу, – кивнула я. – Но я просто… ну, боюсь я их! Боюсь!

– Странно, что ваши учителя и семейный врач не обнаружили вовремя такую вашу фобию. Пожалуй, стоит направить заведующими медцентром Отрадного доктору Новикову выговор с понижением социального капитала. Фобия у носителя паранормы пирокинеза не допустима ни в каком виде; вам будет назначено лечение – направление сейчас придёт.

– И от занятий отстраните? – угрюмо поинтересовалась я.

– Не думаю, что есть необходимость посылать вас на терапию в Селеналэнд, – сказала Свенсен. – Полагаю, наш университетский госпиталь должен справиться. Надеюсь, вы не станете чинить препятствия; если лечение будет признано неэффективным, придётся провести ментокоррекцию на подавление паранормы.

Ой! Вот когда проморозило вдоль хребта как следует. Как это – остаться без паранормы? Как это так?! Лучше сдохнуть!

– Без паники, Ликесса, – ласково улыбнулась инспектор, я перед ней была сейчас как открытая книга, это бесило, но что я сделать-то могла, сама ведь на надзор согласилась. – Думаю, до этого всё же не дойдёт. Случай тривиальный.

Угу. Тривиальный. Вынут мне мозги и вывесят их сушиться в солярии. Вернут обратно основательно пропечёнными, безо всякой фобии. Сволочь ты, Тумба-Юмба. Не прощу!

А он тут же стоял, привалившись спиной к стене. Стоял и внимательно смотрел, то ли забавляла его ситуация, то ли вправду любопытно было. А может, и то и другое вместе, взятое, как знать!

– А вы, господин Шокквалем? – обратилась к нему Свенсен. – Согласитесь на телепатический надзор?

– Разумеется, нет, – холодно ответил он. – Я – не гражданин Федерации. Не имеете права.

Ну, конечно! Кто его тронет, у нас же с шароглазыми теперь мир-дружба-бхай-бхай. Как же тронуть сволочь только на том основании, что это сволочь?!

– Хорошо. Спрошу без надзора. Это вы принесли тараканов в аудиторию?

Ага, так он и сознался.

– Я, – выдал Тумба-Юмба невозмутимо.

– Вот как? – удивилась Свенсен, похоже, она тоже прямого признания не ждала, во всяком случае, сразу. – Позвольте узнать, зачем?

– Глупо вышло, – покаянно произнёс он, и, бог мой, глазки свои бесстыжие в пол опустил. – Я не ожидал, что у Ламберт-Балиной так подгорит.

– То есть, вашей целью была только шалость, – уточнила инспектор.

– Именно она.

– Вы не знали о фобии Ламберт-Балиной?

– Нет, конечно. Откуда? Я просто хотел посмотреть на её лицо.

– Посмотрели?

Он слегка улыбнулся:

– Да.

– Убью! – взвыла я, стискивая кулаки и чувствуя привычный прилив жара к кистям.

И точно, пламя по пальцам плясало. Под укоризненным взглядом госпожи инспектора я уняла огонь. Очень неловко получилось.

– Хотите драться? – поинтересовалась Свенсен.

– Да! – с ненавистью выдохнула я.

– Нет, – равнодушно ответил Тумба-Юмба.

– Ах, значит, нет? – взбесилась я мгновенно. – Тогда я буду называть тебя трусом, дерьмом, мамочкиной конфеткой и Тумбой-Юмбой до конца твоих дней!

Он поднял на меня взгляд, посмотрел в упор. Нечеловеческие у них всё-таки глаза, при прочих равных. Гуманоиды, две руки, две ноги, голова, вполне человеческая фигура, – высокие и у нас встречаются, а волосы в розовый покрасить вообще любой придурок может. Но вот глаза у них нечеловеческие. Большие, без белков, и зрачок четырёхугольной звёздочкой. Жутковато смотреть в такие.

– Да? – спросил он с любопытством, я яростно кивнула, и тогда он подвёл итог: – Наплевать. Госпожа инспектор, я признаю свою вину и готов возместить все причитающиеся нам обоим штрафы, а так же причинённый имуществу Университетау ущерб…

– Я сама за себя заплачу! – крикнула я.

Но меня никто не стал слушать. Получается, проклятый Тумба-Юмба снова меня пнул. На глазах у инспектора. Р-р-р!

– Я могу идти? – осведомился он.

– Можете, – разрешила Свенсен. - А вы, Ламберт-Балина останетесь.

Он ушёл, а я, как и было велено,  осталась. Покачалась какое-то время на стуле, вцепилась себе же в волосы, безуспешно пытаясь успокоиться. Наплевать ему, вы посмотрите. Наплевать!

– Четыре привода в полицию за последние полгода, – сочувственно выговорила Свенсен. – Боюсь, лимит на мелкие пакости у вас давно уже выбран, Ламберт-Балина. Ещё одна вспышка, такая, как сегодня, или упаси вас бог, стычка с другом вашим по разуму, и будет полноценный арест на тридцать суток. Мне кажется, это не совсем то, что вам сейчас нужно…

– Я знаю, знаю, – простонала я, опуская руки.

– С фобией вам помогут. Можете отправиться в медблок прямо сейчас, я выпишу вам разрешение на пропуск занятий. Но в остальном… держите себя в руках, пожалуйста. Ради вашего же блага. Полагаю, вам непросто пришлось на вступительных тестах, и вы дорожите возможностью учиться. Подумайте хорошо, стоит ли рисковать учёбой ради детских эмоций…

Я пообещала держать себя в руках. На том и расстались.

***

День протух полностью. Из медблока вернулась поздно, пропустив все, оставшиеся до конца дня занятия. Хотела сразу к себе, но вспомнила, что сумка моя осталась в триста седьмой аудитории, делать нечего, поплелась туда. И замерла у порога: услышала птичий голосок профессора Сатува. Двери были приоткрыты, я осторожненько заглянула в щель. Очень мне не хотелось попадаться профессору на глаза после сегодняшнего.

Сожжённое мной рабочее место уже заменили. Профессор устроился на краешке стола, болтая ногой – ему что, он маленький, как все гентбарцы. А за столом – на моём, чёрт его задери, месте! – сидел шароглазый, чтоб ему треснуть.

Я плюнула, собираясь уйти – подумаешь, за сумкой потом зайду… Но внезапно я восприняла, что говорил профессор, и это оказалось неожиданно интересно.

– … выражается через будущее время, – говорил он. – Возьмём для примера фразу «я тебя убью». Вы называете себя -«я», вы называете объект приложения вашей угрозы – «тебя» – и угрожающее действие – «убью». Именно так, в будущем времени, не «я тебя убиваю», и не «я тебя убил», а – «убью». «Скоро убью, если ты не перестанешь меня бесить», как вариант. Понимаете? В нивикийском нет первого лица, поэтому вместо «я» следует говорить «человек», то есть, «нивиийк» плюс гендерный суффикс, в вашем случае, поскольку вы мужчина, будет «соя», или назвать своё имя, лучше прозвище, опять же, не забывая о гендерном суффиксе. И то же самое необходимо сделать с объектом угрозы – назвать его имя, прозвище или видовое определение. А угрожающее действие – «убью» – произносится в настоящем действительном времени, и тоже не забываем гендерную приставку: «соям», если мужчина, «аоям» – женщина, «менам» – ребёнок, «кевок» - поражённый в правах или  же, для усиления оскорбления, среднее-неразумное – «чок». Попробуйте сконструировать фразу по этим правилам.

– Если обратиться к врагу в среднем-неразумном, будет обиднее? – задумчиво спросил Тумба-Юмба. – Или эта ошибка выставит на смех самого угрожающего?

– Безусловно, это будет обиднее, – сказал профессор. – Если ещё добавить негативное усиление в виде приставки «паут» - гниль, падаль, то  получится классическая формула вызова на поединок. Не надо переминаться в дверях, Ликесса. Пройдите в аудиторию, пожалуйста.

Я вздрогнула: профессор даже тон не изменил! И как засёк… Впрочем, гентбарец, у них у всех очень тонкий, чуткий слух…

– Я это… я за сумкой, – сказала я, проскальзывая в дверь и мечтая провалиться сквозь пол, этажи, подземный паркинг, земную кору прямо в расплавленное пекло ядра планеты.

– Вы ведь нивговорящая с рождения, не так ли? – азартно сказал профессор, даже ногой болтать перестал. – У вас во вступительной анкете это указано. Останьтесь с нами, тут принципиальный вопрос.

Как мне было отказаться? А остаться – как? Тумба-Юмба дёрнул уголком губ в лёгкой усмешке, убила бы, да нельзя! Пятый привод в полицию, да ещё за убийство, – прощай институт, здравствуй, армейский штрафбат.

Тоска…

Я подошла, с ненавистью устроилась на самом краешке учебного места. Почему их штампуют только парными?! Боль.

– Отлично, – профессор радостно потёр трёхпалые ладошки чисто человеческим жестом. – Ликесса, выразите, пожалуйста, угрозу… ну, скажем, вашему напарнику. Для примера.

– Ликесса-нояму пауткалькиийап Тумба-чокам, – мило улыбаясь, выдала я.

Сосед взмок от злости, даже ладонь на рукоять ножа положил, потом подумал и расслабил пальцы.

– Чудесно! – в полном восторге воскликнул учитель. – Просто замечательно.

– Она сказала в прошлом времени, – угрюмо буркнул Тумба-Юмба. – Разве это не ошибка?

– О нет, вместе с усилением – а приставка «паут», не забывайте, придаёт дополнительную экспрессию выражению, – это тяжёлое оскорбление. «Чокам» – суффикс объекта-в-прошлом , причём объекта неодушевленного, присоединение его к имени носителя разума – обсценная грубость. У вас совершенно правильная реакция, уважаемый Тоумплетхари. Теперь вы понимаете, что в рассматриваемом нами отрывке главный герой, обращаясь к сопернику, демонстрирует вовсе не свою безграмотность, а поведение, максимально оскорбительное для оппонента.

– Простите, – спросила я, – о каком отрывке речь?

– Вторая глава, сцена на палубе боевого морского корабля, «Орден милосердия» – это мемуары командующего Мариийпа-соята, в художественной обработке Риензай-нояму Дарзикам. Ну, что вы, уважаемая Ликесса, это, можно сказать, столп классической литературы Нивикии…

Наверное, на моём лице всё прописалось крупным шрифтом. Кажется, про столп литературной классики Нивикии весь мир слышал, кроме одной самоуверенной идиоточки. Раздери меня на части, я даже не помню корешка с таким названием в маминой библиотеке! У мамы, в основном, репринты, конечно. Но есть и подлинные нивикийские книги, разрешённые к частному владению…

– О, – сказал профессор, воздевая палец, – кажется, я понял, почему вы, Ликесса, допускаете такие детские ошибки в грамматике на письме. Разговорная практика у вас хорошая, но вы мало читали неадаптированных произведений.

– Я много читала! – возмутилась я.

– Любовные романы, – ехидно вставил Тумба-Юмба, чтоб ему треснуть, вдоль, поперёк и крест-накрест. – Какой-нибудь «Цветок семи наслаждений».

Чёрная кожа не умеет краснеть. Кажется, я об этом уже говорила?

– Сам откуда про «Цветок» знаешь? – окрысилась я. – Тоже читал? Даже не скажу, что конкретно в процессе чтения ты руками делал. Они у тебя до сих пор там же!

– Какое потрясающее знание предмета, – фыркнул Тумба-Юмба, ухмыляясь ещё мерзостнее. – Ваши руки совершенно точно не для скуки, да, госпожа Ламберт-Балина?

Я поймала его насмешливый взгляд и взбесилась ещё больше. Издевается. Да он же надо мной издевается!

– Не ссорьтесь, молодёжь, – воскликнул профессор. – Не надо ссориться! Ликесса, я составлю вам список литературы, которую вам обязательно надо прочитать, плюс вышлю грамматические упражнения по прочитанному материалу. Вам непременно нужно подтянуть язык, если вы хотите заниматься по-настоящему интересной работой.

– Спасибо, профессор, – мрачно поблагодарила я. – Прошу прощения, профессор, мне нужно идти. Можно, я пойду?

– О, конечно, конечно. Жду на занятиях завтра во второй половине дня, впрочем, как всегда. Уважаемый, – кивнул он моему соседу, – вы тоже свободны.

Из аудитории мы вышли вместе. Куда деваться, дверь тут всего одна. Галантный наш ещё пригласил меня пройти в проём первой.

– Что ты меня бесишь? – яростно спросила я, упирая руки в бока. – Зачем ты меня бесишь?

– Я? – старательно изобразил он изумление.

– Да, ты!

Пожал плечами, сказал:

 – Не держал целью вас… эээ… бесить, уважаемая госпожа Ламберт-Балина.

– Ты опять!

Развёл ладонями самым издевательским образом.

– Ничего подобного. Это у вас какие-то… как это правильно выразить… комплексы?

– Никаких комплексов, – отрезала я. – Давай драться! Рожу тебе начистить хочу.

– Я не хочу с вами драться.

– Почему? Ты трус?

– Не хочу, – равнодушно объяснил он.

– Почему? А-а, – дошло до меня наконец, – тоже в анамнезе приводы в полицию, и драться тебе нельзя поэтому?

– Вы хотите, чтобы я объяснил? – уточнил он, я кивнула, и он тогда достал свой терминал, тоненькую полосочку – суперсовременный «мелин редми», надо же.

Пальцами раскатал полосочку в полноценный экран, прокрутил текст.

– У вас, людей, есть такие коротенькие рассказы, чтобы смеяться. А-нек-до-ты. Вот, послушайте один из них: Встретились два человека, оба с поведенческими отклонениями. Одному нравится смотреть на чужую боль и причинять другим эту самую боль. А другому очень нравится, когда боль причиняют ему. И вот второй говорит первому: мучай уже меня, мучай. А первый отвечает: не буду!

Я переварила услышанное. Известная шуточка про садиста и мазохиста внезапно прозвучала очень обидно.

– Ты считаешь, это смешно? – зло уточнила я.

– Конечно!

– Так по-твоему, это смешно? – свирепея с каждым словом повторила я.

– Разумеется. Вам ведь очень хочется угодить в медблок на восстановление конечностей; вы любите боль, Ламберт-Балина?

– Что-о?!

– Вы объективно слабее меня, – подвёл он безжалостный итог. – Несмотря на вашу грозную паранорму. Я не дерусь со слабыми, Ламберт-Балина. Скучно мне драться со слабыми. Недостойно драться со слабыми. Поэтому с вами я драться не хочу и не буду.  Я ответил на ваш вопрос?

Я судорожно искала слова, и не находила их. Меня, считай, провезли мордой по полу только что, и кто?!

– По-видимому, ответил, – кивнул он удовлетворённо. – Доброго здравия, Ламберт-Балина. Встретимся на занятиях завтра.

И ушёл, подлец. А я осталась, локти кусать.