Северная печать

Все персонажи и события, описанные в этой книге, являются вымышленными. Любые совпадения с реальными лицами, а также с реальными событиями являются случайными и непреднамеренными.
Глава 1 

Альбина. Наши дни

Я укуталась в мягкий плед, словно в кокон, и открыла книгу на последних страницах. Решила: сегодня точно дочитаю! Никогда бы не подумала, что существует книга, про измену дракона. Я-то всегда наивно полагала, что драконы берут в жены только своих «истинных» и живут с ними в вечном блаженстве. Ан нет, оказалось, и у них бывает кризис среднего возраста. Мой взгляд скользнул по строчкам:

«…Рей подошел к Мирабель. Она высокомерно, свысока посмотрела на него.
— Я знаю, что между нами давно пропасть. Но взгляни на браслет, — он протянул ей руку, на которой загорелся магический орнамент. — Она моя истинная, понимаешь?
— Я твоя законная жена! Хватит нести чушь! — в голосе Мирабель зазвенели истеричные нотки.
— Это не чушь. Просто дай мне развод. Подпиши эти чертовы бумаги, и мы разойдемся. Я отдам тебе половину нашего имущества. Давай останемся друзьями.
— Я никогда не подпишу этот договор! — она резко развернулась и направилась прочь из гостиной.
Дракон Рея взревел у него в груди. Он вышел из себя, и Рей, уже не слыша ничего, кроме гнева, накинулся на Мирабель. Достаточно было одного удара, сокрушительного и точного, чтобы она рухнула замертво, а ее алая кровь растеклась по глянцевому паркету.
— Теперь я вдовец, — прошипел он зло, и глаза его горели вертикальными зрачками. — Ты сама меня вынудила. Прости.
И Рей ушел к своей истинной, которая ждала его в саду.»

Я с щелчком закрыла книгу и откинулась на спинку кресла, испытывая странную смесь брезгливости и разочарования. Надо же. Даже в фэнтези, среди магии и чешуйчатых гигантов, мужчины ведут себя как примитивные самцы. Никакой романтики, никакой фантазии… Сплошные «истинные пары», оправдывающие любую подлость.

С чувством легкой тоски, будто съела что-то несвежее, я отложила книгу в сторону. Спать. Завтра с самого утра придется носиться по городу, а моя машина, как назло, еще в ремонте. Прелесть!

С самого утра день не задался. Он не просто начался плохо — он родился уродливым, кривым и злобным, словно гоблин из разбитого будильника. Все пошло наперекосяк с той самой секунды, когда я, оглушенная тяжелым свинцовым сном после вчерашнего чтения (проклятые драконы-изменщики!), обнаружила, что проспала целый час. Ровно столько, сколько обычно тратила на неспешные утренние ритуалы.

«Черт, черт, черт!» — это шипящее заклинание стало саундтреком моего утра. Я налетела на дверной косяк бедром, оставив на нем часть своего настроения и целостности. Потом, в попытке залпом выпить кофе, я изящным движением опрокинула чашку прямо на себя. Теплая коричневая жидкость растеклась по бежевой шелковой блузке — моей любимой, кстати — создав унылый, но выразительный абстрактный узор.

Я пулей вылетела на улицу, чувствуя, как насквозь мокрая ткань неприятно липнет к коже. И как на зло, прямо на моих глазах, у самой остановки, с шипением пневматики закрылись двери моего автобуса. Я замерла, смотря, как его задние фары — эти красные, равнодушные глаза — удаляются, словно дразня. Буквально секунда. Одна жалкая секунда отделяла меня от спасения.

Сжав зубы, я поймала такси. Первую попавшуюся, старую иномарку цвета уныния. Внутри пахло стойким ароматом лука, дешевого табака и безысходности. Водитель, молчаливый, как монах-затворник, всю дорогу не проронил ни слова, лишь изредка вздыхал, словно оплакивая и свою судьбу, и мою. Он довез меня до типографии, где я, борясь с нарастающей паникой, забрала рулоны новых баннеров. Они были тяжелыми, неудобными цилиндрами, которые так и норовили выскользнуть из потных рук, словно живые.

Не успела я перевести дух, как в кармане джинсов снова залился визгливый рингтон. Я знала, кто это, еще не глядя, Сергей Петрович. Мой шеф. Человек, чей голос обладал уникальной способностью впиваться в мозг, как раскаленная спица.

— Альбина, ты где?! — рявкнуло в трубку, без всякого приветствия. — Все уже здесь, клиент нервничает, палец о палец не ударят без этих чертовых баннеров! Ты вообще понимаешь, сколько стоит каждая минута его времени?!

Голос был таким громким, что его, наверное, было слышно даже водителю того такси, который уже уехал.

— Я уже у здания, Сергей Петрович, буквально через пять минут! — почти выдохнула я в микрофон, зажимая телефон плечом и с отчаянием перехватывая норовящие выскользнуть рулоны.

— Через пять?! — его крик достиг космических частот. — Да ты за три добежишь, если ПOБEЖИШЬ!

Щелчок. Он бросил трубку. От его крика в ушах стоял звон. Я глубже втянула голову в плечи, сделала глубокий вдох и рванула с места, как спринтер на старте, пересекая пустынную парковку перед офисным зданием. Рулоны баннеров предательски закрывали мне обзор, превращая мир в узкую, шаткую полоску асфальта перед ногами. Я бежала, глядя только себе под ноги.

И тут телефон зазвонил снова. Настойчиво, истерично. Наверняка он снова, чтобы лично проконтролировать процесс моего бега.

— Ну, сейчас, сейчас, куда же ты… — пробормотала я, пытаясь одной рукой удержать непослушные баннеры, а другой нащупать в глубине сумки предательский вибрирующий прямоугольник. Баннеры качнулись, сместились, и я на секунду полностью ослепла, уткнувшись лицом в шершавый, пахнущий типографской краской винил. В этот момент мои пальцы наконец нащупали кнопку ответа. Я поднесла аппарат к уху.

— Я почти… — успела я выдохнуть, делая не глядя очередной, самый обычный шаг вперед.

И тут случилось нечто, что не укладывалось в рамки этого паршивого, но все же привычного утра. Нога, которая должна была уверенно ступить на твердый, надежный асфальт, не встретила опоры. Она провалилась в пустоту. Мозг, забитый криком шефа, тревогой и спешкой, не сразу осознал катастрофу. Пронеслась короткая, оглушительно простая, идиотская мысль: «Асфальта. Нет».

Инстинктивно я взмахнула свободной рукой, пытаясь поймать воздух, найти точку опоры, но острые каблуки предательски подкосились, соскользнув с края бездны. Баннеры с глухим стуком полетели куда-то в сторону. Телефон выскользнул из пальцев и, сверкнув на солнце, исчез в темноте впереди. Весь мир вдруг резко перевернулся.

Полет был резким, быстрым и до неприличия, оскорбительно тихим. Ни крика, ни воя — только нарастающий свист ветра в ушах и въедливый, холодный запах сырости, плесени и ржавого металла. Я успела увидеть, как овальный кусок синего неба с одиноким пушистым облаком стремительно уменьшается, превращаясь в далекий, недосягаемый портал в другую жизнь.

А потом — удар. Оглушительный, костный, сотрясающий все существо. Я приземлилась на что-то неумолимо твердое, холодное и ребристое. Боль, острая и яркая, как вспышка магния, расцвела в бедре, плече и где-то глубоко в боку. Голова загудела, словно внутри нее растревожили рой ос. Перед глазами заплясали темные, расплывчатые пятна, поглощая остатки света. И последнее, что я успела подумать, глядя на тот маленький, далекий, как с другого конца телескопа, кусочек синего неба, был абсурдный, истеричный вопрос: «И что, теперь я, как та несчастная Мирабель из книжки, тоже просто исчезну? Сгину в дыре, и все?»

А потом и этот кусочек неба поплыл, расползся, как акварель под дождем. Парковка, вечный крик Сергея Петровича, боль, страх, запах кофе на блузке — все это провалилось вместе со мной в густую, сладкую и безразличную пустоту.
**************************************************************************************

Книга выходит в рамках литмоба “Попаданка в нелюбимицу сюжета”

Их обрекли на развод, измены, позор, казнь.

Нарекли стервами, дурами, фоном чужого счастья.

Но знаете, что бывает, когда в тело “обречённой” вселяется попаданка?

Революция!

Добро пожаловать в наш литмоб!

Здесь собрались те, кого авторы когда-то не пощадили.

Те, кто собирается отвечать на несправедливость не улыбкой, а кинжалом за пазухой.

Соблазнение, магия, месть и бесстрашие - всё в ход.

Ведь настоящая героиня не просит права на счастье. Она его отбирает!

Больше историй

Альбина

Приходила в себя тяжело, будто всплывая со дна глубокого, илистого колодца. Сознание возвращалось обрывками: сначала тупая, пульсирующая боль в висках, потом холодок в спине, и наконец — странный больничный запах, не современный, а какой-то… старый. Пахло вареной капустой, хлоркой и пылью.

С огромным усилием я разлепила веки. Передо мной поплыло размытое пятно белого халата. Я поморгала, пытаясь поймать фокус, и увидела молоденькую медсестру с челкой под горшок. Она склонилась над моим тумбочкой, что-то поправляя, но, встретившись со мной взглядом, вдруг резко отпрянула. Ее глаза округлились, лицо вытянулось от неподдельного ужаса, словно она увидела не пациентку, а призрака, восставшего из гроба.

— Где я? — просипел я. Голос был чужим, хриплым и слабым.

Но девушка не ответила. Она лишь, не отрывая от меня испуганного взгляда, пятясь, как от дикого зверя, дошла до двери, а затем резко развернулась и вылетела в коридор, словно за ней погнались.

«Что за черт?..» — мелькнула мысль. Я попыталась приподняться на локтях, но в затылок ударила такая острая, жгучая боль, что я тут же со стоном рухнула обратно на подушку. В глазах потемнело. Ладно, не буду геройствовать. Полежу, раз тут все так серьезно.

Когда мир перестал плыть, я осторожно повернула голову, осматриваясь. Комната на три палаты. Стены когда-то были белыми, но теперь покрылись паутиной трещин и желтоватыми разводами. С потолка свисала лампа под матовым стеклянным колпаком, тусклая, как выгоревшая на солнце луна. Мебель — тяжелая, деревянная, видавшая виды. Даже в самой захудалой городской больнице, куда меня могла бы увезти скорая, не было такого совдеповского, застывшего во времени убранства. Неужели меня куда-то в область завезли? В какую-то глушь?

Меня снова начало неудержимо клонить в сон, тяжелый и ватный, как будто меня накрывали мокрым одеялом. Но сквозь эту дремоту до меня донеслись быстрые, решительные шаги. В палату вошел пожилой мужчина в белом, сильно поношенном халате. У него были седые, густые брови и внимательный, пронзительный взгляд. Он молча подошел к моей койке и долго-долго смотрел на меня, не мигая, словно пытался разгадать сложную загадку.

Потом началось нечто совершенно странное. Он не стал меня щупать, не слушал стетоскопом. Вместо этого он начал водить руками в нескольких сантиметрах от моего тела! Медленно, плавно, ладонями вдоль рук, над головой, вдоль туловища. Я смотрела на него, выпучив глаза. Что это? Новая методика? Или он просто спятил?

Наконец, он опустил руки и произнес с искренним изумлением в голосе.
— Удивительно... Но вы живы.

В его тоне было столько неподдельного потрясения, будто я должна была лежать здесь в виде бездыханного трупа, что меня возмутило даже сквозь боль и слабость.

— Ну еще бы, — парировала я, и мой хриплый голос прозвучал едким. — Это стандартное состояние для живого человека. Дайте мне, пожалуйста, телефон, мне нужно позвонить.

Врач смотрел на меня так, словно я только что заговорила на древнешумерском.
— Что? Какой телефон, вы о чём? — переспросил он, морщась. — скажите-ка мне голубушка, как вы себя чувствуете?

— Ужасно. Голова раскалывается. У меня, наверное, сотрясение?

— Нет, — покачал он головой, все еще изучая меня с тем же непонятным интересом. — Просто ушиб. Очень... интересно. Вы пока лежите, отдыхайте, набирайтесь сил.

И, не дав мне задать еще один вопрос, он развернулся и вышел из палаты таким же решительным шагом, каким и вошел. А я осталась лежать в полной прострации, с больной головой и растущим чувством тревоги, пытаясь понять, куда же я все-таки попала и что со мной не так.

Время текло странно, расплывчато, как желе. Я, то проваливалась в тяжелый сон, то ненадолго всплывала, и сквозь ресницы видела все тот же тусклый потолок и чувствовала тошнотворную слабость во всем теле. В один из таких моментов ко мне подошла медсестра и начала кормить меня с ложечки какой-то странной, липкой кашей. Она была безвкусной, серой и настолько густой, что, даже когда я отводила голову, за ложкой тянулась упругая, резиновая нить, не желая отрываться от тарелки. Это зрелище было настолько странным и отталкивающим, что я просто закрыла глаза, позволила ей докормить меня и снова погрузилась в пучину забытья.

Не знаю, сколько дней или часов прошло, но в один прекрасный момент я проснулась с четкой, ясной мыслью: «Всё. Хватит. Пора отсюда валить». Слабость еще оставалась, голова немного кружилась, но острая боль ушла. Я лежала в своей одинокой палате, глядя на две застеленные пустые койки. Тишина была гнетущей, и от скуки можно было сойти с ума.

Дверь с грохотом распахнулась, и в палату, словно яркий порыв ветра, влетела... картинка из исторического романа. Девушка в пышном платье небесно-голубого цвета, с затянутой в корсет талией и рукавами-буфами. Ее волосы были уложены в сложную прическу с локонами, а на шее поблескивало изящное колье. Она пахла цветочными духами и свежестью, резко контрастируя с больничным затхлым воздухом.

— Мирабель, родная! — ее голос звенел, как колокольчик. — Я так рада, так счастлива, что ты жива! Я просто не могла дождаться, когда тебя можно будет навестить!

Она порхнула к моей койке и поставила на тумбочку плетеную корзинку, из которой выглядывали румяные яблоки и яркие, как маленькие солнца, апельсины.

— Ну как ты? Как себя чувствуешь? — она устроилась на краешке кровати, отчего пружины жалобно заскрипели. — Это же просто ужас, что с тобой случилось! А этот негодяй Рей... — она понизила голос до сочувственного шепота, — ...он, представляешь, уже привел эту... эту особу в ваш дом! Пока ты здесь лежишь!

Я слушала этот водопад слов, автоматически кивая. Рей? Особу? Дом? Ее искреннее участие было таким настоящим, платье — таким тактильным и детализированным, что мозг отказывался воспринимать это как галлюцинацию. Может, это какой-то пранк? Скрытая камера? Но зачем так заморочено? И кто эти люди?

Мысленно я сделала глубокий вдох. «Спокойно, Альбина, спокойно. Что бы это ни было — ты справишься! Ты молодец! Главное — сохранять хладнокровие».

— Слушай, — начала я осторожно, делая вид, что пытаюсь приподняться. — Тут такое дело... Я, кажется, сильно головой ударилась. Я... я помню, кто я такая. А вот кто ты — извини, не могу вспомнить. Голова.

Она ахнула и приложила изящную ручку в перчатке к губам.

— О, даже так?! Хотя, по словам лекаря Арнольда, ты пробыла мертвой довольно долго — целых пять минут! Может, память от этого пострадала? Я Лоретта, твоя лучшая подруга, мы с тобой с самого детства вместе.

Пять минут мертвой. От этих слов по спине пробежал ледяной мурашек. Я старалась не думать об этом кошмаре, не думать о падении, о том, что было после...

— Наверное, — выдавила я, стараясь, чтобы голос не дрогнул, и снова уткнулась в подушку, делая вид, что слаба. — Спасибо за фрукты. Знаешь, я еще очень плохо себя чувствую.

— Да, конечно, отдыхай! Я ещё приду! — и она вышла.

Мне нужно было остаться одной. Срочно. Потому что реальность трещала по швам, и мне нужно было понять, в каком именно мире я теперь оказалась.

 *************************************************************************************
Дорогие мои, пока наша Альбина размышляет, я хочу вас ней познакомить.

Знакомтесь с её "подругой детства", которая пришла навестить Альбину.

Альбина

Ровно четыре дня я провела в этой палате с обшарпанными стенами, в промежутках между сном и липкой кашей. Моим единственным посетителем была неугомонная Лоретта, чьи визиты окончательно убедили меня в том, что со мной случилось нечто большее, чем просто несчастный случай. Ее рассказы о «муже-негодяе Рее» и «той особе» я пока слушала вполуха, делая вид, что все еще слаба и плохо соображаю. Стратегия «притворись мертвой, пока не поймешь, кто хищник» казалась единственно верной.

Наконец, пожилой врач с пронзительным взглядом, которого сестры называли лекарем Арнольдом, разрешил мне вставать.

— Походите немного, но недолго, — сказал он, снова водя руками в сантиметре от моего плеча, словно проверяя невидимое силовое поле. — Вам нужно восстановить силы.

Сердце забилось чаще — не от радости, а от предвкушения разгадки. Я медленно, чувствуя, как подкашиваются от слабости ноги, подошла к единственному окну в палате. Окно было большое, но грязное, с рамой, которую, кажется, не открывали лет двадцать.

И я замерла….

За стеклом открывался вид, от которого перехватило дыхание и в глазах потемнело. Это был не мой родной город, не его знакомые до боли спальные районы с панельными высотками, и даже не какая-то его окраина. Это был чужой, совершенно, до мозга костей, чужой город.

Он напоминал наш XIX век, но словно бы сошедший со страниц фэнтези-романа. Прямо под окнами больницы, которая, как я теперь поняла, располагалась на возвышенности, раскинулись узкие, кривые улочки, вымощенные булыжником. По ним не спеша катились кареты — но не кареты, а нечто среднее между пролеткой и повозкой, запряженные лошадьми. Их пар из ноздрей клубился на холодном воздухе.

Архитектура была причудливой смесью: каменные фундаменты, фахверковые стены, но с элементами, невозможными в моем мире. На некоторых крышах вместо труб вились гирлянды из каких-то светящихся голубоватых лиан, отбрасывающих мягкое сияние в сгущающихся сумерках. По улицам не горели фонари — вместо этого в воздухе парили, словно светлячки, но гораздо крупнее, шарообразные сгустки теплого оранжевого света, освещая путь прохожим.

А люди... О боже, люди. Дамы в длинных, как у Лоретты, платьях. Мужчины в сюртуках и плащах. Но среди них мелькали и другие фигуры. Высокий мужчина с кожей цвета темной бронзы и заостренными ушами нес на плече какой-то металлический инструмент. Две женщины, с головы до ног закутанные в плащи с капюшонами, из-под которых выбивались пряди серебряных волос.

Я прислонилась лбом к холодному стеклу, пытаясь унять дрожь в коленях. Где-то вдалеке, в порту, виднелись мачты не парусников, а кораблей с причудливыми парусами, словно сплетенными из света и тени. А над всем этим парил огромный, из темного камня, замок на скале, его шпили пронзали низкие свинцовые облака.

Это не был сон. Это не была галлюцинация. Слишком уж все было детализировано, слишком реально — запах дыма из печных труб (но дым был с фиолетовым отливом), крики разносчиков на незнакомом, но смутно уловимом языке, звон колокола с какой-то башни.

— Так, — медленно прошептала я себе, глядя на этот фантасмагорический пейзаж. — Значит, вот я где. В мире драконов и „истинных пар“.

Я отшатнулась от окна и, пошатываясь, вернулась к своей койке. Теперь вопрос стоял не в том, «где я», а в том, как выжить и, что еще важнее, как вернуться домой. Если это, конечно, все еще было возможно.

Я сидела на краю кровати, пытаясь осмыслить открывшийся за окном вид фантастического города, когда дверь в палату с тихим скрипом открылась. На пороге стоял мужчина. Высокий, статный, с лицом, которое в другом мире и при других обстоятельствах я, наверное, сочла бы красивым. Черты были правильными, волосы темными, а взгляд... его взгляд был тяжелым и холодным. Он смотрел на меня с таким нескрываемым отвращением и брезгливостью, будто я была не женщиной, а чем-то неприятным, что прилипло к его подошве.

Не говоря ни слова, он вошел и закрыл дверь. Воздух в палате сразу стал густым и невыносимым.

— Выжила, значит, — произнес он наконец. Его голос был низким, но в нем не было ни капли тепла или облегчения. Скорее, усталое раздражение. Он тяжело вздохнул, как человек, вынужденный выполнять очень неприятную обязанность. — Прости. Я не сдержался тогда. Но что случилось, то случилось. Все, что я прошу и чего хочу теперь — это развод. Подпиши бумаги, Мирабель, и мы станем незнакомцами.

Мирабель. То самое имя из книги, которую я читала перед тем, как все это началось! Ледяной комок сформировался у меня в груди. Так значит, это не просто совпадение. Это он. Тот самый «Рей» из истории!

Молча, с тем же выражением брезгливости, он протянул мне свернутый в трубку пергамент. Я машинально развернула его и начала читать. Юридический язык был витиеватым, но суть я уловила: расторжение брачного контракта между Реем и Мирабель. В качестве «утешительного приза» мне отходило какое-то поместье под названием «Северный Ворон». Звучало зловеще, но было лучше, чем ничего.

«Наверное, это и есть мой «муж», — пронеслось в голове со странным спокойствием. Ладно. Черт с ним. Подпишу бумаги и пусть идет к своей «истинной». Хоть он и красивый, но раз он смотрит на меня, как на ядовитую змею, то какой в этом смысл?»

Но чисто женское, а может, просто человеческое любопытство, пересилило прагматизм. Я подняла на него взгляд.

— Почему? — спросила я тихо. — Почему ты хочешь развестись со мной?

Он смотрел на меня так, словно я спросила, почему небо синее.

— Мы говорили об этом много раз, — его голос прозвучал устало и раздраженно. — Я встретил свою истинную пару. Понимаешь? Истинную. Все кончено, прости.

От этого слова — «истинная» — в воздухе, казалось, зазвенел хрустальный колокольчик, оправдывающий любое предательство.

— Ясно.

Я взяла перо, которое он мне молча протянул. Оно было тяжелым, с острым наконечником. И, не глядя на текст, вывела внизу документа размашистую подпись: «Мирабель». Я не была ею, но, видимо, теперь мне предстояло ею стать.

Когда я поднимала голову, чтобы вернуть ему документ, я поймала его взгляд. И он был... страшным. Он смотрел на меня не с брезгливостью, а с настоящим, животным ужасом. Его глаза были широко раскрыты, губы чуть приоткрыты. Словно он только что увидел, как я плююсь кислотой или отращиваю когти.

«Может, я что-то неправильно подписала?» — мелькнула паническая мысль. Но было уже поздно.

Он почти выхватил у меня из рук пергамент, его пальцы слегка дрожали.

— Спасибо, — выдавил он, отступая к двери, не сводя с меня испуганного взгляда. — Я... желаю тебе удачи в Северном Вороне.

И он исчез, захлопнув за собой дверь. А я осталась сидеть на кровати, одна, в полной тишине, с ощущением, что только что подписала что-то гораздо более важное, чем просто бракоразводный контракт.
*****************************************************************
Дорогие мои. Хочу познакомить вас с автором  

Альбина

Я сидела в глубоком бархатном кресле в гостиной Лоретты, укутавшись в шелковый плед. Комната была настоящим оазисом уюта: резные золоченые консоли, фарфоровые безделушки на камине, томные портреты предков в золоченых рамах. Воздух был густым и сладким — пахло свежими круассанами, воском для полировки мебели и легкими нотами духов самой Лоретты. Именно она, моя единственная заступница в этом странном мире, забрала меня из больницы.

Теперь я наблюдала, как две служанки в накрахмаленных передниках, перешептываясь и бросая на меня любопытные взгляды, аккуратно укладывали в дорожные сундуки платья, чепцы и безделушки незнакомой мне женщины — Мирабель. Мои вещи. От этого зрелища щемило под ложечкой — будто я наблюдала за похоронами чужой жизни, в которую мне предстояло войти.

Лоретта расхаживала по персидскому ковру, как раненная пантера в клетке. Ее изящное лицо, обычно безмятежное, искажала гримаса досады и полного непонимания. Она резко остановилась передо мной, уперев руки в узкую талию, подчеркнутую корсетом.

— Не могу я этого понять! Ну, просто не могу! — вырвалось у нее, и в голосе звенела неподдельная боль, будто это ее, а не меня, только что вышвырнули из собственной жизни. — Зачем, Мирабель? Зачем ты подписала эти проклятые бумаги? Ты могла бы настоять на своем! Пройти через суд, выбить из него достойные отступные! — она говорила страстно, жестикулируя. — Отсудила бы городской дом, половину активов, ежегодное содержание! Все, что тебе причиталось по брачному контракту! А теперь? Ох… — она сокрушенно взмахнула изящной рукой, словно наблюдая непоправимую катастрофу. — Теперь ты у него в долгу не числишься. Все кончено.

Я чувствовала себя странно отстраненной, будто со дна колодца наблюдала за этой сценой. Мое молчание и отрешенный взгляд, видимо, выводили ее из себя еще сильнее. Она ждала слез, истерики, гнева — всего, чего угодно, кроме этого ледяного спокойствия.

— Он отписал мне поместье, — тихо, почти машинально, сказала я, глядя в граненое окно, за которым проезжали нарядные кареты, запряженные странными мохнатыми существами. — Северный Ворон.

Лоретта замерла, будто наткнувшись на невидимую стену. А потом издала короткий, резкий звук, средний между смехом и стоном, в котором слышалось отчаяние.

— Ты окончательно и бесповоротно тронулась умом, дорогая моя! — воскликнула она, подбегая ко мне и хватая меня за плечи. — Это же не поместье! Это развалившаяся хибара, в которой, по слухам, никто не жил уже лет двести! Мало того, что от нее одни воспоминания да призраки остались, так она еще и находится на самых окраинах Северных земель, у самой Снежной стены! — ее голос дрожал от неподдельного ужаса. — Это не подарок, Мирабель, это ссылка! Настоящая, продуманная ссылка, куда светский человек и нос-то боится показать!

В ее глазах читался такой искренний страх, что мне стало даже немного любопытно. Что же это за место, способное вызывать такую реакцию?

— А продать ее нельзя? — спросила я, все еще цепляясь за призрачную надежду на логичный выход из этого абсурда. — Хотя бы за бесценок?

— Продать? — Лоретта смотрела на меня, как на безнадежно больную. — Ее никто даже в дар не возьмет! Ни один здравомыслящий человек не поедет в эти гиблые, проклятые ветрами земли, где земля оттаивает на месяц в году, а в разгар лета может пойти снег! Там же одни охотники да вечные изгнанники!

Во мне что-то ёкнуло. Холодные земли. Снег. Вечные изгнанники. Это звучало зловеще знакомо, отзываясь эхом из той самой книги, что я читала перед падением. Я сделала последнюю, отчаянную попытку, как утопающий, хватающийся за соломинку.

— Ну, а если... подать в суд? — прошептала я. — Сказать, что я была не в себе после падения, не отдавала отчета в своих действиях? Нанять хорошего адвоката, оспорить договор?

Лоретта покачала головой, и в ее глазах я впервые увидела не просто досаду, а настоящее, горькое сочувствие, смешанное с полным бессилием. Она села рядом со мной на подлокотник кресла и взяла мою холодную руку в свои теплые ладони.

— Мирабель, дорогая моя... а у тебя есть на это деньги? — спросила она мягко, но безжалостно. — Ты, конечно, моя самая близкая подруга, и я готова помочь тебе с дорогой, обеспечить тебя теплой одеждой и провизией, но... прости, у меня просто нет таких сумм, чтобы финансировать судебную тяжбу с Реем. У него связи, лучшие юристы королевства. А изначально... — она вздохнула, — ...это проигрышное дело. Ты сама, будучи, по всем свидетельствам, в здравом уме и твердой памяти, поставила подпись. Никто тебя не принуждал. Прости.

В этот момент дверь в гостиную бесшумно открылась, и в проеме возник старший слуга в безупречной ливрее. Он почтительно склонил голову.

— Мадам, карета подана. Вещи погружены.

Лоретта сжала мои пальцы с такой силой, что кости хрустнули, и посмотрела на меня с виноватой, щемящей болью.

— Прости меня, — прошептала она, и я без слов поняла, что это прощание. Окончательное. — Но я... я не могу оставить тебя у себя. Рей... его влияние при дворе... светские сплетни... — она не договорила, но я все поняла.

Я видела ее страх. Животный, парализующий страх перед этим мужчиной, перед мнением высшего общества, перед трудностями, которые повлечет за собой защита изгнанной жены. И я не могла ее винить. В этом мире, странном и жестоком, она и так сделала для меня больше, чем многие другие на ее месте.

— Спасибо, — сказала я искренне, и мой голос прозвучал тихо, но твердо. Спасибо за то, что забрала из больницы. Спасибо за эту короткую, но такую нужную передышку. За этот последний островок тепла и уюта перед долгой дорогой в неизвестность.

Минуту спустя я уже сидела в тряской, неуютной карете, глядя, как усадьба Лоретты, яркая и безмятежная, скрывается из виду, растворяясь в холодном тумане. Кучер, грузный мужчина, закутанный в потертый тулуп, щелкнул вожжами, и лошади, фыркая, тронулись, звеня бубенцами. Начинался долгий, одинокий путь. Путь на самый край света. Путь в Северные земли, к поместью со зловещим, как предсказание, названием — Северный Ворон.

 ***************************************
Дорогие мои! Хочу познакомить вас с автором

Казалось, сама земля ополчилась против меня. Карета, эта развалюха на колесах, с остервенением впитывала в себя каждую неровность дороги, каждый камешек, каждую промоину, чтобы с удвоенной силой выплеснуть эту тряску прямо в мои измученные кости. Это было не просто путешествие — это было методичное, изощренное пытка. Словно невидимый великан развлекался, перекатывая нашу карету по гигантской терке.

Мы покинули город на рассвете, и с тех пор за грязным стеклом поплыл однообразный, унылый пейзаж: бескрайние поля, покрытые жухлой, пожухлой травой, редкие перелески с голыми, тоскливо протянутыми к свинцовому небу ветвями, да одинокие, покосившиеся избенки, из труб которых вился жидкий, серый дымок. Воздух, еще вчера наполненный гулом города, странными ароматами цветущих магнолий и жареных каштанов, теперь был пуст и прост. Он пах лишь пылью, лошадиным потом и сырой, промозглой глиной.

Шесть часов. Шесть вечных часов, каждый из которых растягивался в мучительную вечность. Тело ныло так, будто его пропустили через пресс. Каждый мускул, каждый сустав оглушительно кричал о своем неповиновении. В горле стоял ком, сплетенный из усталости, бессильной ярости и горького осознания полной своей беспомощности. Я больше не могла. Еще один поворот колеса, еще один удар о кочку — и во мне что-то сорвется с цепи. Я либо закричу, либо начну биться головой о стенку.

Не в силах терпеть, я изо всех сил ударила кулаком в потрескавшуюся деревянную перегородку, отделявшую мою клетку от кучера.
— Хватит! Остановитесь! — мой голос прозвучал хрипло, сорванно, почти по-звериному.

С проклятием и скрежетом колеса карета замерла. Я, пошатываясь, как пьяная, вывалилась наружу, едва не падая на колени, и судорожно, с жадностью, вдохнула полной грудью. Воздух был холодным, колючим, но он был свободным. Кругом расстилался редкий, хмурый лес, а на горизонте темнели унылые поля. Ни души. Лишь свист ветра в оголенных ветвях да недовольное фырканье уставших лошадей нарушали гнетущую тишину.

Кучер, тот самый угрюмый верзила в засаленном тулупе, нехотя слез с облучка и уставился на меня взглядом, в котором читалось одно лишь раздражение.

— Далеко еще ехать? — выдохнула я, цепляясь за скрипучий борт, чтобы не рухнуть на землю.

— Дней пять, миледи, — буркнул он, поплевывая себе под ноги. — Если, конечно, снег не зарядит или волки не нападут.

От этих безразличных слов у меня подкосились ноги. Пять дней. Пять суток в этом аду на колесах.
— Пять? — прошептала я, и голос мой дрогнул. — Я не переживу этого...

— Через пару часов будет таверна «Последний приют», — пояснил он, видя мое бледное, искаженное отчаянием лицо. — Переночуем.

В его словах не было ни капли сочувствия. Но даже эта крошечная отсрочка показалась мне спасением. Я молча кивнула, собрав всю свою волу в кулак, и, с трудом пересилив сопротивление одеревеневших мышц, вскарабкалась обратно в ненавистную карету.
— Ладно, — тихо сказала я, закрывая глаза. — Поехали.

Когда мы наконец остановились у низкого, приземистого здания из темного, почерневшего от времени бруса, с вывеской, на которой усталый путник с посохом брел в никуда, я была уже почти что тенью. Вспомнив о кошельке, который Лоретта сунула мне в руки в последнюю минуту, я разжала пальцы. Тяжелые, незнакомые монеты с чуждыми профилями и непонятными символами лежали на моей ладони, холодные и безразличные.

Дверь в таверну отворилась со скрипом, и меня окатила волна густого, спертого воздуха, состоящего из ароматов жареной дичи, кислого пива, человеческого пота и едкого дыма смолистых поленьев. Несколько коренастых мужчин в грубых одеждах прервали свою неторопливую беседу, чтобы проводить меня откровенно любопытными, изучающими взглядами. Подойдя к стойке, за которой стоял дородный хозяин с лицом мясника и заляпанным фартуком, я попыталась придать своему голосу твердости. Ну-ка, как там в книгах, которые я читала?

— Мне потребуется комната на ночь. И для кучера. И позаботьтесь, пожалуйста, о лошадях и карете.

Расплачиваясь, я чувствовала себя полной дурой, с трудом соображая, какие именно монеты и в каком количестве нужно отдать. Все здесь было чужим, враждебным и непонятным. Устроившись за отдельным столиком в углу, я, движимая старой, глубоко укоренившейся привычкой, обратилась к подошедшей служанке.
— Мне, пожалуйста, латте и бекон с салатом, — произнесла я автоматически.

В ответ повисла гробовая, оглушительная тишина. Хозяин, вытиравший кружку, замер, словно его загипнотизировали. Парень, подбрасывавший поленья в камин, застыл с поленом в руках, уставившись на меня круглыми глазами. Даже мой кучер, примостившийся в другом углу, поднял на меня взгляд, полный немого вопроса. На их лицах я прочла одно: «Эта благородная дама окончательно рехнулась с горя».

По моим щекам разлился жаркий, позорный румянец. Я осознала, что только что изрекла полнейшую ахинею. Латте? В этом мире, застрявшем где-то между средневековьем и девятнадцатым веком? Салат? В разгар зимы?

— То есть... — я сглотнула комок стыда, пытаясь сохранить остатки достоинства. — Что у вас есть из еды? Что-нибудь... горячее.

— Похлебка из баранины с кореньями и хлеб, — буркнул хозяин, смотря на меня теперь с откровенным подозрением.
— Прекрасно, — поспешно согласилась я. — И... какой-нибудь напиток.

Мне принесли грубую глиняную миску, доверху наполненную густой, наваристой похлебкой, кусок черного, жесткого хлеба и кружку темного, терпкого напитка, отдаленно напоминавшего пиво. И я ела. Вгрызалась в хлеб, зачерпывала похлебку деревянной ложкой, с трудом проглатывая комья незнакомого мяса и кореньев. Я ела эту простую, грубую пищу, сидя в дымной таверне на краю света, в незнакомом теле, в незнакомом мире, и чувствовала себя абсолютно, безнадежно, окончательно потерянной. Каждый глоток был горьким от осознания простой истины: дома больше нет. И, возможно, не будет никогда.

Я кое-как взобралась по крутой, скрипящей лестнице, держась за липкие от времени перила. Хозяин, молча указав мне на дверь в конце узкого темного коридора, сунул мне в руку зажженную свечу в тяжелом подсвечнике и удалился, его шаги грубо отдавались по деревянным ступеням.

Ключ с трудом повернулся в замке, издав скрежещущий звук, будто протестуя против моего вторжения. Я толкнула дверь плечом, и та, нехотя, со скрипом отворилась.

Комната встретила меня волной спертого, холодного воздуха, пахнущего пылью, старой древесиной и затхлостью — точь-в-точь как заброшенный чердак в деревне у бабушки. Я подняла свечу, отбрасывая на стены тревожные, пляшущие тени.

«Номер» оказался крошечной каморкой под самой крышей. Основное пространство занимала массивная деревянная кровать с то ли серым, то ли грязно-белым пологом из грубой ткани. Он висел неровно, словно кто-то в сердцах дернул его за край. Я осторожно провела рукой по одеялу — оно было холодным, слегка влажным на ощупь и отдавало сыростью.

В ногах кровати стоял сундук, обитый потертой жестью. Напротив — маленький столик с кривыми ножками и тазиком для умывания из потрескавшейся эмали. В тазике стояла мутная вода, в которой, мне показалось, что-то шевельнулось. Я с отвращением отодвинула его.

Единственное окно, затянутое паутиной и покрытое слоем грязи, выходило на темный задний двор таверны. Сквозь мутное стекло едва пробивался бледный свет луны, не в силах разогнать мрак. Я попыталась его открыть, подышать свежим воздухом, но рама намертво заклинила.

Поставив свечу на столик, я заметила на стене рядом с кроватью темное пятно — плесень, которая расползалась причудливыми узорами, словно карта неведомых земель. По углам шелестели тайные жизни — возможно, мыши или просто падающие крошки штукатурки.

Медленно опустилась на край кровати. Пружины жалобно и пронзительно заскрипели, нарушая гнетущую тишину. Вот оно. Мое новое «пристанище». Не дворец, не уютная квартира, не даже простая, но чистая гостиница. Это — клетка. Холодная, грязная, пахнущая безысходностью.

Слезы подступили к горлу, но я сжала кулаки. Плакать здесь и сейчас — значит сдаться. Значит признать, что эта сырая конура, этот чужой мир, этот ужасный путь — моя новая реальность.

— Ты справишься, — прошептала я сама себе, глядя на пляшущее пламя свечи. — Ты должна.

Но в ответ из темного угла донесся тихий, насмешливый скрежет. То ли мышь, то ли сама старая древесина усмехалась моей наивности.

Мы в пути уже четвертый день. Четвертый бесконечный, однообразный, оглушающий своей тоской день. Я перестала считать деревья за окном — все эти чахлые сосны и искривленные березы с серыми лишайниками слились в одно сплошное, унылое пятно. Перестала удивляться странным, мохнатым птицам в небе и редким проезжим на утоптанных дорогах. Даже тряска кареты стала частью меня, фоновым гулом, под который я проваливалась в короткие, тревожные дрёмы.

Сначала я молчала, уткнувшись в угол и пытаясь осмыслить весь этот кошмар. Но сегодня, во время очередного привала, когда кучер Генрих (я наконец-то узнала его имя) поил лошадей из ручья, я не выдержала и вылезла из своего деревянного узилища.

— Далеко еще? — спросила я, прислонившись к колесу и с наслаждением выпрямляя затекшую спину. Вопрос был риторическим, от безысходности.

— До заставы дня два, миледи, — как всегда, кратко и без эмоций ответил он, не глядя на меня. — Потом уже Северные земли. Сворачивать будем на восток, к Вороньему ущелью.

— Говорили, там всегда зима, — пробормотала я, больше сама к себе, вспоминая слова Лоретты.

Генрих наконец повернулся ко мне. Его обветренное лицо выражало неподдельное недоумение.
— Так и есть. Земля не оттаивает, снег по пояс, да ветра такие, что душу вышибают. — Он помолчал, разглядывая мою городскую, уже изрядно потертую шерстяную накидку. — Вы уж простите за бестактность, миледи, но я не пойму... зачем вам туда? Барыне такой, как вы... там делать нечего. Там и мужчина-то не каждый выдержит.

Его простой, прямой вопрос повис в морозном воздухе, ударив меня с новой силой. Паника, холодная и знакомая, сжала горло. Что я могла ему ответить? «Знаете, Генрих, я из другого мира, меня сюда занесло по ошибке, а мой местный «муж» от меня избавился, и теперь мне некуда деваться»?

Я сглотнула комок в горле и отвела взгляд, делая вид, что рассматриваю оголенные ветви ив над ручьем.
— Дела, — с трудом выдавила я, и голос мой прозвучал хрипло. — Семейные дела.

Он что-то хмыкнул — то ли не поверил, то ли пожалел дуру, которая сама лезет в пасть ко льву, — и снова принялся за упряжь.

Я забралась обратно в карету, и с новой силой накатила волна отчаяния. «И угораздило же меня, — с горькой иронией подумала я, глядя на проплывающие мимо сугробы. — Попасть в чужой мир — это еще полбеды. Так еще и оказаться здесь абсолютно никому не нужной. Без денег, без связей, без малейшего понимания, как тут все устроено. И ехать в какое-то ледяное пекло, в разваливающуюся хибару, потому что больше просто некуда. Вот повезло, так повезло».

Мы снова тронулись. Я закрыла глаза, пытаясь заглушить навязчивую мысль: а что, если «Северный Ворон» — это не конец пути, а просто красивое название для моей могилы?

Последние лучи солнца, жидкие и холодные, цеплялись за макушки елей, окрашивая снег не в золото, а в грязновато-синие, почти лиловые тона. Тени между деревьями сгущались, становясь черными и бездонными, как провалы в иномир. Лес по краям дороги сомкнулся в непроходимую чащу; вековые сосны и ели встали сплошной частоколом, а их голые, скрюченные ветви сплелись над головой в колючий свод, сквозь который едва проглядывало бледное, пустое небо.

— Держитесь, миледи! — прокричал Генрих, его голос едва пробивался сквозь завывание ветра, бившего в лицо ледяными иглами. — Проедем этот проклятый лес — и там будет «Ведьмина застава», таверна. Там и заночуем, отогреемся!

Я с тоской представила себе тусклый свет очага, дымный, но теплый воздух, пусть даже жесткую лежанку под засаленным одеялом. Эта мысль была единственным лучом в наступающей тьме. Но вдруг Генрих резко и коротко вскрикнул, я услышала отчаянный лязг тормозов, и карету дернуло так, что меня швырнуло на противоположную стенку. Сердце провалилось куда-то в бездну, оставив в груди ледяную пустоту.

— Что? Что случилось? — сорванным шепотом выдохнула я, откинув кожаную шторку окошка.

Ответ пришел незамедлительно, обрушившись кошмаром. Из-за темных стволов, бесшумные, как призраки, вышли несколько фигур. Пятеро. Одеты они были в лохмотья, поверх которых были накинуты грязные тулупы и звериные шкуры. Лица скрывали грязные черные повязки, оставляя на виду лишь сверкающие в полумраке глаза, полные хищной жадности. В их руках, одетых в рваные рукавицы, блестели зазубренные ножи, а самый крупный, с медвежьей походкой, опирался на тяжелую, утыканную гвоздями дубину. Воздух, только что наполненный лишь свистом ветра и скрипом полозьев, вдруг зарядился диким, первобытным страхом, густым и приторным, как запах крови.

— Привет, друзьяшки! — просипел тот, что с дубиной, его голос был хриплым, как скрежет камней. Он подошел вплотную к облучку, где сидел Генрих. — Куда путь держите такой поздней порою? Не подвезете ли путников?

Генрих сидел неподвижно, его спина выпрямилась.
— Денег нету, — угрюмо, но твердо буркнул он. — Проезжайте своей дорогой.

— А мы посмотрим! — весело, с неприятной, показной удалью крикнул другой, помоложе, и рванулся к моей дверце, схватившись за ручку.

Что произошло дальше, врезалось в память как серия ослепительных и ужасных вспышек. Генрих резко вскочил, пытаясь заслонить меня, и что-то крикнул — возможно, «беги!». Но в тот же миг дубина в руках главаря описала короткую, страшную дугу. Раздался звук, от которого застыла кровь, — короткий, похожий на то, как ломают сырую ветку. Генрих не вскрикнул. Он просто странно обмяк, и беззвучно сполз с облучка, тяжело шлепнувшись на утрамбованный снег.

У меня во рту стало сухо и горько. В ушах зазвенела оглушительная, давящая тишина, сквозь которую доносилось лишь учащенное, свистящее дыхание. Я не кричала. Во мне что-то щелкнуло, и мое тело, повинуясь древнему, слепому инстинкту, двинулось само. Пока один из негодяев уже рылся в карманах бездыханного Генриха, а двое других с диким гиканьем принялись швырять на снег мои сундуки, я, не дыша, откинула противоположную дверцу и вывалилась в глубокий, холодный сугроб.

Снег обжег лицо, как огонь, но я не чувствовала холода — только всепоглощающий, парализующий ужас. Пригнувшись так низко, что почти ползла, я рванула прочь. Не по дороге, а в самую гущу леса, под сень этих страшных, темных, безмолвных деревьев.

— Эй, смотри, птичка улетела! — донесся сзади пьяный, возбужденный возглас.

— Догони ее! Не уйдет! — рявкнул кто-то другой, и его голос прозвучал уже совсем близко.

Я бежала. Бежала, не разбирая дороги, спотыкаясь о скрытые под снегом корни, хватая ртом колючий, морозный воздух, который обжигал легкие. Ветки, как плети, хлестали меня по лицу, царапали шею, цеплялись за платье и рвали его. Сзади, все ближе и ближе, слышался тяжелый топот, хруст снега под чужими сапогами и их отрывистое, злое сопение.

«Не могу, не могу, не могу... конец...» — стучало в висках в такт бешено колотящемуся сердцу, готовому выпрыгнуть из груди. И тут я увидела ее — огромную, полуупавшую ель, вывороченную с корнем бурей. Под ее массивным стволом, приподнятым над землей, образовалась небольшая промоина, прикрытая ковром мха, паутиной корней и снежным навесом, свисавшим с нижних ветвей. Без мысли, без плана, движимая лишь слепым желанием спрятаться, я нырнула в эту черную, пахнущую сыростью и гнилью дыру, зарывшись в снег и прижавшись спиной к шершавой, мшистой древесине.

Я сидела, вжавшись в землю, пытаясь не дышать, но тело само выдавало меня — оно билось в мелкой, неконтролируемой дрожи. Сквозь частую сеть ветвей и хвои, как сквозь решетку, я видела кусок дороги. Видела, как двое из них, с ножами наголо, пробежали буквально в нескольких шагах от моего укрытия, тяжело дыша и отборно ругаясь.

— Куда она подевалась?! Следы ведут сюда!
— Наверное, к дороге вышла! Обошла нас! Давай назад!

Их голоса, полные злобы и разочарования, удалились. Но я не двигалась. Не смела пошевелиться. Я сидела, обхватив колени трясущимися руками, и сквозь оглушительный стук собственного сердца слышала, как они там, на дороге, с грохотом и смехом добивали мою карету, деля между собой жалкие остатки моего прежнего бытия.

И только тогда, в полной, давящей, безжалостной тишине леса, сквозь ледяной панцирь шока прорвалось осознание всего произошедшего. Слезы, горячие, соленые и безнадежные, хлынули из глаз, обжигая кожу и тут же замерзая на щеках ледяными дорожками. Я была одна. Совершенно, абсолютно, безнадежно одна в незнакомом, жестоком мире, в глухом, враждебном лесу, без еды, без крова, без малейшего проблеска надежды на спасение.

Когда сквозь колючую завесу еловых лап пробился первый, жидкий, безнадежно серый свет, я не сразу осознала, что наступило утро. Ночь вмерзла в меня, в каждую пору, в каждую кость. Мое тело было чужим — огромным, онемевшим, сплошным комом ноющей боли. Я выползла из-под своего укрытия, как зверь, раненый и затравленный, и замерла, впитывая тишину. Она была абсолютной, давящей. Ни проклятий разбойников, ни скрипа колес — лишь призрачное потрескивание морозного воздуха и отдаленное, зловещее карканье вороны.

Дорога зияла пустотой. В стороне от нее чернели осколки моей кареты, а чуть поодаль — темное, невыразимое пятно на белизне. Я резко отвернулась, сжавшись от спазма в животе. Идти туда, назад, не было ни сил, ни смысла. А идти вперед, к «Ведьминой заставе»? Мысль о том, что они могут быть там, ждать, заставила меня сглотнуть ком ледяного ужаса. Нет. Только не это.

Я повернулась и побрела вглубь леса, но краем затуманенного зрения я цеплялась за полосу дороги, уходящую влево. Она была моей нитью Ариадны в этом лабиринте из дерева и снега, последней связью с миром, где существовало что-то, кроме этого безмолвного ужаса. «Не уходи далеко, — твердил во мне какой-то остаток разума. — Дорога — твой единственный ориентир. Потеряешь ее — умрешь».

Первый день стал медленной, изощренной пыткой, где палачами были голод и холод. Я шла, проваливаясь в снег по колено, с каждым шагом тратя последние силы. Платье и плащ быстро промокли снизу и превратились в тяжелый, ледяной панцирь, сковывающий каждое движение. Сначала я пыталась идти быстро, торопливо, но дыхание сбивалось, в боку впивалась острая, колющая боль. Пришлось выработать мучительный ритм: двадцать шагов — остановка, несколько жадных, обжигающих глотков ледяного воздуха — и снова двадцать шагов.

К полудню желудок свело такой судорогой, что я согнулась пополам, опершись о замшелый ствол сосны. Слезы выступили на глазах от бессилия и боли. Я сорвала кусок грубой коры и сунула в рот. Она была горькой, вязкой, жевать ее было противно, но хотя бы создавала иллюзию еды. Позже я нашла куст, усыпанный мелкими, сморщенными, замороженными ягодами. Они были кислыми и терпкими, но я съела их все до одной, с отчаянием надеясь, что они не отравят меня.

— Главное — вода, — бормотала я, хватая пригоршню снега и засовывая ее за щеку. — Без еды прожить можно, без воды — нет. Растапливать снег во рту было пыткой — он отнимал последние крохи тепла, но жажда становилась невыносимой.

С наступлением темноты страх ожил, стал осязаемым. Он витал в воздухе, прятался за каждым деревом. Каждый шорох, каждый хруст ветки заставлял сердце бешено колотиться, приливая к вискам горячей волной. Я нашла укрытие — дупло в огромном, полузасохшем дубе. Втиснулась в него, подтянув ноги к подбородку, и старалась не дышать, прислушиваясь к ночному лесу. Спала урывками, просыпаясь от каждого звука.

Второй день начался с жестокого осознания — силы на исходе. Выбраться из дупла было мучительно. Мышцы ныли и отказывались слушаться, голова кружилась, плыла от слабости и голода. Я снова жевала кору, лизала снег, но это уже не помогало. Мысли путались, становились вязкими, как смола. Я начала говорить сама с собой, просто чтобы услышать хоть какой-то голос, даже свой собственный, сорванный и сиплый.

— Ты должна идти, — шептала я, спотыкаясь о скрытый под снегом корень и едва удерживая равновесие. — Иди. Просто иди. Дорога там, рядом.
— А что, если мы уже прошли ту самую заставу? — спрашивал другой, испуганный и плаксивый голос у меня в голове. — Что, если мы бредем в никуда, в самую глушь, где нас никто не найдет?
— Молчи! — резко отвечала я сама себе. — Просто иди.

К полудню я начала терять ориентацию. Лес, казалось, замыкался, становясь бесконечным, однообразным полотном из черных стволов и белого снега. Чтобы не сойти с ума, я начала считать шаги. «Сто шагов, потом можно остановиться. Отдохнешь. Еще сто». Ноги, обутые в тонкие, промокшие ботинки, были стерты в кровь, распухли и онемели от холода. Я шла, уставившись себе под ноги, уже почти не поднимая головы, покорная, как загнанное животное. Временами в глазах темнело, и между деревьями начинали мелькать тени — то ли волки, то ли те самые разбойники с ножами. Я зажмуривалась и шла дальше, сжимаясь в ожидании удара в спину.

К вечеру я нашла небольшое углубление под нависшей скалой, заваленное хворостом и прошлогодней листвой. У меня не было ни сил, ни средств развести костер, но это место хоть как-то защищало от ледяного ветра, становившегося все злее. Я съежилась там в комок, дрожа крупной, неконтролируемой дрожью. Холод проникал внутрь, до самых костей, высасывая последние крохи жизни. Я плакала, тихо и безнадежно, но слезы тут же замерзали на ресницах, слипая их. Я понимала — это конец. Еще один такой день, еще одна ночь — и я не встану.

Я смотрела на узкую полоску закатного неба, багрового и холодного, видневшуюся между темными силуэтами елей, и думала, что, возможно, вижу его в последний раз. В голове не было ни высоких мыслей, ни светлых воспоминаний, ни сожалений. Лишь тупая тоска по теплу очага, по вкусу хлеба, по звуку человеческого голоса. И всепоглощающая, леденящая душу уверенность в том, что я исчезну здесь бесследно, и никто и никогда не узнает, что со мной случилось.

Каждый шаг давался с таким трудом, будто я тащила на себе всю тяжесть этого бесконечного леса. Ноги были ватными, почти нечувствительными, и я то и дело спотыкалась, падая в снег. Подниматься становилось все труднее. В голове гудел какой-то белый шум, смешанный с навязчивым, трусливым шепотом: «Останься. Ляг и усни. Просто усни».

Но что-то внутри, какой-то последний, упрямый уголок души, отказывался сдаваться. «Нет! — рычала я сама на себя, с трудом поднимаясь с колен. — Иди!»

Я нашла на снегу почти прямую, крепкую ветку, толщиной с мою руку. Она стала моим посохом, моим третьей ногой, моим единственным спутником. Опираясь на нее, я могла делать хоть какие-то жалкие шаги вперед.

— Вот видишь, — хрипела я, обращаясь к пустоте, — Еще немного. Совсем чуть-чуть. Обещаю. Скоро дойдем.

Кому я обещала? Себе? Богу этого леса? Призраку Генриха? Не знаю. Но это слово — «скоро» — стало новой мантрой, заменявшей мне пищу и тепло.

В очередной раз, когда силы окончательно покинули меня, я рухнула на колени у старой, полузасыпанной снегом ели. Я сидела, тяжело дыша, и вдруг сквозь свист в ушах различила другой звук — отчаянный, тревожный. Неподалеку, за стеной колючего кустарника, слышалось яростное шуршание, резкие взмахи крыльев и тихое, хищное рычание.

Любопытство — или тот самый инстинкт, что заставил меня бежать от разбойников, — заставил меня подползти ближе. Я раздвинула покрытые инеем ветки, и дыхание мое застряло в горле.

На маленькой поляне, залитой багровым светом угасающего дня, разворачивалась драма. На снегу, беспомощно хлопая одним здоровым крылом, билась крупная сова с белоснежными перьями. А над ней, ловко уворачиваясь от ударов, танцевала рыжая лисица. Она была быстра, изящна и смертельно опасна. В следующий миг лиса сделала точный выпад, и ее острые зубы впились в основание крыла птицы. Раздался отчаянный, не птичий, а почти человеческий крик, и алая кровь яркими брызгами окрасила белый снег.

Я не думала. Во мне не было ни героизма, ни отваги. Во мне было только одно — слепая, ярая жалость. Жалость к этой птице, такой же беспомощной и обреченной, как и я. Мы были сестрами по несчастью в этом ледяном аду.

С рыком, которого я сама от себя не ожидала, я вскочила, сжимая в руке свою палку-посох. Я не целилась, не рассчитывала удар. Я просто изо всех сил, с ненавистью ко всему этому миру, ко льду, к голоду, к лисе, обрушила палку на ее рыжий бок.

Удар получился тупым и тяжелым. Лиса отлетела в сторону, жалобно взвизгнула, дернулась несколько раз и затихла, ее хищный огонек в глазах погас.

Я стояла, тяжело дыша, дрожа от выброса адреналина. Сова, вырвавшись, отползла от меня и снова попыталась взлететь, но ее второе крыло безжизненно волочилось по снегу, оставляя кровавый след. Она была обречена.

И тогда она повернула ко мне свою большую, лицевую часть головы. Ее огромные, круглые глаза, цвета жидкого золота, смотрели на меня не с благодарностью, а с бездонной, древней скорбью. Она понимала. Понимала, что я — еще одна угроза, больше и страшнее лисы. Она зажмурилась, плотно сомкнув веки, и замерла, поджав уцелевшие перья. Ее поза была криком о пощаде, молчаливой мольбой о быстром и милосердном конце. Она ждала, что я сейчас добью ее. Как добила лису.

Я стояла над ней, все еще сжимая в руке окровавленную палку, и смотрела на эту прекрасную, искалеченную птицу. Ее оперение было удивительным — белоснежным, как первый зимний снег, с темными, будто угольными пятнами. И этот окровавленный, перебитый комок, что когда-то было сильным крылом... Жалость, острая и пронзительная, сменила дикий гнев, и по щеке скатилась предательская слеза. Мне стало стыдно. Стыдно за свою ярость, за этот лес, за весь этот жестокий мир.

— Ты такая же бедная, как и я, — прошептала я, и мой голос прозвучал хрипло и неслышно в зимней тишине. — Такая же одинокая и никому не нужная.

Сова, услышав мой шепот, неверяще приоткрыла один огромный, янтарный глаз, а затем и второй. В них не было уже той готовности к смерти, лишь настороженное, животное любопытство. Она смотрела на сумасшедшую женщину, которая только что убила ее обидчика, а теперь плакала над ней.

Ноги окончательно подкосились, и я грузно опустилась на снег напротив нее, не в силах больше стоять. Усталость накатила такой тяжелой волной, что даже дышать было трудно.

— Не бойся, — сказала я, утирая лицо рукавом. — Я не убью тебя. Не для этого я тебя спасала. — Я горько усмехнулась. — Вот только толку-то от этого мало. Что ты можешь с перебитыми крыльями? Не я, так волк, или другая лиса... Хищников в этом лесу хватает.

Сова, словно поняв мои слова, опустила свою круглую голову, уткнув клюв в перья на груди. Она и сама это прекрасно понимала. Ее поза выражала такую безысходную скорбь, что у меня снова сжалось сердце.

Чтобы отвлечься, я стала осматривать поляну. И тут мой взгляд упал на темный комок, лежавший в нескольких шагах у старой ели. Я присмотрелась, и глаза неверяще расширились. Это был плащ. Не простой, а добротный, кожаный, с толстой подкладкой из теплого, серого меха. Он лежал на снегу, будто его кто-то сбросил с плеч, а вокруг — ни души.

— Эй! — слабо крикнула я, озираясь. — Где твой хозяин?

В ответ — лишь шелест ветвей. Сова, конечно, мне не ответила, лишь повернула голову почти на 180 градусов, следя за мной своими невероятными глазами.

Собрав остатки сил, я поднялась и подошла к плащу. Он был тяжелым, влажным от снега, но таким прочным и надежным на ощупь. Подняв его, я ахнула: из свертка выпал небольшой, в простом кожаном чехле нож, и кожаный же мешочек, туго набитый.

— Люди! — снова, уже громче, крикнула я в окружающую чащу. Голос мой безнадежно затерялся среди деревьев. — Ну и где вы все?!

Дрожащими от холода и волнения пальцами я развязала шнурок на мешочке. Внутри лежала горсть странных монет, знакомое по прочитанным книгам огниво с кремнем и трутом, и аккуратно свернутая, мягкая хлопковая рубашка.

Сердце екнуло. Это были не просто вещи — это была надежда. Шанс.

— Я так думаю, твой хозяин против не будет, — сказала я сове, доставая рубашку. — Если, конечно, он еще жив. А если нет... значит, это нам с тобой подарок судьбы.

Я подошла к птице, которая замерла, следя за моими действиями. Осторожно, медленно, я протянула к ней руку, ожидая, что она клюнет меня или отпрянет.

— Тихо, тихо, красавица, — бормотала я, пытаясь успокоить раненое животное. — Нужно перевязать крыло. Иначе не выживешь.

К моему величайшему удивлению, сова не сопротивлялась. Она лишь слегка вздрагивала, когда я осторожно расправляла сломанное крыло, стараясь не причинить ей еще больше боли. Я оторвала несколько длинных полос от рубашки и, насколько умела, зафиксировала крыло, стараясь обездвижить его. Она сидела смирно, и ее огромные, умные глаза были прикованы ко мне. В них читалось не животное отупение, а напряженная работа мысли, полное недоверие и робкая, зарождающаяся надежда. Она не верила, что я ей помогаю. А я, глядя на нее, и сама с трудом верила в то, что делаю. Но впервые за эти бесконечные дни у меня появилась цель. Я была не просто жертвой, бредущей навстречу смерти. Я была тем, кто может спасти.

Наконец-то я закончила свою неловкую, дрожащими руками работу. Последний узел на полоске ткани  был завязан. Сова, с перебинтованным и прижатым к боку крылом, сидела на снегу и смотрела на меня. Теперь сова была похожа на странного, пушистого и невероятно серьезного инвалида в нелепой самодельной повязке. Она сделала неуклюжий шаг вперед, переваливаясь на своих цепких, оперенных лапах, и снова уставилась на меня своими огромными, круглыми глазами-блюдцами. В их золотистой глубине читался один-единственный, безмолвный и отчаянный вопрос: «И что теперь?»

— Что теперь... — вслух, с горькой усмешкой, повторила я ее немую мысль, безнадежно озираясь по сторонам.

Лес безмолвствовал. Ни единой ветки не хрустнуло в чаще, ни один человеческий голос не отозвался на мои крики. Сумерки сгущались стремительно, как чернильная клякса на бумаге, окрашивая снег в глубокие, синие, почти фиолетовые тона. Воздух с каждой минутой становился все более колючим и морозным, он обжигал легкие при каждом вдохе. Холод, который я на время забыла, занятая спасением птицы, снова начал свое медленное, неумолимое наступление, подбираясь к самым костям.

Мой взгляд упал на темный комок плаща, валявшийся на снегу, потом перешел на сову.
— Ладно, — сдалась я, тяжело вздохнув. — Я потом у твоего хозяина прощения попрошу. Если, конечно, он когда-нибудь найдется.

Я наклонилась, подняла плащ и накинула его на свои иззябшие плечи. Он был невероятно тяжелым, но его тепло — настоящее, согревающее — было почти осязаемым. Грубая, продубленная кожа снаружи, густой, невероятно мягкий и плотный мех внутри... Я с наслаждением запахнула его, укутавшись с головой, как в кокон, и почувствовала, как мелкая, изматывающая дрожь в теле понемногу начинает утихать. От плаща исходил стойкий, въедливый запах — древесного дыма, промороженной хвои и чего-то еще, терпкого, пряного и неуловимого, что безошибочно определялось как чисто мужской шлейф. Было странно и немного неловко носить чужую вещь, так явно пахнущую незнакомым человеком, но выбора у меня не было.

— Ну, раз уж я взяла плащ, — сказала я, обращаясь к сове, как к единственному существу, способному меня выслушать, — То, наверное, меня простят и за все остальное. Терять-то мне, если честно, уже нечего.

Пришло время действовать, пока последние силы окончательно не покинули меня. Я с трудом, опираясь на стволы деревьев, насобирала охапку сухого хвороста под той самой елью, где нашла плащ. Дрожащими, почти нечувствительными от холода пальцами я вспомнила обрывки знаний из давно забытых книг о выживании. Огниво! Я достала его из кожаного мешочка. Несколько неудачных попыток, сыпались искры, и наконец-то, сердце заколотилось чаще, трут затлел оранжевой точкой. Я затаив дыхание, раздула крошечный огонек, подложила тонкие прутики, потом потолще... и вот уже весело затрещал, запылал небольшой, но такой живительный, такой долгожданный костер.

Сова, увидев огонь, насторожилась. Она постояла секунду, вытянув шею, а затем, смешно переваливаясь с лапы на лапу, как матрос на палубе во время качки, подошла поближе и устроилась в полуметре от пламени, поджав лапки. Она сидела неподвижно, и только ее огромные, бездонные глаза отражали пляшущие оранжевые блики, словно два миниатюрных зеркала.

Я грела у огня свои окоченевшие, побелевшие пальцы, и мой взгляд снова и снова, против моей воли, возвращался к рыжей туше лисы, лежавшей поодаль темным пятном на белом снегу. Мысль, которая сначала казалась кощунственной, отталкивающей, теперь представлялась единственно разумной и спасительной.

— Как ни крути, а это мясо, — тихо, больше убеждая себя, чем констатируя факт, произнесла я. — И нож, слава всем богам этого леса, тут есть.

Сжав в руке тот самый найденный нож с коротким, но прочным клинком, я подошла к лисе. Было страшно и до тошноты противно. Я никогда, ни разу в жизни, ничего подобного не делала. Но голод, острый и неумолимый, и древний инстинкт самосохранения оказались сильнее брезгливости и страха. Я сделала то, что должна была сделать, отключив мысли и стараясь действовать быстро и механически.

Спустя час на импровизированном вертеле, сделанном из очищенной ветки, над углями уже шипели, потрескивали и заманчиво подрумянивались куски свежего мяса. Запах был дразнящим, диким, первобытным. Я сняла один кусок, остудила его на снегу и бросила сове. Та, движением молнии, ловко поймала его клювом и начала рвать и проглатывать. Потом я попробовала сама. Мясо было жестким, с едким дымком и странным, непривычным привкусом дичи, но для меня, изголодавшейся до головокружения, оно показалось самой изысканной пищей богов.

Наевшись досыта, я посмотрела на остатки туши. Выбрасывать такое богатство в этом ледяном аду было бы верхом безумия. Я замотала оставшееся мясо в уцелевшие лоскуты хлопковой рубашки и, вырыв неглубокую ямку в снегу у самого ствола ели, надежно спрятала наш неприкосновенный запас.

И только тогда я позволила себе по-настоящему расслабиться. Я сидела, укутанная в чужой, но такой спасительный плащ, у своего собственного костра, с непривычно полным и спокойным желудком, а рядом со мной, свернувшись теплым пушистым комком, грелась спасенная мною птица. Впервые за эти долгие, бесконечные дни я чувствовала не всепоглощающую безысходность, а нечто иное. Не победу, нет. Но хрупкое, зыбкое, драгоценное перемирие с этим жестоким и безразличным миром.