Шаг из тьмы - читать бесплатно онлайн полную версию книги автора Остин Марс и Винни Фред (самиздат)

В её груди шёл снег.

За окном поднималось неприветливое осеннее солнце, просыпался шумный город, пересвистывались птицы, жизнь шла своим чередом, как шла вчера, как будет идти завтра.

А внутри госпожи Вероники, святой, Призванной, медленно падал всё тот же снег, который шёл незадолго до рассвета, прошлой ночью, когда господин министр сказал Барту отправить их «домой», и Барт отправил их во дворец Кан.

Этот медленный беззвучный снег всё падал и падал, покрывая серый гранит ещё более серыми каплями воды — для снега было рано, он не лежал на земле, он просто делал её противно влажной, чтобы к ней прилипали подошвы и отлипали с мерзким осенним звуком.

Ей казалось, огромный пустой дворец Кан поселился у неё внутри.

«Каменная яма со змеями.»

Как будто где-то на уровне пояса начинались серые плиты главной площади, по бокам тянулись казармы, чёрными провалами в другое измерение, в центре задиралась в небо неудобными ступенями лестница в три пролёта, по бокам от неё высокомерно хмурились драконы, справа загадочно темнел дворец-музей, а слева...

«Здесь я жил.»

Слева, под сердцем, теплилась слабая одинокая искра маленькой комнаты с единственной свечой.

И всё было закрыто. Каждая дверь была заперта на тяжёлый замок, и у законного хозяина не было ключа, зато ключ был у высокомерной стервы, которая владела информацией в большей степени, чем Вера.

«Здесь нет ничего твоего — ошибаешься.»

Это их мир. Высокомерных узкоглазых женщин в мехах, холодных мужчин, которые не считают этих женщин за людей, но всё равно обязаны с ними считаться.

«Мне нет там места.»

Дворец во дворце, окружённый стеной, самое холодное здание из всех.

«Мне туда нельзя, мне туда и не надо, обойдём это мрачное место.»

И они снова стояли на ступеньках, она смотрела на главные ворота, которые он дёрнул за кольцо, а они не открылись. Шпиль упирался под горло, дышать было тяжело, как будто огромный шипастый дворец не помещался внутри, стремясь впиться в рёбра угловыми башнями и проткнуть шею шпилем главных покоев.

«А за ними мёртвый сад с полузасохшими прудами и дохлыми рыбами.»

Фонтан золотой госпожи, который столетиями возили по всему континенту, и которому на новом месте не хватает напора, чтобы заиграть во всей красе. Сад камней, бесполезный, бесценный, очень тяжёлый и очень хрупкий хлам.

«Весь ваш дом — один огромный грёбаный сад камней. Я не хочу там жить.»

Она с усилием сфокусировала взгляд, посмотрела на лежащий на столе телефон и криво усмехнулась.

«Мне и не придётся, можно расслабиться.»

На экране был календарь, в календаре был график. И он чётко показывал то, что она уже и без него поняла — что-то в её организме сильно разладилось.

«Они должны были быть как раз в тот момент, когда я валялась с белой лихорадкой. Я же не могла их просто не заметить из-за болезни и связанных с ней глюков?»

За ней тогда ухаживала Эйнис, теоретически, можно было бы у неё спросить, чтобы знать точно...

Она вспомнила лицо блондинки, изучающей простыню у окна, закрыла глаза и медленно глубоко вдохнула.

«Я никогда у неё такое не спрошу.»

Эйнис забрала постельное бельё, а новое не принесла, кровать выглядела как ободранный скелет наивных вчерашних надежд, Вера глянула на неё один раз и вышла из комнаты, это было невыносимо.

Спать не хотелось. Она честно пыталась уснуть на диване, но стоило только закрыть глаза, как перед ними вставали до небес серые давящие стены мёртвого дворца, от этого становилось так холодно внутри, что она даже пыталась разжечь камин, но у неё ничего не получилось.

Она прорыдала над этим камином несколько часов, вопрошая боженьку, что должно случиться с опытным туристом для того, чтобы он не сумел развести огонь, бог не ответил.

«Просто его нет, а я Доку вру.»

Плакать пришлось под «куполом тишины», этот несчастный амулет покупался для того, чтобы не мешать спать министру Шену, а использовался для того, чтобы лезть в собственную спальню как вор, и чтобы никто не слышал, как она плачет.

«Он обещал слушать, как я дышу во сне, и если ему что-то не понравится, обещал нагрянуть и поучаствовать. А вот что-то фиг.»

Солнце поднялось к зениту, Веру тошнило от усталости и слёз, но мысль о сне вызывала страх и отвращение — она знала, что ей будет сниться, и не хотела в этот сон.

«Чем можно заняться в этом грёбаном мире без интернета?»

Взгляд остановился на аккуратно сложенном на диванчике свёртке из костюма юного министра Шена и пояса Двейна, который она украла.

«Их странные традиции пронизаны криминалом.»

Доверчивый парень даже не понял, что его обворовали.

Вера с усилием встала со стула и пошла к диванчику, опираясь на край стола — её не держали ноги. Во всём теле было чувство, что она больна, она понимала, что надо бы выпить горячего и прилечь, но когда пошла на кухню, то первым делом увидела в холодильнике остатки торта, закрыла его и ушла.

«Идеальное преступление, какая наивность.»

Они оба закрывали глаза на очевидные вещи, это преступление казалось идеальным только им двоим.

«Или мне одной?

Он же всё знал. Он не удивился, он не спорил с сестрой, он просто её проклинал за эти слова, а оспорил их только наедине со мной. Я не владею информацией, меня легко обмануть.»

В ушах пищало на высокой ноте, пояс Двейна в руках ощущался неприятным покалыванием на коже, как будто у неё была заоблачно высокая температура.

«Может, снять тот супер-амулет, вызывающий врача?»

Она представила, как доктор выпытывает у неё, что с ней такое случилось, что она никак не может лечь спать, лезет ей в голову своей магией, всё там перелопачивает и объясняет другому врачу — да ничего страшного, просто узнала, что бесплодна, и что Шен об этом знал, но ей не говорил, это пройдёт, поест-поспит, и будет как новая.

«Нет, плохая идея.»

Опять посмотрела на пояс. Тёмно-серая ткань оттенка «мокрый гранит главной площади дворца Кан», грубое плетение.

«Персики будут смотреться здесь как крик.»

Мысль о крике была соблазнительной, она вспоминала, как когда-то в горах они с друзьями залезли туда, где вокруг вообще ни души не было, и кто-то предложил поорать погромче, без зазрения совести, потому что это наконец-то то самое место, где ты точно никому не будешь мешать.

«Вот бы туда.»

Тёплый камень, бежево-жёлтый, приветливый, совсем не серый — благодать. И вокруг нормальные люди, и она здорова, полна сил и совершенно свободна.

«В своём мире я могла летать.»

Так сказала желтоволосая эльфийка, шагнула из окна и разбилась.

«Потому что это не твой мир, детка. В новом доме по-новому дышат.»

Она вдруг подумала, что бы сказала обо всей этой ситуации госпожа Виари.

«Надо у неё спросить.»

Но мысль о том, чтобы рассказать ей всё подчистую, тоже вызывала дискомфорт.

«Знаете, мы с ним иногда спим вместе. Нет, без секса, трахаться нам нельзя, у нас проклятие. Но вообще было бы неплохо, конечно, если удастся его снять, то мы будем, сто процентов. Жениться не будем, а трахаться — с удовольствием. Жениться, кстати, и не получится — его мама против, да, вот так. Но разрешения вместе спать мы у неё не спрашивали. Хотя вообще ему надо, конечно, жениться, а то он дом потеряет, мне-то пофиг, а ему этот склеп дорог как память. Так что ему нужен наследник, но я его не рожу, даже если мы сможем снять проклятие — я бесплодна. Но это не точно. Если я спрошу у его приёмной дочери, которая меня ненавидит, я узнаю, какая у меня задержка, но я не спрошу — у нас фиговые отношения. Если да, то задержка полтора месяца, если нет — то пара недель где-то. В принципе, не удивительно — с моим-то образом жизни и количеством стрессов, но вообще напрягает. На самом деле, я и детей-то не особо хочу, но когда меня искусственно ограничивают, тоже не люблю. Так что вот, такие дела. Что посоветуете?»

Она представляла глаза благовоспитанной старушки после таких слов, и хохотала до истерики, закрывая лицо руками и задыхаясь. Она не представляла, что с собой сделать, чтобы это прошло.

Пояс Двейна уже стал влажным от слёз и потных ладоней, она решила прекратить его мучить и уже вышить на нём несчастные персики. Выдвинула из-под дивана ящик с нитками, выбрала красивые яркие цвета, и приступила. За основу взяла фотографию, которая висела у неё на работе на стене, она так примелькалась, что память хранила мельчайшие детали, вышивать было легко. На удивление, руки прекрасно слушались, это внутри её штормило и швыряло от стены к стене, а снаружи всё было спокойно.

Занятие увлекло её и через время даже успокоило, пустой дворец в груди стал достаточно холодным и его замело снегом выше крыш, там просто было что-то неудобное и ледяное, но оно больше не было похоже на склеп, стало легче.

Персики получались румяные и блестящие, она не жалела ниток, укладывая стежки один к одному во много слоёв, в истерической жажде закрыть тёмную ткань так, чтобы её вообще не было видно, в итоге персики стали такими плотными и твёрдыми, что не гнулись, но выглядели прекрасно.

Вера закончила, когда солнце уже опускалось вниз, ей уже не было плохо, внутри была только безграничная усталость и желание впасть в спячку и никогда из неё не выходить, став частью вечной мерзлоты, как мамонт.

Она отрезала последнюю нитку, и в этот момент из портала кто-то вышел, она улыбалась поясу, и когда подняла голову, то продолжила улыбаться, просто так. У портала стоял Двейн, растерянный, немного мятый и сонный, он забыл поклониться, не поздоровался, Вера поджала губы и улыбнулась, втягивая голову в плечи, как нашкодившая маленькая девочка:

— Я слышала, ты пояс потерял?

— Да.

— А я нашла! На, — она протянула ему пояс одной рукой, второй пряча за спину иголку с ниткой.

Он подошёл и взял, стал рассматривать, как будто не мог в это поверить, удивлённо посмотрел на Веру, ожидая объяснений, она сделала большие честные глаза:

— Он уже был такой, когда я его нашла.

«Дзынь.»

Его брови поползли ещё выше, она вытаращилась ещё невиннее:

— Оно само!

«Дзынь.»

Двейн продолжал переводить взгляд с пояса на Веру, на лице было недоумение и лёгкое опасение, что он чего-то не понимает и его пытаются надуть. Наконец он собрался и тихо спросил:

— Чем я заслужил?

— Ты няшный, — довольно прищурилась Вера, он крепко зажмурился и на секунду улыбнулся, но когда открыл глаза, опять выглядел настороженно, медленно качнул головой:

— Я не понимаю.

— Мне хочется, чтобы ты был довольным и счастливым.

Он медленно качнул головой, молчаливо отвечая: «не верю».

Она перестала дурачиться и сказала чуть серьёзнее:

— Мне показалось, что ты вчера был грустным. Господин Всезнайка считает, что ты расстроился из-за того, что лечение затягивается.

— Оно затягивается, — кивнул Двейн, Вера улыбнулась с максимальным оптимизмом:

— Не переживай, Док у нас теперь чудотворец, он и посерьёзнее проблемы решал, с тобой точно справится.

— Было бы отлично, — напряжённо улыбнулся Двейн, опять посмотрел на пояс.

— Персики — символ здоровья, я решила попробовать, вдруг прокатит. А не прокатит — ничего страшного всё равно не случится, это просто вышивка.

— Спасибо, — он неуверенно улыбнулся, взял пояс чуть по-другому, стал рассматривать ещё внимательнее. На секунду поднял взгляд на Веру и смущённо сказал: — У вас очень хорошо получается. Все будут задавать вопросы.

— Правду всем говори, — отрывисто кивнула Вера, — говори: «Вера-святая-Призванная вышила, потому что я няшный».

Он на миг не сдержал улыбку, гораздо шире и непривычнее, чем всегда, еле заметно поклонился и развернулся уходить. Остановился и взялся за лоб:

— Забыл зачем пришёл. Я должен был сказать, что господин сегодня очень занят, до самого утра, у него большие планы. Если вам что-нибудь нужно, говорите мне. Вы хорошо себя чувствуете?

— А похоже, что плохо? — весело улыбнулась она, он опустил глаза, кивнул:

— Я пойду тогда. Вам принести ужин из столовой?

— Нет, у меня полно еды. Там, кстати, твой кусок торта лежит, подписанный, не ошибёшься. Приходи на чай после работы.

— Я не могу, пока господина нет, я должен быть на базе непрерывно. Но я его спрошу, когда он вернётся, спасибо. Госпожа, — он поклонился и ушёл, Вере показалось, что ему было тяжело говорить, как будто он и так держался слишком долго.

«Ему всё-таки больно.»

Его было так жалко, что на этом фоне она наконец перестала жалеть себя, немного успокоилась и решила всё-таки пойти спать, в надежде, что достаточно устала для того, чтобы не видеть снов.

Везде было холодно, она ещё немного полежала на диване, потом плюнула и пошла на кровать, одевшись и укрывшись одеялом без пододеяльника. Перина поглотила её и согрела, быстро отправив в прекрасный тёмный мир.

***

Она проснулась в темноте, совершенно бодрой, как будто и не засыпала. Сознание не перезагрузилось, она как будто бы даже додумывала ту мысль, на которой уснула. Пытаясь понять, что её разбудило, она старалась не шевелиться, в надежде снова уснуть, как только поймёт. И услышала шаги министра Шена в библиотеке. Он шелестел бумагами на столе, ходил по комнате, потом шаги стихли, как обрубленные телепортом, но она знала, что это не телепорт, это «купол тишины», он не хотел её будить.

Она не слышала его шагов, но чуяла приближение, как рыба боковой линией, как будто он отталкивал от себя пространство каждым шагом. Он шёл сюда.

«Сейчас зайдёт и ляжет рядом. И поймёт, что я не сплю. И скажет... что-нибудь очень простое и правильное. Пару слов, может, два, или вообще одно. Скажет... что-нибудь хорошее, и мне станет хорошо. Какую-нибудь новую информацию принесёт, что-то такое, что всё изменит. Обнимет меня...»

Шаги приблизились, дверь открылась, свет не зажёгся, хотя Вера помнила, что оставляла его в автоматическом режиме.

«Здесь есть возможность отключить свет во всей квартире, но мне он не рассказал, как это сделать.»

В комнате было ужасно тихо, она лежала неподвижно, вся обратившись в то загадочное осязание, которое позволяло уловить его шаги с другого края квартиры... он обошёл кровать и осторожно открыл шкаф.

Вера приоткрыла глаза, наблюдая, как министр перебирает цыньянские костюмы, он снял один вместе с вешалкой, закрыл шкаф, тихо вышел из комнаты, плотно закрыв за собой дверь. Ей казалось, она способна усилием воли остановить своё сердце, чтобы оно не мешало ей слушать.

В гостиной он задержался, похоже, отключив купол, там шелестела ткань, скрипели ботинки. Потом тихо закрылась дверь в библиотеку, и его шаги уже не скрываясь простучали к порталу. Всё.

Она медленно и плавно дотянулась до своих амулетов и тоже провернула купол. Села на кровати, дрожа от холода, встала и включила свет. Открыла шкаф, изучила ряд костюмов, отмечая, который пропал — чёрно-серый, не из «специальных», обычный повседневный костюм.

«Сестру убивать пошёл, что ли? Или с мамой разговаривать?»

В это хотелось верить, но что-то ей подсказывало, что ей все кругом врут, в том числе, она сама.

«Куда ещё можно пойти в этом костюме в... половине первого ночи?»

Она дотянулась до часов на тумбочке, потом сверилась с телефоном — да, полночь с четвертью.

В ту ночь, когда Эйнис выгнала его из дома, и он пришёл к Вере якобы поесть, она прекрасно понимала, что уж с его-то деньгами и положением он мог бы найти себе ресторан по вкусу и сделать его круглосуточным одним небрежным жестом, но они оба делали вид, что такой возможности нет, это было удобно и приятно.

«Если бы хотел, он бы не постеснялся меня разбудить. Значит, не хотел.»

Двейн сказал, что господин будет занят всю ночь.

«Поздновато для официальных визитов. Для неофициальных по работе — слишком большое внимание к своему внешнему виду. Куда он пошёл?»

Она подошла к шкафу, прикрыла глаза, пытаясь вызвать в памяти все многочисленные моменты, когда он его открывал — вот он правой рукой берётся за ручку правой дверцы, открывает, вторая створка открывается сама, и он опирается на неё левой рукой, и так стоит всё время, пока правой копается в вещах. На какой высоте? Где-то здесь...

Она поднялась на цыпочки и уткнулась носом в эту часть дверцы, медленно глубоко вдыхая — пахло сталью и вином, крепким, не тем, которое они пили на пляже.

«А сталью пахнет его ненормальная бритва. Он бреется левой рукой. Он брился перед тем, как туда идти. Куда — туда?»

Опустив глаза, она рассмотрела на полу чуть влажные следы — дождь на улице, он уже был там перед тем, как прийти сюда за одеждой.

Уткнувшись в эти следы как собака, она беззвучно пошла по ним в коридор, в гостиной зажёгся свет, она увидела на диване небрежно брошенную одежду — пиджак, рубашка, брюки.

«Здесь переоделся, а потом прямо отсюда — сразу туда. Куда?»

Она подошла к его вещам так осторожно, как будто они могли на неё броситься, внимательно осмотрела, не прикасаясь и не дыша, чтобы не смешивать впечатления. Чистые вещи. На правом рукаве пиджака еле заметные светлые полоски, как будто кто-то тронул его руку рукой, испачканной в муке. Кто-то с маленькой ладонью и тонкими пальцами.

Уткнувшись носом в эти полоски, она медленно глубоко вдохнула и задержала дыхание, закрыв глаза, чтобы запах побродил внутри и нашёл отклик в памяти. Но в памяти ничего не нашлось. Запах напоминал о восточных рядах, что-то отдалённое она чувствовала в магазине госпожи Виари и во втором магазине косметики, но точно угадать не смогла.

Сделав шаг ко второму рукаву, она обнюхала его тоже, уловив сильно разбавленный запахом дождя и лекарств аромат дешёвых наркотиков, которые обычно курили нищие студенты за гаражами, и никогда не курили мажоры в клубах. Рубашка этой дрянью не пахла, как будто министр просто прошёл через помещение, в котором стоял дым, но надолго там не задержался. Рубашка пахла мылом, и совершенно не пахла островом и шашлыками — он вымылся перед тем, как идти в загадочное «туда».

Брюки внизу были немного заляпаны мокрой пылью — где бы ни находилось загадочное «туда», до него нужно было дойти по улице. А чёрно-серый костюм был осенне-весенним, долго в нём по холоду не проходишь, значит «туда» близко.

Он туда пришёл в карнском костюме, договорился о встрече, пришёл переодеться и пошёл обратно уже весь красивый и традиционный. Куда?

Внутри неё одна половина сознания беззвучно орала одно-единственное грубое слово, а вторая половина пыталась апеллировать к презумпции невиновности и находить миллион совершенно логичных примеров того, куда можно пойти по работе среди ночи. А кто-то третий, циничный, холодный и совершенно спокойный, просто смотрел на этих двух дур и усмехался — ну-ну, продолжайте, мы же всё равно знаем, что это не имеет значения, всё кончится скоро, резко и навсегда. Чем раньше, тем лучше.

В итоге всех перекричала та половина, которая выступала адвокатом, Вера решила ей поверить и не накручивать себя по пустякам, вернулась в постель и мгновенно уснула.

***

Разбудила её сработавшая в телефоне напоминалка, «ДР Сокола, бухта». Вера отключила пищалку и опять зарылась в перину, вспоминая его прошлый день рождения, было весело.

«В этом году тоже будет весело, только без меня.»

После долгой внутренней борьбы с прокрастинацией, она всё-таки выбралась из постели и открыла шкаф — костюмы министра Шена висели ровно, не так, как он их оставил в прошлый раз, и занимали ровно столько же места, сколько раньше, как будто их никто и не трогал. Но тот костюм, который он забрал, обратно не вернулся, она помнила их все, они были похожи, но не идентичны.

Выйдя в гостиную, она увидела пустоту и чистоту, никакой разбросанной одежды, никаких следов на полу. В кухне были заметные следы деятельности — в холодильнике уменьшился торт, в раковине добавилось посуды, чайник был слегка тёплым. Она долила в него воды и включила, пошла в библиотеку.

На столе немного сдвинулись вещи, добавилась пачка бумаг, её ящик с вышивкой стоял под диванчиком не так, как она вчера поставила.

«Что он надеялся там найти?»

Она подошла, выдвинула его и открыла — внутри ничего не изменилось.

«Просто открыл, сверху посмотрел и обратно убрал? Зачем?»

Ответов не было, она махнула рукой и ушла в ванную, там ничего не изменилось — он знал, что шум воды в трубах слышно в спальне, поэтому наводил красоту в другом месте.

Вера тоже навела красоту, сделала себе чай и пошла за стол, продолжать разбирать развалины своей прошлой жизни.

Уже почти закончив, вдруг вспомнила, что это только сумка, а был ещё пакет, он в спальне лежит. Мрачно выругалась и сходила за ним, вывалила на стол пачку прокладок, тампоны, чулки, косметику, носки, мусорные пакеты, футболку и трусы, другие мелочи.

«Бесценные вещи, просто бес-цен-ные.»

Взяла новый лист бумаги и продолжила опись. И буквально через минуту в портал вошла тёмная фигура.

Ей хотелось, чтобы это был Двейн, чтобы она была обязана улыбаться и излучать оптимизм, но это был министр. Вера подняла голову от бумаг, он неуверенно поклонился у портала, внимательно изучая её лицо, как будто пытался прочитать мысли и угадать настроение. Она сама не могла понять, какое у неё сейчас настроение.

— Доброе утро. Отдохнули?

«Кот Василий, где ты был?»

— Доброе, — кивнула Вера, опустила глаза на свою писанину, не различая букв. Министр подошёл и сел напротив, с мягкой иронией поинтересовался:

— Финал не близок, как я понимаю?

Она смотрела в лист и медленно дышала, стараясь не вдыхать глубоко.

«Я мышей ловить ходил... Почему же ты в сметане?»

Он вонял другой женщиной. Эта удушливая вонь застревала в горле, перехватывая дыхание, как аммиачные пары, у неё дико заболела голова, то ли по старой памяти утечек аммиака на заводе, то ли от попыток одновременно дышать и не обонять.

— Финал близок, — с ледяным спокойствием кивнула она, мягким движением перекладывая пачку прокладок и придвигая тампоны.

— Это хорошо, — он наклонился ближе, опять окатив её волной запаха этой женщины, он был как желе, густой и вязкий, заполнивший всю комнату так, что не укрыться. — Помощь нужна? Можем поменяться местами и продолжить.

— Нет, не нужна.

«Да и была бы нужна — я бы не обратилась.»

— Что это такое? — он взял в руки пачку тампонов, преувеличенно внимательно рассматривая, заглянул Вере в глаза с секретной хитринкой во взгляде: — Что с этим делают?

— Показать? — она смотрела ему в глаза, чувствуя себя так, как будто смотрит в бинокль — видно хорошо, но на самом деле очень, очень далеко. В нём была какая-то новая, очень свежая слабость. Она чувствовала её опытным взглядом ювелира, который в любой конструкции сразу видит тонкое место, которое сломается, если немного надавить. Она смотрела на это место и отстранённо решала, давить или пока не надо.

Он открыл коробку, вытащил бумажку с инструкцией, преувеличенно внимательно вчитался, делая вид, что слегка смущён, как будто специально пытаясь развеселить Веру.

«Собака, которая нашкодила, и встречает хозяина у двери с максимально ласковым и беззаботным лицом. А у самой хвост поджат и ноги полусогнуты, ссытся, потому что знает, что хозяин сейчас зайдёт и всё увидит, и ластиться станет поздно, но до этого момента ещё есть немного времени, и очень хочется успеть сделать хоть что-нибудь, даже если это бессмысленно.»

У неё было ощущение, что он принёс её с собой.

Их в комнате было двое, но стоило опустить глаза, как за его спиной появлялась эта женщина, её было не видно, но её тонкие пальцы скользили по его спине снизу вверх, появлялись на плечах, пошло-алые ногти, белая кожа, мягкая хватка кошки, которая не удерживает, пока не начнёшь вырываться.

Она её почти видела, почти слышала её тихий смех, твёрдые решительные шаги. Женщина обошла комнату, скорее демонстрируя свой роскошный костюм, чем изучая интерьер, и теперь стояла за спиной министра, опираясь двумя руками на его плечи и уложив подбородок на его макушку, вся такая беленькая, гладкая, с узкими чёрными глазами и алыми губами, с килограммами украшений в волосах, в ушах, на пальцах, на запястьях.

«Господин королевский сын любит всё самое лучшее.»

Эта женщина выглядела дорого, не просто элитно, а эксклюзивно. Вера наконец отделила запах от ощущения и узнала его — она нюхала эти духи в лавке косметики, торговец показывал Вере всё, начиная с самого дорогого, эту крохотную баночку он принёс на бархатной подушке и подал двумя руками, как сокровище. Она не спрашивала, сколько стоят эти духи, они ей не понравились — слишком горькие, слишком сладкие, слишком густые и приторные. В них был свой особый шарм, заставляющий нюхать, морщиться, но всё равно нюхать ещё раз, пытаясь понять аромат до конца, дойти до дна его бесконечной глубины, но Вера остановилась раньше, чем полюбила его, сама себе сказав, что для таких духов ей нужно прибавить либо двадцать килограмм, либо тридцать лет, а лучше и то, и другое. Тогда она надела бы что-нибудь блестящее, уложила волосы крутыми волнами и украсила перьями, а потом накрасила губы и улыбалась бы только бокалу вина, зато с невероятной страстью, её бы все хотели, а она не хотела бы никого, и её бы ненавидели за это, а она бы этим упивалась.

И вот, женщина и духи нашли и полюбили друг друга, где-то под одеждой министра Шена.

Он отложил инструкцию к тампонам, сделал шутливо-ошарашенные глаза и сказал:

— Давайте следующий лот, а? Я пока к такому не готов.

Она чуть улыбнулась и придвинула ему мусорные пакеты.

«Упакуйте себя сами, сделайте одолжение.»

Он взял, снял бумагу, развернул и стал изучать на вид и на ощупь, спросил:

— Это что?

— Это то, что разумный и предусмотрительный человек на вашем месте сжёг бы, никому об этом не сказав.

Её голос звучал размеренно и прохладно, как чужой, она пыталась понять, кто за неё говорит. Это был не доверчивый адвокат, и не грубый прокурор, это была третья сила, новая и незнакомая, этот холодный голос появился в ней тогда, когда она открыла синюю коробку.

«Здравствуйте, черти из омута. Гейзер послужил вам лифтом.»

Она сама изумлялась, откуда в ней столько спокойствия и равнодушия.

Министр внимательно изучил мусорные пакеты и поднял глаза на Веру:

— Почему? Что это такое?

— Это полиэтилен, один из трёх главных убийц экологии моего мира.

— Почему?

— Потому что он не разлагается естественным путём.

«В отличие от вас.»

— В смысле? Он вечен? — он посмотрел на пакеты внимательнее, с долей уважения, Вера медленно кивнула с еле заметной циничной улыбочкой:

— Вечного нет. Но эта штука способна отравить жизнь вам, вашим детям и внукам, а сама при этом почти не измениться.

— Для чего это используют? — он стал рассматривать пакет внимательнее, Вера ответила:

— Упаковочный материал. Лёгкий, водо- и пыленепроницаемый, дешёвый в производстве.

— Это хорошо, — он придвинул к себе чистый лист, стал быстро писать. Вера положила свой карандаш и подпёрла подбородок ладонью, задумчиво глядя на министра Шена.

— Вы осознаёте, что от ваших действий прямо сейчас зависит будущее вашего мира? Любой ваш шаг имеет последствия, вы держите в руках историю, от ваших решений зависит, каким путём она пойдёт. Не совершайте ошибок, они дорого обойдутся всему вашему миру.

Тон был такой, как будто она отговаривала его заказывать невкусное блюдо в ресторане, но не особенно настойчиво, ей казалось, что уже ничто и никогда не будет иметь для неё значения.

Он дописал строку, поднял глаза и без улыбки спросил:

— Вера, вы в порядке?

— А что? — она улыбнулась холодной улыбкой фотомодели, которой за это платят, он помрачнел ещё сильнее:

— Вы хорошо себя чувствуете? Выглядите бледненько.

— Я могу работать.

«Это единственное, что я могу.»

Он нахмурился, она кивнула на бумаги:

— Давайте закончим, раньше доделаем — раньше пойдём каждый по своим делам.

Министр удивился, но ничего не сказал, его гниловатая слабость манила, как будто уговаривая — ударь, давай, я хочу сломаться.

«Рано. Страдай.»

— Ладно, — он потёр подбородок, взял карандаш, положил, размял пальцы, опять взял карандаш. Осмотрел стол, как будто забыл, о чём они говорили, схватил тампоны, поставил, они упали. Он опять поставил их, взял пакеты, — вы всерьёз считаете, что это может повредить целому миру?

— Вы мне не верите? — сладко улыбнулась она, — я давала поводы?

— Я пытаюсь понять, — он так вцепился в пакет, и так на него смотрел, как будто с ним и разговаривает.

— Вы мне не верите, — медленно констатировала Вера, с наигранной скорбью и укоризной. — Это потому, что вы никогда не видели свою планету со стороны, вы думаете, что она бесконечна, и вы никогда не сможете загадить её всю. Поверьте, сможете. Одной ошибки хватит. Она маленькая, она настолько крохотная и хрупкая, что её надо беречь даже от такой, казалось бы, ерунды. Потому что если вы её загадите, вы же и захлебнётесь в собственном мусоре. Она вас уничтожит.

В портал ворвалась Эйнис, растрёпанная, красная и настолько злая, что Вера ей почти завидовала, она уже не считала себя способной испытывать такие чистые и мощные эмоции.

— Вы охренели, блин?! — завопила Эйнис. Министр резко обернулся, побледнел и застыл, Эйнис ничего не заметила, её распирало от негодования. Она вся тряслась, неуверенный подбородок, влажные глаза, сжатые до белых костяшек пальцы, отодвигающие брезгливо подальше длинный чёрный волос. — Вам негде блин больше, кроме как в моей квартире?! Нахрена ты её ко мне притащил?! — она смотрела на министра, но тот окаменел и не реагировал, Эйнис впилась взглядом в Веру и заорала: — Что ты у меня забыла?!

Вера медленно улыбнулась, наконец решая, что идеальный момент настал.

— Эйнис, ты вроде агент, а такая невнимательная.

Блондинка растерялась, лицо перестало пылать огнём, глаза неуверенно стрельнули на министра Шена, но ответа там не нашли, она опять уставилась на Веру, Вера улыбнулась ещё холоднее:

— Этот волос не мой. Посмотри поближе и убедись, у нас общий только цвет. У меня мягкие волосы, тонкие и чуть вьющиеся, а этот волос прямой и жёсткий как леска, он принадлежал цыньянке, немолодой, но всё ещё красивой. И очень богатой.

Эйнис ахнула и застыла с раскрытым ртом, посмотрела на министра и заорала ещё истеричнее:

— Ты таскал ко мне эту шлюху?!

— Она не шлюха, — сухо процедил министр, Эйнис фыркнула и закатила глаза:

— Она спит с мужиками за деньги — кто она?!

— Это не так.

«Дзынь.»

Он напрягся ещё сильнее, Вера смотрела, как выступают вены на его шее, как ребрятся мышцы на скулах, и мечтала довести его таки до срыва, хотя бы раз, чтобы увидеть, как он теряет самообладание, пусть это будет позорная истерика, с криком и швырянием вещей, чтобы она могла запомнить всё до секунды и пересматривать в памяти как любимый клип, каждый раз, когда опять захочет им восхищаться.

Эйнис смотрела на министра долго, но похоже, он на неё не смотрел, она не дождалась реакции и повернулась к Вере, требовательным жестом указывая на волос и на министра:

— Ты так это и оставишь? Ничего не хочешь сказать?

Министр перестал дышать, Вера выдерживала паузу и прохладно улыбалась волосу в руке Эйнис. Наконец перевела взгляд к глазам блондинки и с издевательским смирением сказала:

— А кто я такая, чтобы предъявлять претензии? Я, дорогая моя, как и ты, чего-то требовать не имею права. И я это понимаю. А ты ведёшь себя то ли как ревнивая жена, то ли как сварливая тёща, это ужасно некультурно. Закругляйся и иди с миром, а? И мусор свой с собой забери, будь добра.

Эйнис демонстративно кинула волос на пол, осмотрела министра с ног до головы, облив океаном презрения, посмотрела на Веру как на полную идиотку, развернулась и ушла.

В комнате повисла такая тишина, как будто тут кто-то играл в русскую рулетку и проиграл.

Ещё тёплое тело оседало на пол, из дыры в виске вытекала кровь, а сделать уже ничего нельзя, остаётся только смотреть и молчать. И они молчали, втроём — напряжённый до состояния камня министр, истерично-безмятежная Вера, и любознательно-равнодушная цыньянская шлюха, она трогала труп носочком туфли, улыбаясь сама себе — из-за неё уже сдохло столько надежд, что её это давно не трогало, хотя всё ещё льстило.

Вера наблюдала эту картину, испытывая желание подойти и сделать контрольный выстрел, чтобы глупая надежда уже точно никогда не воскресла. А потом пригласить цыньянку куда-нибудь выпить и поговорить об искусстве, оставив министра в одиночестве разбираться с телом и мыть полы.

«Ломается там, где было тонко. Где тонко — там обязательно сломается.

Виноваты всегда двое. Один — это министр Шен. Второй — это тот, кто лежит на полу. Цыньянка не виновата, это её работа. А я?»

Кто-то циничный и бесконечно старый внутри неё с мрачной улыбкой качнул головой — нет, Вера, ты была хорошей девочкой, просто тебя окружают сволочи.

«Но я их выбираю.»

Этого ты не выбирала, он сам пришёл за тобой.

«Но я к нему вернулась, когда меня украли. Чёрт, надо было разворачивать коня в другую сторону.»

Министр медленно и беззвучно развернулся к столу, положил ладони перед собой.

Вера отодвинула пакеты и придвинула следующую коробку, будничным тоном сказала:

— Крем для тела. Состав читать?

— Вера, я должен объяснить...

— Ничего вы мне не должны, не трудитесь, — она отвинтила крышку, понюхала крем и завинтила обратно, отодвинула к пакетам и взяла следующую банку. — И я вам ничего не должна, мы взрослые свободные люди, и при всём желании друг другу ничего хорошего в жизни не дадим, это следовало понять раньше, но мы оба закрывали на это глаза.

— Это не так.

— Это дисквалификация по состоянию здоровья, — она взяла следующую банку, поставила их рядом, улыбнулась министру и пожала плечами: — Грустно, конечно, но это не худший повод покончить со всем этим клубком взаимного непонимания. Чем раньше мы с этим определимся, тем лучше.

— Вера, во-первых, то, что сказала вчера Йори, неправда...

«Дзынь.»

— ...во-вторых, то, что сказала Эйнис, не имеет значения.

«Дзынь.»

Он с ненавистью посмотрел на «часы истины», Вера взяла ещё одну банку, стала строить из них пирамидку, улыбнулась:

— Во-первых, то, что вы вчера хотели спросить, но постеснялись — да, у меня не было месячных в этом мире ни разу, хотя они должны были быть дважды. Во-вторых, то, что вы считаете поход к шлюхе вещью, «не имеющей значения», в очередной раз показывает, что между нашими культурами непреодолимая пропасть, мы никогда не договоримся, это безнадёжно.

— Она не шлюха, она ги-син.

— Это всё меняет?

— Да.

Вера положила на вершину пирамидки пакеты и карандаш, он качался от дыхания, но не падал. Она полюбовалась своим чувством равновесия и улыбнулась министру поверх карандаша:

— И это ещё один пункт в пользу пропасти.

— Вера, у меня ничего с ней не было, — он наконец поднял глаза...

«Дзынь.»

...и опустил.

Она рассмеялась, как будто он шутку выдал:

— Вы в шахматы играли? А, нет, в тактику! Да?

— Да, — с безнадёжным видом кивнул он, — она чемпионка страны по тактике.

Вера закрыла лицо руками и рассмеялась так, что скульптура равновесия на столе разъехалась и покатилась кусками во все стороны, он попытался сказать что-то ещё, она подняла ладони:

— Уходите, а?

— Вера, я ходил к ней просто поговорить! Ги-син не шлюхи, с ними общаются.

«Дзынь.»

— Это неточный прибор!

«Дзынь.»

Она смеялась, пытаясь поймать раскатывающиеся во все стороны банки и карандаши, качала головой:

— Серьёзно, уходите, пока вы себя окончательно не закопали.

— Вера, я о вас к ней ходил поговорить, потому что мне больше не с кем, в моей семье нет ни одной женщины, которая бы не ненавидела либо меня, либо вас, а у меня море вопросов, на которые может ответить только женщина.

Вера собрала все банки, подгребла их к себе, и прямо посмотрела на министра, он выдержал её взгляд секунды две, потом опустил глаза. Она перестала улыбаться и тихо спросила:

— И вы пошли задавать вопросы обо мне к шлюхе? Знаете, это отлично характеризует наши с вами отношения.

Он схватился за голову:

— Она не шлюха, чёрт, вы меня слышите или нет?!

— Я вас не слышу, — медленно ответила она, подняла ладони, как будто пытаясь отгородиться от его вранья и её запаха, — именно поэтому я прошу вас — идите, пока я не начала по вам стрелять. Что бы вы ни сказали, я сейчас не в состоянии вас услышать, простите, это выше моих сил. Поставьте себя на моё место — вы бы стали слушать?

Он молчал, сжимая пальцами край стола, смотрел на Верины руки, медленно переставляющие банки с косметикой. Она переплела пальцы и повторила, мягко и тихо:

— Вы стали бы слушать, если бы это была я?

— Мне сложно это представить, я в таких ситуациях не оказывался, — наконец ответил он, она широко улыбнулась и кивнула:

— Ничего, я расширю ваш опыт. Попозже. А сейчас вам лучше уйти.

Он на секунду поднял глаза, изучил её лицо, руки, осторожно сказал:

— Это плохая идея.

— У вас есть идея получше?

Он долго молчал, рассматривая вещи на столе, потом качнул головой и сгорбился:

— Нет.

Она фыркнула, тихо рассмеялась, подождала, когда он поднимет на неё глаза, заглянула в самую глубину и шепнула:

— Вы бы хоть переоделись.

— Я переоделся, — с досадой закрыл глаза он, — у Эйнис.

Вера рассмеялась, показала большие пальцы и кивнула:

— Тактика супер-ниндзя, стелс-технология, — припечатала ладони к столу, опёрлась на него и встала, развернулась к окну и стала его открывать, с усилием раскачивая новый тугой замок. Обернулась через плечо и с отвращением сказала: — Уходите, вы воняете.

Он встал и быстро пошёл к порталу. Остановился, внимательно изучая пол, долго искал, но ничего не нашёл, беззвучно выругался и подошёл к стене. Вера распахнула обе створки и стояла у окна, опираясь о подоконник, с улицы задувал холодный осенний ветер, прилетали капли мелкого дождя, а запах стоял в горле всё равно, как будто поселился там навсегда.

Министр развернулся к ней, Вера отстранённо его изучала и вспоминала о том, как много он для неё значил ещё вчера.

«Я так за него боялась, мне так хотелось его порадовать... Как отрезало. Как легко.»

Он чуть наклонил голову и сменил позу, Вере на секунду показалось, что он сейчас сядет на пол, как тогда Двейн, но он передумал и опять стал ровно. Ещё немного подумал и сделал движение поклониться, Вера цинично усмехнулась:

— Не надо.

Он поднял вопросительный взгляд, она качнула головой:

— Поклон — проявление уважения. Больше, чем враньё, я ненавижу только разочаровываться. Вы собрали комбо. Хватит мне врать, просто уходите.

Он не шевельнулся, она сама вышла из библиотеки и закрыла дверь.

Остановилась у окна, стала смотреть на город, от её дыхания на стекле проявились иероглифы, заставив сердце сжаться от боли.

«Господи, я тогда была так счастлива. Где были мои глаза? Чем были заняты мои мозги? Как я могла радоваться тому, что меня хочет прибрать к рукам человек, который пошёл обсуждать нашу ситуацию с проституткой и просить у неё совета?

Интересно, что он ей сказал? „Знаете, есть одна женщина, на которой я не могу жениться, потому что мамочка не разрешает, но я хотел бы с ней трахаться, или хотя бы иногда ходить к ней поесть и пожаловаться на жизнь, мне нравится, когда меня внимательно слушают и не перебивают. Она вчера узнала, что бесплодна, так что наши надежды превратиться в ячейку общества рухнули окончательно. Не то чтобы я это планировал, но она, похоже, надеялась. А теперь узнала, что ничего не получится. И я теперь думаю, как бы так извернуться, чтобы детей мне рожала жена, а эта дура продолжала меня кормить и не возникала. Есть идеи? Я заплачу.“

И красивая опытная мадам опускает руки на его плечи, мягко сжимая коготками, наклоняется к уху и шепчет: „Ситуация сложная... Мы обязательно обсудим её в подробностях, мой господин, но для начала вам нужно расслабиться“. Он закрывает глаза и ему хорошо. А потом платит и уходит, потому что с проститутками удобно — они просто делают свою работу, берут свои деньги и идут своей дорогой, это гораздо достойнее, чем морочить головы приличным девушкам.

Или он говорил не „достойнее“? Вылетело из головы...

Король говорил, что он любит блондинок. А министр потом говорил, что король плохо осведомлён. Король опять соврал.»

По стеклу стучал дождь, иероглифы проступали всё отчётливее, она подняла руку и провела пальцами сверху вниз, ощущая холод стекла, но не прикасаясь. Как будто-то что-то мешало.

«Он защитил эту надпись магически, что ли?»

Опять подняв руку, она тронула стекло в уголке — нет, всё получилось.

«Это у меня в голове, я не могу разрушить то, что он создал.»

Ещё раз попытавшись тронуть надпись, она смогла приблизиться почти вплотную, но всё равно не прикоснулась. Опять потянулась к надписи пальцем, рука дрожала, внезапно показалось, что она всё-таки случайно тронула иероглиф — её ошпарило страхом так, что сердце заколотилось как бешеное, она скорее отдёрнула руку и внимательно всмотрелась в то место, с облегчением понимая, что прикоснулась внутри следа от его пальца, там остался крохотный отпечаток, но форму он не нарушил.

«Надо купить распылитель и побрызгать это стекло моющим для посуды, чтобы всё сразу облезло, а я как бы и не прикасалась. Отличный план. Идеальное преступление.»

В библиотеке раздались шаги, тихий голос Двейна, настолько пронизанный напряжением и ужасом, что ей захотелось напоить его чаем и дать плед.

— Госпожа?

Она открыла дверь и улыбнулась:

— Привет. Что-то случилось?

Двейн был в цыньянском костюме с длинным халатом, подвязанным поясом с персиками, они смотрелись действительно как крик, жёлто-оранжевые с розовым боком, зелёные листики.

— Госпожа, я хотел... — он замялся, схватился за пояс, стал теребить его двумя руками, поймал себя на этом и отпустил. Вера подняла брови и мягко улыбнулась:

— Ты меня пугаешь.

Двейн собрался с силами, медленно глубоко вдохнул и посмотрел на неё прямо, как будто изучая для отчёта, она понимающе усмехнулась, он опустил глаза.

— Госпожа, я должен сказать, что завтра бал, вам нужно купить необходимые вещи, платье уже готово, осталось выбрать украшения, сумку, книжку, перчатки... — он замешкался, стал загибать пальцы, Вера улыбнулась:

— Туфли, веер и накладные ногти, я помню. Ты хочешь отправить меня на рынок?

— Да, — с облегчением выдохнул он.

— Сейчас?

— А когда вам удобно? — он опять поднял внимательный взгляд к её лицу, она пожала плечами:

— Давай через часик, я позавтракаю...

«Дзынь.»

— ...и соберусь.

— Хорошо, — он поклонился и опять стал смотреть на неё с ожиданием, она перестала улыбаться, понизила голос:

— Тебе лучше?

Он поморщился и отмахнулся, как будто говоря: «мне не до того», ещё раз поклонился и ушёл. А она посмотрела на часы и стала собираться.

***

Через час она стояла в библиотеке в карнском костюме, в котором ходила на рынок в прошлый раз. Двейн пришёл ещё более бледный и перепуганный, осмотрел её с ног до головы, поклонился и сказал:

— Вы готовы? — и тут же изобразил жестами, чтобы она сказала «нет», и показал пальцами шаги, уходящие на кухню. Она понимающе усмехнулась, но качнула головой:

— Да, готова. Идём?

Он сделал укоризненное лицо, помолчал, как будто собираясь с силами, посмотрел ей в глаза и тихо сказал:

— Что у вас случилось?

— У меня всё как обычно, — улыбнулась она.

«Я верю людям, а они меня разочаровывают — классика жизни.»

— Что здесь произошло, когда приходил господин?

— Вещи разбирали, — она кивнула на стол, на котором валялись в беспорядке банки и коробки, он их осмотрел, поднял вопросительный взгляд на Веру:

— И... что в этих вещах обнаружилось такого, после чего господин... сильно не в духе? — Она весело пожала плечами, он нахмурился: — Госпожа, это не шутки. Что здесь произошло?

Она осмотрела комнату, как будто сама сюда только что пришла, задумалась о том, что Двейн может дать ей какую-нибудь информацию, постепенно перестала улыбаться и сказала:

— Представь, что ты приходишь...

«...к своей девушке? Но я ему не девушка, он мне не предлагал отношений. И замуж не звал. И не обещал хранить верность. Мы даже не говорили о том, как себе представляют верность в его мире. По сути, он мне вообще ничего не обещал, только лапшу вешал о том, что когда-нибудь проклятие снимется и всё наладится. А перед этим честно рассказал, что хэппи-энда не получится по множеству причин. И никогда не говорил, что любит меня, это я ему зачем-то такое ляпнула, хренов психотерапевт.

Что конкретно меня разозлило? То, что он ходил ночью к шлюхе? То, что потом пришёл работать как ни в чём не бывало? А что, он должен был отчитаться: „Дорогая Вера, был у шлюхи, тяжёлый был день, напряжение надо как-то снимать, а с тобой сильно дорого выходит, так что я нашёл подешевле, сорян. Но сейчас я в порядке и опять весь твой, давай трудиться на благо Карна“? Это же его работа, он обязан сюда ходить и поддерживать со мной тёплые отношения. Если мы внезапно рассоримся и перестанем общаться, это может выйти боком всей стране, а эта страна для него не просто работодатель. Чёрт...»

Двейн продолжал смотреть на неё, она вздохнула и отмахнулась:

— Ладно, не представляй. Лучше расскажи мне, кто такая ги-син.

Он опустил глаза, резко залившись краской до корней волос, Вера тихо рассмеялась и подняла ладонь:

— Можешь не отвечать, я поняла. Идём.

Он не шевельнулся, нахмурился ещё сильнее, напряжённо спросил:

— А что здесь делала Эйнис?

— Господин ваш непогрешимый папик кое-что у неё забыл, а она принесла.

— Что?

— Волос какой-то женщины. Она думала, что мой.

Двейн округлил глаза, осмотрел комнату, как будто ожидал увидеть следы побоища, посмотрел на Веру, она пожала плечами всё с той же безумной улыбкой, которая не отлипала от неё с того момента, когда она ощутила тот самый запах.

— Эйнис... могла ошибиться, — попробовал Двейн, внимательно следя за её лицом, Вера усмехнулась и качнула головой:

— Она не ошиблась, я это поняла раньше, чем она пришла. Такие вещи трудно скрыть.

Он опять стал блуждать растерянным и перепуганным взглядом по комнате, напрягаясь всё сильнее, открывал рот, опять закрывал, как будто искал слова, но чем дольше искал, тем отчётливее понимал, что ситуация безвыходная, и его забросили в гущу боя без оружия и поддержки с воздуха.

Она смотрела на него, смиренно ожидая хоть какой-нибудь реакции, но он продолжал напряжённо думать, она расстегнула куртку и вздохнула:

— Мы идём или нет?

Он посмотрел на неё так, как будто у неё ног не было, а она собиралась куда-то идти. Отстранённый циник у неё внутри громко подумал, что Двейна эта ситуация подкосила сильнее, чем непосредственных участников. Он наконец собрался и осторожно сказал:

— Ги-син... в империи являются рабынями. А в Карне они просто по старой памяти так называются, они свободные люди, и могут вести дела как хотят, иногда они просто... общаются, играют в игры...

Вера мрачно усмехнулась и поморщилась, поднимая ладонь останавливающим жестом, покачала головой:

— Двейн, не надо. Хотя бы ты не позорься, пожалуйста, это отвратительно.

Он опустил голову, опять осмотрел комнату, остановившись на синей коробке, мрачно вздохнул с долей шутки:

— Я так понимаю, подарок вы не примете?

— Какой ты умный, — усмехнулась она, — пойдём, а? Мне жарко уже.

— Я сначала должен доложить о маршруте. Какие лавки вы хотите посетить?

— Мастера Валента, Анди и госпожи Виари. И мне надо ещё купить вещи для бала, я не знаю, где они продаются.

— Хорошо, я узнаю. Госпожа... — он поклонился, но не стал уходить, ещё раз осмотрел Веру и комнату, с видом загнанного животного, которое не теряет надежды: — Может быть, вы всё-таки выслушаете господина?

Она улыбнулась с шутливо-виноватым видом:

— Ты бы выслушал?

Он бросил короткий взгляд на «часы истины», Вера фыркнула, он заметил и с досадой сжал губы. Осторожно сказал:

— Я бы... попытался понять.

— Мне не нужно, я уже всё поняла, там... ничего сложного и нелогичного, скажем так. Если бы он не спалился, я бы даже не знала, и общались бы мы как раньше. На самом деле, я не удивлюсь, если это не первый раз, а я всё это время была просто не в курсе.

— Это не так, — с честными глазами выпрямился Двейн, Вера пожала плечами:

— Откуда тебе знать? Ты и про сегодня не знал.

— Вы тоже не можете знать точно, — сдал назад он, с таким напряжённым видом, как будто пятится по минному полю.

«Конечно, откуда мне что знать, у меня железный занавес по имени министр.»

— Может, вы всё-таки поговорите с господином? Я уверен, вы друг друга просто не поняли.

— Ты очень доверчивый, дружище, — усмехнулась она, посмотрела на его пояс: — Люди не такие хорошие, как нам хотелось бы.

— Но мы же банда? — смущённо улыбнулся он, она тоже впервые улыбнулась по-настоящему, качнула головой:

— Это значит, что если тебя будут бить, я за тебя заступлюсь. Всего лишь.

— И всё?

— Ага. Вешать лапшу на уши товарищу по банде чревато. В бандах иногда убивают. Иногда даже друг друга. Пойдём на рынок, а? Ты фиговый адвокат, если честно.

Он вроде бы улыбался, но выглядел таким несчастным, что ей было стыдно.

— Я доложу о маршруте и приду вас забрать, две минуты, — он поклонился и вышел в портал, вернулся ровно через две минуты, такой всклокоченный, как будто его там били, молча предложил ей руку и повёл в портал.

***

Во время телепортации она видела узкоглазую женщину в красном, запускающую длинные когти под её кожу на лице, это длилось и длилось, в конце концов позвали Дока и он дал ей ту вонючую соль, ещё и с собой отсыпал, ей пришлось повесить на шею пузырёк на цепочке, как какой-то кисейной барышне, это раздражало.

В коридорах им встретилось пол-отдела, на Веру смотрели как на чудовище из преисподней, но отводили глаза, стоило ей поймать взгляд.

«Такое ощущение, что они меня боятся. Что им уже наплели?»

Двейн делал вид, что ничего не происходит, но сам при этом выглядел так, как будто несёт бомбу со сломанным детонатором, Вера с ним больше не разговаривала. У выхода в «Чёрного Кота» он с виноватым видом протянул ей два амулета:

— Наденьте, пожалуйста.

— Опять? — мрачно усмехнулась она, он качнул головой:

— Это новые, они переработаны и усовершенствованы.

Вера смотрела в его глаза и молча не верила ни единому слову, он мялся и страдал, потом наконец завернулся в непробиваемые доспехи бессовестного долга и сказал:

— Если вы их не наденете, мы сейчас пойдём обратно, а вещи для бала вам купит Эйнис.

— Офигенная альтернатива, — медленно кивнула Вера, — мастер дипломатии. Главное, сказать об этом уже после портала, а не до. Да?

Он закрыл глаза и опустил голову, она взяла у него амулеты, надела и сама вышла за двери. Двейн догнал её и придержал за локоть, тихо сказал:

— Вы пойдёте сами, но группа будет рядом. Сначала по обычному маршруту к мастеру Валенту, потом к госпоже Ви А Ри, через ту арку, через которую шли в прошлый раз, потом к мастеру Ху Ан Ди. Когда выйдете от него, вас встретит Мартин и проводит к следующей лавке, подождите его у двери.

— Почему не ты?

— Я остаюсь на базе, — невесело улыбнулся Двейн, — мне ещё не разрешили бегать по крышам. Когда вернётесь, я встречу вас здесь и проведу через портал. Время у вас не ограничено, можете гулять сколько угодно и покупать что угодно. Если вам что-то понравится не по плану, то в открытых рядах можете задержаться, только в лавки не заходите без сопровождения, потом скажете Мартину, он пойдёт с вами куда захотите. В деньгах тоже... — он увидел на её лице ироничную ухмылочку, опустил глаза, вздохнул: — Ни в чём себе не отказывайте, в общем. Есть вопросы?

— Мы банда? — шёпотом поинтересовалась Вера, он улыбнулся:

— Конечно.

— Если бы ты был полностью здоров, ты бы пошёл бить того, кто меня обидел?

— С удовольствием, — печально улыбнулся он, — как только меня починят, я займусь этим в первую очередь.

— Удачи, — кивнула Вера, он качнул головой:

— Мартину пожелайте.

— Хорошо, — она мысленно благословила Мартина, попрощалась с Двейном и пошла через зал «Чёрного Кота» к выходу. Здесь столы были поменьше, чем во втором зале, и стояли в три ряда, а не в два, проходы были уже, часть столов была занята, её провожали взглядами, когда она проходила мимо, она чувствовала эти ощупывающие и оценивающие взгляды кожей.

«Действительно допилили амулеты, старые обрубали все ощущения напрочь.»

На улице шёл мелкий моросящий дождик, мужчины поднимали воротники, дамы кутались в шарфы и надвигали шляпы пониже, Вера решила, что тоже купит шляпу, уже было действительно холодно. Мокрые воробьи прятались под крышами, из многих труб поднимался дымок, пешеходов было мало, зато карет прибавилось, несколько раз Вера даже видела откровенно роскошные кареты ярких цветов, запряжённые гораздо большим количеством лошадей, чем необходимо.

«Богачи. Министр говорил, здесь каретами выпендриваются.»

Дорога до рынка заняла совсем мало времени, или ей так показалось из-за того, что мысли продолжали вертеться вокруг той отвратительной сцены, но ничего хорошего или обнадёживающего в ней не находилось ни со второго взгляда, ни с десятого — всё было безнадёжно прозрачно и ясно.

«Кому бы задать свои вопросы об отношениях? Ну конечно же, проститутке — она точно разбирается!»

Она даже не злилась, ей было просто дико обидно, и досадно, что потратила столько сил на этого человека. Он сам вообще как будто стёрся из памяти, она даже лица его толком не могла представить, вспоминались размытые фрагменты, неуверенные жесты, напряжённая шея, побелевшие пальцы.

«Как в аниме, когда человек прячет глаза, они исчезают, и на лице вообще нет черт, как будто их стёрли.»

Лавка мастера Валента встретила её запахом хвойной древесины, весёлым и новогодним, Вера была рада ощутить такой сильный запах.

«Надеюсь, он сотрёт из памяти духи ги-син.»

Напрасно — её память окатило этим запахом, они держались в голове так, как будто поселились там навечно.

«Интересно, не эти ли духи так ненавидит Эйнис, что Барт заколдовал на этот запах её косметику? Я бы не удивилась.»

У стойки толпилась очередь, молодая девушка и парень работали вдвоём, бойко показывая клиентам товар. Когда подошла очередь Веры, ей улыбнулась девушка:

— Добрый день, что вам показать?

— Я хочу поговорить с мастером Валентом.

— Он занят, ему что-нибудь передать?

— Передайте привет, — печально улыбнулась Вера и развернулась уходить, девушка спросила:

— От кого?

— От госпожи Вероники.

К ней развернулся весь магазин. Стихли все разговоры, руки замерли на середине жеста, как будто людей выключили. Вера смущённо улыбнулась публике, кивнула на прощание девушке и вышла из магазина.

На улице её никто не узнавал, она шла вдоль ряда, рассеянно рассматривая товары, ей ничего не хотелось. У поворота в цыньянский квартал она засмотрелась на вывеску мага Чен Ю Ми, подумала, и решила зайти.

Внутри была небольшая очередь, она стала в конец и дождалась, пока знакомый маг не обратит на неё внимание, поздоровалась и сказала:

— Я пару дней назад обещала зайти за сдачей, — маг прищурился, напряжённо всматриваясь в её лицо, узнал, но быстренько сделал вид, что не узнал, Вера добавила: — Телепортация, сто золотых. Я дала кошелёк и сказала, что за сдачей зайду попозже.

— Ни видель, — специально изображая акцент, затряс головой маг, — ни помнить, неть. Расьписька, можеть быть?

— Не было времени «распиську» писать, — понимающе усмехнулась Вера. — Ну кошелёк хотя бы верните, он мне нравился.

— Ни находить кошелька, — опять затряс головой маг, — неть, ни видель совсем.

— Ну «ни видель», так «ни видель», — пожала плечами Вера, — до свиданья.

Маг закивал, задавливая довольную крысиную улыбочку, Вера покачала головой и вышла. У входа её ждал Мартин, недовольный и мрачный, тихо сказал:

— Не делайте так больше.

— Хорошо.

— Всё в порядке?

— Ага.

— Не заходите в лавки не по плану, пожалуйста, не усложняйте нам работу.

— Хорошо, — она обошла его и пошла дальше, равнодушно рассматривая лавки и закусочные. Навстречу шла процессия из ярко одетой благородной девушки и десятка служанок с корзинами и коробками, Вера смотрела на них как на уличный театр, это было настолько дико и неправильно, что это не получалось воспринимать как настоящее — шёлк и мех, яркий макияж, трёхэтажная причёска и гора украшений, высокомерная рожица «вы все — пыль под моими ногами»... а следом служанки в бело-сером, сгорбленные от веса покупок, прячущие глаза.

«Они же одинаковые, они все люди, они все женщины... почему у них такая разная жизнь?»

Девушка заметила, что Вера на них смотрит, задрала нос ещё выше и демонстративно поправила толстенный браслет, Вера отвела глаза и стала рассматривать товары на прилавках. Процессия браслетоносной сменила курс.

Вера не сразу поняла, что происходит, но когда все торговцы и покупатели стали украдкой следить за действом, ей тоже пришлось обратить внимание — богатая девушка, которая раньше шла по правой стороне широкой улицы, резко оторвалась от рассматривания товаров и повела свой караван по самому центру улицы. Вера, совершенно случайно, шла именно там. На самом деле, она просто не собиралась ничего покупать, поэтому шла подальше от толп у прилавков, но теперь это внезапно стало принципиальным вопросом.

До лобового столкновения оставалось метра три, когда цыньянка остановилась, задрала нос выше лба и визгливо потребовала:

— Склони голову, плебейка!

Вера продолжала идти с той же прогулочной скоростью, щупая в кармане ключи и ощущая, как где-то внутри папин прокурор с предвкушающей улыбочкой наматывает цепь на кулак.

«Господи, дай мне повод, как же я хочу крови.»

Служанки стали потихоньку пятиться назад и в стороны, цыньянка немного побледнела, но нашла в себе силы взвизгнуть:

— Склонись! Ты знаешь, кто я?!

Вера подошла к ней вплотную, оказавшись выше на полголовы, заглянула в глаза и тихо рыкнула тем тоном, который использовала только для дрессировки собак и нерадивых подчинённых:

— Мне плевать, кто ты. Я святая, пошла вон с моей дороги.

Цыньянка приоткрыла рот и вытаращилась как рак, но осталась стоять на месте, то ли в ступоре, то ли всё ещё думая, что Вера ей уступит. Вера не шевелилась вообще, с некоторых пор в ней открылась такая бездна спокойствия и статичности, что она могла бы легко простоять весь день, просто глядя несчастной в глаза и излучая жажду её крови.

— Госпожа! — испуганный мужской голос, Вера не отреагировала, цыньянка повернулась к невысокому мужчине, одетому в цветное, хотя и не в шёлковое. Он непрестанно кланялся и задыхался, тараторя: — Госпожа, простите, госпожа... Нам пора, простите, извините, — он схватил цыньянку под локоть и почти силой утащил куда-то в сторону, на ходу кланяясь Вере и громко извиняясь перед ней и перед всей улицей. Вера молча пошла дальше с той же прогулочной скоростью, отстранённо пытаясь понять, ей жаль или всё равно. Не поняла.

Самокопание настолько её увлекло, что она прошла мимо лавки госпожи Виари, а когда поняла это, то постеснялась посреди дороги разворачиваться кругом, и решила сделать крюк, обойдя квартал. Цыньянские лавки и закусочные были так похожи друг на друга, что она не сразу поняла, что свернула на ту улицу, где раньше был «Большой красный Ухан», до того, как его перенесли на другую сторону дома. Эти воспоминания оказались внезапно приятными, она думала о том, что тогда злилась на людей и обвиняла их в предвзятости, а сейчас вспоминала ладошку Дэми в своей руке, и на душе становилось теплее.

Впереди показалась закусочная, в которой они пили чай и раскрашивали корабли, внутри началось странное оживление, из-под навеса выскочил толстый хозяин, просиял и резво поклонился до земли, вопя:

— Госпожа, как давно вас не было!

— Добрый день, — вежливо улыбнулась Вера, он затараторил:

— Госпожа, окажите честь! Малышка Хи Дэ Ми часто у нас бывает, рисовала два раза!

— Здорово, — кивнула Вера, качнула головой в ответ на приглашающий жест: — Я сегодня спешу, спасибо. Счастливо.

— Заходите обязательно! — орал он ей вслед, опять впечатляя весь ряд умением кланяться до земли при таком огромном пузе, Вера улыбалась.

«Малышка Хидэми популярна, надо же. Или Хи Дэми? Или Хи Дэ Ми? Док говорил, что цыньянские имена по-карнски пишутся слитно. Фамилия, интересно, входит в имя? Надо у него спросить.»

Ряд закончился, и она свернула вправо, надеясь, что правильно сориентировалась и теперь сможет выйти в нужном месте, здесь она ещё не бывала, но торговцы посматривали на неё так, как будто знали, кто она. Слева тянулись высокие заборы, один вдруг показался ей знакомым, она посмотрела внимательнее и узнала — храмовый квартал, белая стена с массивными серыми столбиками, дальше витые прутья забора вокруг парка.

В парке облетали жёлтые листья, пахло подсыхающими хризантемами, дрались в колючей проволоке облинявших роз какие-то мелкие птицы. А между прутьями вальяжно выходил на рынок мятый и грязный, но очень родной кот по имени Мохнатое Чудовище.

— Моша? — недоверчиво позвала Вера, кот обернулся с ещё большим недоверием:

— Мр?

— Это правда ты? — она подошла, кот с опаской принюхался, осмотрел её с головы до ног, заглянул в глаза, как будто хотел что-то сказать, но почему-то не мог, и ждал, пока она сама догадается.

— Привет, котяра, — шепнула Вера, подходя ближе, кот попятился обратно к прутьям, потом принюхался ещё раз, шагнул к Вере, потом передумал и вошёл в стену, практически на стыке стены храма и забора парка.

«Ой как интересно...»

Вера пошла за ним, тронула пальцами белую штукатурку стены, она была совершенно настоящей, влажной и твёрдой. Она провела по стене до стыка, штукатурка переходила в первый прут, дырки не было.

«Кот вошёл внизу.»

Она подошла ещё ближе и провела по стене носком туфли. И на стыке стены и забора носок провалился в пустоту, а за ним и вся Вера.

Сделав шаг для того, чтобы сохранить равновесие, она оказалась посередине широкого переулка между храмом и садом, кот сидел на ступеньках у заложенного входа и загадочно улыбался. Вера пошла к нему, улыбнулась богине, погладила кота:

— Моша, ты бесценен.

Он заурчал, она стала осматриваться — забор под два метра точно, а то и выше, гладкая стена не даст ни единой зацепки, даже Снежинка тогда поднималась наверх по столбику, а не по стене. Столбики были сложены из крупных камней, обтёсанных и пригнанных довольно плотно, но кошке швов между камнями хватило, чтобы зацепиться своими когтистыми пальцами.

«Мне не хватит.»

Она поднялась по ступенькам, осматривая резные ворота и полуколонны, оценила высоту стены, подумала, что если забираться отсюда, то можно схватиться за верх, подтянуться и заползти.

«Вряд ли у меня сейчас хватит на это силы.»

Она и в лучшие времена вряд ли смогла бы вытянуть свой вес таким образом, а тут вообще даже не перекладина, просто стена...

— Там наверху битое стекло.

Она вздрогнула и обернулась, к ней подходил мрачный и бледный министр Шен, в неброском карнском костюме, который обычно служил рабочей одеждой для «теней» на городских операциях.

Он подошёл к ступенькам, посмотрел на Веру, старательно избегая глаз, недовольно повторил:

— Вся стена сверху покрыта крупным битым стеклом, осколки наполовину погружены в бетон, держатся крепко. Это сделано специально, чтобы в храм не лазили через забор всякие любопытные.

Вера ещё раз осмотрела стену, понимая, почему Снежинка выбрала столбик — столбики сверху заканчивались низкой четырёхгранной пирамидой, её было видно снизу, там никакого стекла не было.

— Вы туда не попадёте, даже не думайте. Пойдёмте, вас ждёт госпожа Виари. Хотя я бы вам не рекомендовал её сейчас посещать.

«В гробу я видала ваши рекомендации.»

Вера погладила кота, почесала за ухом, опять нащупав там новую царапину, на том же месте, сочувственно поморщилась.

«Надо сделать ему ошейник.»

— Он грязный, — едва сдерживаясь, прошипел министр, Вера саркастично приподняла бровь, коротко посмотрела в глаза министру.

«Почище многих.»

Он отвернулся. Она с наслаждением чесала кота, кот щурил один глаз, вторым недоверчиво глядя на министра.

«Даже кот понимает, что ему нельзя доверять, мои мозги где были? Эх...»

В последний раз погладив Мошу, она развернулась в ту сторону, откуда пришла, прогулочным шагом пошла к выходу, не оборачиваясь и даже не прислушиваясь — ей было всё равно, идёт он за ней или нет.

Выйдя на рынок, она увидела за спиной белую стену, улыбнулась сама себе.

«Какой полезный оказался кот.»

Пошла к концу ряда, свернула вправо, потом ещё раз, и наконец нашла лавку «Красота и здоровье Сонг», её там уже ждали. Опрятный старичок в цветном костюме встал со ступенек и поклонился Вере:

— Госпожа Вероника, моя госпожа примет вас лично, магазин закрыт.

«Это значит, что я могу обращаться к ней на „вы“, какая радость.»

— Спасибо, — кивнула Вера, старичок открыл для неё двери, и закрыл за ней, она остановилась перед картиной с рекой и деревьями, вдруг задумавшись, как выглядела бы её картина.

«Семьи мужа нет, детей нет, одна гора и одна река, извилистая такая. Печаль.»

Из-за закрытой двери раздался голос госпожи Виари:

— Вероника? Входи, я тебя жду.

Вера открыла дверь и вошла. В магазине было светло и ярко, на полках добавилось баночек, на стойке сменилась композиция из веток и сухих листьев. Ширма за стойкой была отодвинута, в комнате за ширмой сидела на полу перед квадратным столиком госпожа Виари, в шёлковом костюме благородных оттенков оливы и слоновой кости, с замысловатой причёской, вся в золоте и белом нефрите, такая красивая в своём возрасте и на своём месте.

«А я пугало, господи... У меня нет одежды, которая на мне нормально сидит, нет приличных, сдержанных украшений. А то, что для меня нормально, у них тут будет восприниматься как что-то дикое из другого мира. Насколько же я здесь лишняя...»

— Здравствуй, Вероника, садись. Угощу тебя чаем, мне прислали из Маялу, у меня там приятельница живёт, древняя, как сам мир. На год старше меня, — старушка захихикала, Вера подошла и села на подушку напротив неё, поставив сумку на пол слева и расстегнув куртку. Госпожа Виари указала на короткий диванчик у стены: — Вон туда положи, не стесняйся. Это хороший чай, ты здесь надолго.

Вера улыбнулась и встала, сняла куртку, положила куда сказано, сумку убирать не стала — у неё там были дары-взятки.

Госпожа Виари смотрела на неё, ожидая, пока она усядется, Вера сложила руки на коленях, демонстрируя полное внимание, госпожа Виари кивнула, развела руки в стороны, чтобы приподнять рукава, и медленно потянулась к чайнику с балетным изяществом. Вера молча следила за её руками, проникаясь гармонией цвета и формы, движений и пауз — на столе стоял большой двухуровневый поднос с отверстиями, в которые уходила пролитая вода, на нём две маленькие чашки и крохотный чайник, в центре керамическая фигурка в виде двух уточек среди кувшинок и водяных лилий, всё в разных оттенках серого — тёплых, розоватых, тёмных, почти чёрных. В углу стола квадратная тарелка с красиво разложенным печеньем, рядом длинная узкая лодка с сухими лепестками белых роз, в дальнем углу — ещё одна тарелка, с какими-то квадратиками, похожими на карамель. Сочетание глянцево блестящей скатерти и матовой посуды отражалось в глянцевых рукавах и матовой коже, прозрачно-белом нефрите колец, белых кончиках ногтей. Всё было так красиво, что Вера погрузилось в этот танец пара и воды, омывающей бока чайника и крохотные чашки, но до сих пор не чувствовала запаха, как будто потеряла способность его чувствовать.

Хозяйка закончила прогревать посуду, взяла коробку с чаем и насыпала в чайник немного листьев бамбуковой лопаткой, стала добавлять воду, медленной тонкой струйкой, потом взяла чайник и такой же тонкой струйкой полила фигурки уточек. Там, где на них попадал чай, уточки меняли цвет на коричневый и ярко-жёлтый, яркие крылья и грудки на коричневом складывались в красивый узор, лилии тоже стали жёлтыми, углубление заполнилось чаем, и он забил маленькими гейзерами из каждой лилии, превратив всю композицию в чайный фонтан. Госпожа Виари остановилась, любуясь паром над утиным озером, взяла чайник по-другому и наконец налила чая в Верину чашку, потом в свою. Поставила чайник на место, взяла чашку, указала Вере на тарелки с печеньем и карамелью:

— Угощайся.

— Спасибо, — Вера взяла печенье, задумчиво глядя на розовые лепестки, спросила: — А это для чего?

— Для аромата.

— Я не чувствую, — шёпотом вздохнула Вера.

— Заболела?

— Наверное, — она отпила чая, он оказался совершенно безвкусным, но приятно горячим, в животе разлилось тепло, напомнив, что она с самого пикника ничего не ела.

«Наверное, и чувствую себя плохо из-за этого. Надо брать себя в руки и исправляться, мужчины приходят и уходят, а здоровье одно, его надо беречь.»

— Рассказывай, — улыбнулась госпожа Виари, отпивая из своей чашки и задерживая её у лица, — что тебя радует в последнее время?

— Я сегодня встретила очень хорошего кота, — серьёзно сказала Вера, — до этого мы встречались всего раз, но он меня узнал. И даже рассказал тайну.

— Действительно хороший кот, — кивнула хозяйка, — говорят, кошки — проводники духов.

Вера улыбнулась:

— А вас что радует?

— А у меня сегодня появился повод надеть мой любимый нефрит, — она полюбовалась кольцом, хитро улыбнулась Вере, — потому что у меня неожиданный, но приятный гость. — Вера отпила чая, пряча улыбку, хозяйка шепнула: — Признавайся, зачем ты хотела меня видеть?

— Подарков принесла, — Вера кивнула на свою сумку, госпожа Виари помолчала, отпила чая и осторожно сказала:

— Подарки иногда обходятся дороже, чем покупки, — и улыбнулась, сглаживая серьёзность своих слов, но Веру эта улыбка не обманула.

— Завтра бал. Потом будет аукцион, и после него у меня не останется ничего ценного для этого мира.

— Зато как ты станешь богата, — прищурилась старушка, Вера улыбнулась и махнула рукой:

— Деньги-дребеденьги... Информация может быть куда более ценной, чем вещи. И поэтому я хочу вам показать, что у меня есть — даже если вы ничего не возьмёте, вы можете почерпнуть идеи для оформления или какие-то удачные ходы.

— И что ты хочешь взамен?

— То же самое. Идеи для оформления, удачные ходы. Я очень мало знаю об этом мире, это связывает мне руки.

Госпожа Виари замолчала, поставила чашку, стала доливать чай. Вера тоже задумалась — как обычно, у неё было много вопросов, когда она сюда шла, но когда пришла, всё вылетело из головы.

— Спрашивай, — наконец кивнула хозяйка, Вера взяла чашку и спросила:

— Цыньянские имена пишутся по-карнски слитно?

— Да.

— А фамилия входит в имя? Хидэми — это одно слово?

— Смотря, в каких вы с ней отношениях, — широко улыбнулась госпожа Виари, как показалось Вере, с облегчением. Посмотрела на шкаф в углу комнаты, немного помрачнела и сказала: — Нужно писать... Но давай в другой раз, сегодня мои ноги совсем не хотят ходить.

— Скажите, что — я подам.

— Так не делается, — со смущённой улыбкой вздохнула госпожа Виари, — не предлагай женщине, которая не может ходить, что-то для неё принести — это могут делать только слуги, гость должен делать вид, что он ничего не замечает.

— Цыньянцы не любят демонстрировать травмы и болезни, я заметила.

— Никто не любит, Вероника, все хотят показывать себя сильными. А кто намеренно обнажает слабость — тот хочет ею воспользоваться, чтобы тебя разжалобить и что-то от тебя получить. Не верь таким людям. Особенно, мужчинам — они мастера изображать бессилие, чтобы женщины делали за них то, что они делать не хотят.

Вера понимающе улыбнулась, госпожа Виари понизила голос и шепнула:

— Приносил тебе боевые раны похвастаться? Наш общий знакомый, чьё имя презираемо и свято, как пёс лохматый и дух водопада. — Вера молчала и пила чай, старушка хихикала, вздохнула: — Женщины думают, что это знак доверия, а мужчины просто облегчают себе жизнь. И упрощают завоевание женщины.

— Так насколько близка мне должна быть Хидэми, чтобы правильно писаться? — улыбнулась Вера, её раздражало настойчивое сворачивание любой темы на министра Шена.

— Если ты с ней знакома лично, и она тебе улыбалась — можешь обращаться к ней без фамилии, просто Дэми. Потому что ты старше.

— А если не улыбалась?

— Тогда у вас официальные отношения, только полное имя. Если вы давние друзья, то ты можешь называть её Дэ-Ни, а она может тебя за это бить полотенцем, и вы можете смеяться, но так, чтобы никто не слышал.

Вера опустила чашку и уставилась на госпожу Виари круглыми глазами, та подняла на неё серьёзный взгляд, выдержала его две секунды и захихикала так, что её хотелось шлёпнуть полотенцем.

— Ещё вопросы?

— В вашем доме есть духи-хранители?

— Есть, — с гордостью улыбнулась хозяйка, отставила чашку и опять стала поливать уточек и добавлять чай.

— Расскажите легенду.

У госпожи Виари в руках дрогнул чайник, плеснув чай мимо уточки, она на секунду подняла взгляд на Веру, опустила и мягко улыбнулась:

— Я бы рассказала тебе всё, что знаю, если бы ты собиралась замуж за моего внука. Истории из семейных летописей рассказывают только членам семьи. Ну или тому, кого планируют им сделать, это один из самых романтичных способов предложить войти в семью — рассказать легенду. Мой отец в молодости усыновил сына своего погибшего друга, он был уже взрослым, но остался совсем один, это печальная участь. И отец пригласил его в гости, а вечером позвал на прогулку по дворцу, и на Аллее Духов рассказал легенду об одном из них, который мог бы стать его покровителем, если бы он был его сыном. Мальчик плакал. Я подглядывала, — старушка прищурилась от удовольствия, шепнула: — Я была нарушительницей, да-да. И буду нарушительницей прямо сейчас, потому что скажу тебе одну вещь, которую тебе больше никто не скажет, потому что это очень неприятно слышать, и ещё неприятнее говорить, — она помрачнела, отставила чайник, но чашку не взяла. Вера тоже поставила свою, атмосфера за секунду стала очень тяжёлой.

— Шеннон никогда на тебе не женится, Вероника. Он может быть уверен в обратном, он с самого детства думал, что может изменить мир, но одному человеку это не под силу, он ещё слишком молод, чтобы это понять, и поэтому бередит душу и тебе, и себе, питая её несбыточными мечтами. Для традиционного брака нужно благословение семьи, а он со своей семьёй в настолько ужасных отношениях, что я бы сказала, что он вообще никогда не женится. Но сейчас в мире и в Карне сложилась такая ситуация, что его матери крайне невыгодно оставаться без поддержки и защиты дома Кан, поэтому она благословит его брак, но только с девушкой, которую она выберет сама. С тобой — нет. Ни за что, ни при каких обстоятельствах, и дело ни в коем случае не в тебе — это полностью политический момент, от тебя здесь ничего не зависит. От него, кстати, тоже. Он думает по-другому, но он ошибается, здесь задействовано столько могущественных людей, что он против них — пылинка, и опять же, он думает по-другому, но он заблуждается. Единственный его выбор — это либо жениться на ком скажут, либо не жениться вообще и потерять дом. Но в этом случае, его просто убьют. Он мешает всем. Эта война готовилась сорок лет, влиятельные люди просчитывали комбинации и выбирали варианты, при которых всё совпадёт идеальным образом, чтобы цыньянцы вернулись домой, не потеряв своих связей и имущества. Георг 15й заварил кашу, которую был не в силах расхлебать, а потом умер, оставив своих детей над горькой чашей — и они не справились. Он был великим человеком, но он был таким же глупым самоуверенным юнцом, какой сейчас Шеннон — у него хватит сил перевернуть мир, но не хватит ума, чтобы понять, что перевёрнутый мир нежизнеспособен. Карнцы должны жить в Карне. Цыньянцы должны жить в империи. Кому-то там тяжело, но это их родина, там они родились, там проживут и будут похоронены, это закон мира, всему своё место. Ничего хорошего не случается, когда люди живут не на своей земле, чужая земля их не принимает, они страдают и мечтают вернуться, даже если по возвращении будут страдать ещё больше. Шеннон станет частью волны, которая вернёт цыньянцев на родину, или будет погребён под этой волной, третьего не будет. И тебе, как мудрой женщине, следовало бы мягко направить его мысли на правильную дорогу, иначе ты его потеряешь, а оставшись без его защиты, ты пойдёшь по кривой дорожке. Я желаю тебе добра, Вероника, и это единственная причина, почему я говорю тебе такие страшные вещи, кто-то должен тебе это сказать, или ты пострадаешь. Самый безопасный путь для вас — это покориться судьбе.

Она замолчала, взяла чашку, медленно выдохнула и отпила чая. Попыталась улыбнуться и сделать вид, что ничего не было:

— Ещё вопросы?

Вера смотрела на уточек, которые по мере остывания теряли цвет и становились безлико-серыми, сливаясь с лилиями и кувшинками.

— Кто такая ги-син?

Она подняла глаза, успела увидеть в глазах госпожи Виари бездну жалости и сочувствия, но женщина быстро взяла себя в руки и улыбнулась, опять принимаясь разливать чай:

— Ги-син — это человек искусства. Это сейчас аристократы в обязательном порядке изучают живопись, каллиграфию, музыку и стихосложение, нанимая для это профессиональных учителей, а в древние времена, когда аристократия только зарождалась, мудрецы искали пути совершенствования человеческого духа, чтобы сделать людей, принимающих решения за других, более мудрыми, спокойными и понимающими, развить в них жажду совершенства, понимание гармонии и стремление к познанию. И постепенно они пришли к выводу, что умение рисовать, красиво писать и понимать музыку и поэзию — это именно то, что делает человека лучше. Они стали искать людей, владеющих этими дарами в совершенстве, а в то дикое время, человек, который не работает и не сражается, воспринимался как лёгкая добыча. Странствующих бардов, поэтов и учёных стали брать в плен и вынуждать делиться искусством с наследниками владений. Пока отцы воевали, сохраняя и расширяя территории, их дети постигали тонкости искусства, проникаясь к учителям любовью и уважением. Прошло много времени, и каста людей искусства возвысилась над другими рабами, правители не хотели с ними расставаться, поэтому не давали им свободу, но и не хотели их обижать — поэтому давали им все блага, которых только может желать человек. Лучшие музыкальные инструменты, лучшие кисти и краски, красивые одежды, комфортные дома, расторопные слуги — у ги-син было всё, кроме свободы, но в такой ситуации она и не нужна, ведь так?

Госпожа Виари смотрела на Веру, как будто действительно ждала ответа, Вера молчала. Пауза затягивалась и Вера сказала:

— В Карне нет рабства.

Хозяйка невесело рассмеялась, качнула головой:

— Это на бумаге его нет. А в головах цыньянцев, которые много тысяч лет были рабами, оно есть, и оно никуда не денется просто от того, что король подписал бумагу. Людей покупали и будут покупать, пока будут желающие их продать — бедные родители, неспособные прокормить ребёнка, старики, неспособные выдать дочь замуж достойно. Это будет всегда, ничего с этим не сделать. А ги-син — счастливые люди, они куда более свободны, чем якобы вольные работники. Ги-син могут владеть имуществом, получать прибыль от своих предприятий, могут сами воспитывать своих детей, ни на кого не оглядываясь и не боясь, что их отберут. Лучше быть презираемой богатой ги-син, чем уважаемой женой нищего мужчины, поверь моему опыту.

— Почему ги-син — презираемые?

— Потому что они рабы, низшая каста.

— Но в Карне нет рабства.

Госпожа Виари вздохнула и отпила чая, посмотрела на Верину сумку:

— Показывай, что ты там принесла.

***

Из магазина Вера вышла с ощущением, что ей промыли мозги, как будто она два часа слушала лекцию от гуру сетевого маркетинга о том, что счастливым можно стать, только получив их персональную карту. От усталости и напряжения побаливала голова, сумка стала тяжелее — госпожа Виари ничего у неё не взяла, хотя внимательно изучила каждую банку и каждую мелочь из косметички. Вера предложила ей порисовать ручкой, старушка с удовольствием порисовала, добавила в её копилку ещё пару десятков иероглифов, а потом расщедрилась и одолжила книжку на цыньянском, с картинками, взяв с Веры обещание никому не показывать и обязательно вернуть, когда дочитает.

Расстались они вроде бы на доброжелательной ноте, но Вера всё равно спускалась по ступенькам с облегчением, обещая себе ещё долго здесь не появляться.

Следующим по плану шёл мастер Ху Анди, он ей в прошлый раз понравился, особенно своим ироничным отношением к приказам министра Шена. Его лавка располагалась практически в центре цыньянской части рынка, на пересечении самых широких улиц с самыми богатыми витринами, там всегда было просторно и немноголюдно — вип-статус продавцов и клиентов диктовал правила хорошего тона. Здесь цыньянки в золоте и мехах ходили без баулов и всего с одной-двумя служанками, но даже служанки были одеты в шёлк и задирали нос на высоту своего статуса. На Веру никто не обращал внимания. Она пару раз ловила на себе взгляды, но это были мужчины, и они сразу отворачивались.

Где-то за поворотом раздался металлический грохот копыт, свист и недовольные возгласы, Вера не понимала, что происходит, и шла себе спокойно, когда её схватили за локоть и с силой потянули от центра улицы к стене, укоризненно приговаривая:

— Понаехали дикие, ничего не знают, ходят как у себя дома.

Она обернулась, увидела молодого мужчину с зеленовато-синими глазами, утопающими в рыжеватой бороде и шапке, он смутился и схватился за грудь:

— Господи, простите, барышня, своих и не признал! Вот слепой, позор мне. Вы недавно в Оденсе?

— Да, — она улыбнулась, осмотрелась: — А что случилось?

— Гонец, — он кивнул в сторону дороги, из-за поворота выскочил всадник на огромном чёрном коне с сине-белым знаменем, развернулся, высекая жёлтые искры подковами, и унёсся куда-то в сторону центра города, звонко посвистывая и настёгивая коня.

Вера рот раскрыла от удивления, мужчина похлопал её плечу, улыбнулся:

— Никогда королевского гонца не видели? Они носятся как стрижи, только свист стоит, надо быть осторожнее. Им разрешено ездить по всем нелошадным улицам, так что берегитесь, только свист и топот слышите — сразу к стене, от греха. Хорошо?

— Да, — она продолжала смотреть ему вслед, хотя его уже было не видно, но перед глазами стояла картинка, как на фото — мускулистый чёрный конь, крупные копыта, особая форма черепа, легко узнаваемая... И дорогая сбруя, и красивое седло, и кожаная сумка у седла, и даже куртка — она это всё уже видела.

— Конь понравился? — довольно улыбнулся мужчина, Вера кивнула, сделала восхищённые глаза:

— На северного похож, из горной линии.

— Ух ты, глаз-алмаз! — рассмеялся бородач, закивал: — Это же почти и есть северные, Ларнский конезавод, кузница чемпионов. Этот, — он кивнул вслед гонцу, — вообще особенный, первая линия, прямые наследники Бесстрашного, их поставляют только королевскому двору, больше никому, их ни за какие деньги купить нельзя.

— А так хотелось, — шмыгнула носом Вера, мужчина рассмеялся, посмотрел на часы, виновато улыбнулся:

— Бежать надо.

— Счастливо, — кивнула Вера, он попрощался и ушёл. А она пошла к лавке Анди, пытаясь смоделировать в голове свой будущий разговор по этому поводу с... министром? Двейном? Королём? Она не знала, с кем это обсудить.

«Министр видел коня, и сразу понял, что это за конь, он даже знал команду, которой он обучен. То есть, он знал. А мне ничего не сказал. В который уже раз.»

С другой стороны, мало ли кто мог пользоваться услугами королевских гонцов, может быть, это просто название, типа как «королевская служба МЧС», а когда надо было, они послушались приказа совсем не короля.

«Нет, служба была дворцовая, а не королевская. Кто может отдать приказ королевскому гонцу? Кроме короля, конечно. Или не кроме?»

Этот мир опять подкидывал ей задачи, а информации для решения не подкидывал, а она даже с министром теперь не в тех отношениях, чтобы это обсуждать.

«Или в тех? Предупредил же он меня о стекле на стене храма. Хотя, он мог подойти просто для того, чтобы проконтролировать, что я на эту стену не полезу.»

Тупики, они окружали её со всех сторон, тупики и провалы, за которыми неизвестно что.

Наконец показалась лавка Анди, белые мраморные колонны, между ними стеклянные витрины от пола до потолка, по ту сторону яркий свет — роскошно, даже на этой улице таких витрин больше ни у кого не было. Она толкнула тяжёлую дверь и вошла, сразу погружаясь в мир эстетического наслаждения, здесь даже воздух пах горной прохладой хрусталя, подчёркнутой сладостью какой-то тёплой южной древесины, которую Вера вроде бы знала, но никак не могла вспомнить. Это ощущение чего-то родного и знакомого расслабляло, она с удовольствием дышала, молчала, смотрела вокруг — на витринах переливались с умом освещённые украшения, расставленные так, как будто тут либо мало украшений, либо море места — для каждого комплекта отдельная полка, вип-персоны любят простор, вип-украшения — тоже вип-персоны.

В зале кроме неё было две пары, молодая благородная цыньянка с мужчиной вдвое старше, и две женщины, одетые настолько богато, что если снять с них всё, можно открыть ещё один такой магазин. Анди плясал перед этими женщинами, размахивая руками и разливаясь соловьём, Вера не стала подходить, остановилась перед витриной с жемчугом, через время поймав себя на том, что изучает ассортимент конкурента, а не выбирает украшения себе. К ней подошёл узкоглазый парень в шёлковом костюме, дежурно улыбнулся:

— Вам что-нибудь показать?

Она подумала, что отрывать маэстро от зарабатывания денег, наверное, не стоит, и кивнула:

— Мне нужны украшения для бала, у меня будет белое платье.

Парень слегка обалдел, но справился с собой и опять растянул лицо в улыбке:

— Давайте посмотрим вот здесь, — он повёл рукой в нужном направлении, она пошла за ним и быстро скисла — здесь украшения были сильно попроще и подешевле.

«Парень определил мою платежеспособность по куртке, ясно.»

Продавец предлагал ей разные варианты, она поглядывала сквозь стеклянные перегородки на тот угол, где устраивал цирк Анди, и просто чтобы убить время, играла с парнем-консультантом, внимательно изучая то, что он ей показывал. Он сам через время втянулся и стал улыбаться ей без усилий, даже предложил оставить куртку на кушетке и примерить все те горы вещиц, которые она выбрала, у большого зеркала с четырьмя подвижными створками, позволяющими видеть себя со всех сторон.

Вера сняла шарф и случайно зацепила заколку, она перекосилась, пришлось снять и заколоть заново. В зеркале она увидела, как консультант за её спиной вытаращил глаза, медленно осматривая её волосы, она тоже посмотрела на них в одном из многочисленных отражений — быстро растут. В этом мире она вообще нравилась себе больше, чем в родном, в плане здоровья — ногти не слоились, хотя она их ничем не мазала, кожа не шелушилась, волосы блестели и росли как на дрожжах. Раньше ей было не до них, но сейчас, увидев своё отражение в восхищённых глазах незнакомого парня, она впервые сама на них посмотрела — у неё никогда не было настолько длинных волос, раньше она всегда стригла их до лопаток, как только они отрастали до пояса, с ними было слишком много мороки. А сейчас...

— Госпожа, я знаю, что вам подойдёт, я сейчас вернусь, не собирайте волосы! — парень убежал, она осталась стоять перед зеркалом и смотреть на себя, как будто давно не видела.

Как будто бы похудела. Или просто бледная. Белки глаз стали светлее — компьютера нет. Губы без помады — свою она не тратила, а местной так и не научилась пользоваться, то, что ей продали под видом помады, выглядело как медная книга с одной бумажной страницей, толстой и пропитанной красной краской, но на кисть эта краска не бралась, и Вера забросила странную покупку. Тени и карандаши здесь были похожи на те, что использовались в её мире, тушь ещё, похоже, не изобрели, но судя по довольному виду госпожи Виари, скоро это будет исправлено. Причёсок она давно не делала, ограничиваясь красивыми шпильками, но сегодня прикасаться к сундуку министра не хотелось, и она надела свою заколку, которую когда-то сама делала, серебро и искусственные рубины в этом мире не выглядели как что-то чужое.

Прибежал консультант, неся перед собой на подушке странную конструкцию из усыпанных хрусталём гребней и жемчужных нитей, двумя руками протянул Вере и поклонился:

— Примерьте.

— Что это?

— Это для волос, — он выпрямился, опять изучая отражение её спины в зеркале, Вера иронично улыбнулась:

— Ты уверен, что я это потяну?

— Просто примерьте, я хочу посмотреть, — он с трудом оторвал глаза от отражения и посмотрел на Веру: — Я хочу знать, как это смотрится, я пока не встречал женщины, которой бы это подошло по длине. Пожалуйста.

Она смущённо кивнула, пожала плечами:

— Я не знаю, как это надевать.

— Я надену, — он с готовностью закатал рукава, Вера развернулась к зеркалу, в одном из отражений находя тот угол, где Анди воспевал свой товар. Парень за спиной колдовал над её волосами, а она думала, почему он так удивлён — после двухметровой косищи госпожи Виари ей казалось, что в этом мире у всех цыньянок такие волосы. Но присмотревшись к тем дамам, которых очаровывал Анди, она поняла, что их многоэтажные причёски, по большей части, накладные — оттенок волос немного отличался.

Открылась входная дверь, тяжёлые стремительные шаги простучали от входа к их углу, Вера увидела в одном из зеркал мрачного и злого министра Шена в развевающемся чёрном цыньянском костюме, консультант что-то понял и резво отшагнул от неё на два метра одним движением, она обернулась как раз к тому моменту, когда министр проходил последний поворот перед углом с зеркалами, и ему навстречу выскочил Анди, толкнув плечом в грудь и втиснувшись в проход, опёрся о стойки с двух сторон и широко улыбнулся с независимым видом:

— Глава Кан, какая честь для моего скромного магазина!

— Отойди, — прошипел министр.

— Фу как невежливо, — улыбнулся Анди, — ты хотел, чтобы я подобрал госпоже нечто особенное? Я займусь этим сию секунду, но не раньше, чем ты покинешь помещение — здесь много хрупких вещей, прояви понимание.

— Я сейчас проявлю, и понимание, и всё остальное, — министр сверлил взглядом консультанта, который внимательно изучал блестящий мрамор пола, Анди улыбнулся ещё зубастее:

— Я тебя понял, и ты меня пойми — иди с миром, а? Всё будет хорошо, я позабочусь о госпоже.

Вера отвернулась к зеркалам, впервые глядя на себя, ей вдруг стало интересно, что же там парень наколдовал. Самые крупные гребни собирали волосы над висками, между ними тянулись нитки жемчуга и вставки из хрустальных цветов, чуть ниже гребни поменьше смыкались, собирая уже все волосы, под ними было ещё три этажа, всё переплеталось и сверкало, она никогда такого не видела, но признала, что красиво. Вдруг почувствовала обжигающий взгляд и поймала в отражении глаза министра Шена, он свои не отвёл, злой, возмущённый и даже вроде бы обиженный, она прохладно приподняла брови: «в чём дело, какие-то проблемы?»

Он отвернулся, посмотрел на Анди и прошипел:

— Ни в чём себя не ограничивай, — развернулся и стремительно вышел, Анди прижал ладонь к груди, кланяясь спине министра:

— Какое доверие, польщён-польщён! — развернулся к Вере и улыбнулся: — Госпожа Вероника, какая честь! Вы должны были меня позвать.

— Вы были заняты.

— Ради вас я бы освободился, — он подошёл к ней, по пути отвесив символический подзатыльник консультанту, стал вынимать из её волос гребни. Вера проследила за воспитанием подмастерья недоумевающим взглядом, подняла глаза на отражение Анди в зеркале, он усмехнулся и громко шепнул:

— Это неприлично, парень вёл себя слишком смело. Но он не знал, кто вы, он извиняется. Извинись.

— Извините, — медленно кивнул парень с интонацией: «Мне не сложно извиниться, хотя я всё равно прав, а вы — нет».

Вера ободряюще улыбнулась ему через зеркало, он посмотрел на Анди:

— А госпожа у нас..?

— Не твоё дело, — ласково улыбнулся Анди, — но знай, что у госпожи бесконечный кредит. Так что вот эту мелочь всю убирай.

— А мне понравилось, — изобразила тон маленькой вредины Вера, — я возьму.

— Нет, госпожа, простите, — рассмеялся Анди, аккуратно складывая гребни на подушку: — Вот это — ещё может быть, но вон то — ни в коем случае, глава Кан меня уничтожит, если я вам это продам. Пойдёмте во второй зал, в этом вам ловить нечего.

Он унёс подушку, Вера обернулась через плечо и беззвучно шепнула консультанту: «Отложи», он усмехнулся.