Shenanigans

Утреннее путешествие в офис сигнализирует о цвете дня: мимо каких окон проехал, в какое лицо ткнулся в людской толчее, какая собака мимо пробежала.
По этой причине мы ищем другой маршрут. Отличный от вчерашнего. Мы тщимся избежать. Повторений. Неприятностей. Опасностей. И еще… Нам кажется, что мы совсем не спали. А уже опять – бежать.
Но кофе меняет все. Запахом он убивает весь негатив безмозглой утренней кутерьмы. И есть бесценные фундаментальные полчаса, пока шеф-бестолочь или секредявка-дубина не брякнут какой-нибудь конструктивный вздор. Персонал начинает раздражаться, уходить в себя, слепо выполнять, увольняться, повышаться, понижаться, унижаться и возвышаться. То есть, в среднем, все меняется к худшему. И нормальный член общества должен выступить против такого. Но мы боимся. Мы боимся грязно послать шефа, метнуть в секредявку микроволновку с недоразогревшейся пиццей… Мы всего боимся. Мы слабаки. Нам пришлось бы трудно, окажись мы один на один с …
Так возникает депрессия. Хорошо, что вы уже давно разведены и ваше озверевшее от долбанутого дня лицо не увидит никто кроме Элен. Она все понимает и наливает ровно столько, чтобы хватило погасить ваш приобретенный негатив. Но секса не будет. Вы должны еще очень многое успеть, и Элен уходит, оставив бутылку, в надежде, что вы допьете, что позже придете и … Но это не ваш стиль. И вы, и она, вы оба это понимаете. И это делает честь обоим.
Закинув бутылку в холодильник, вы рассматриваете свое лицо в фото разных лет и шепчете губами подшофе: «Что ж ты… что ж ты…».
Так идёт день за днем, и это время мы называем нашей жизнью.
***   
- Пойми: никто не хочет связываться, и поэтому все соглашаются с тобой. Ты всех запугал. Кого-то придавил интеллектом, кого-то грубостью… И я  тобою недоволен, дружище, - вяло, но не тихо говорил Бро. Так его прозвали наши девочки. Имя «Борис» написали однажды с ошибкой. С тех пор и пошло. Сначала - «Броис», а потом прилипло «Бро».
- У меня заявление месяца два уже в сумке. Принести? – спросил я.
- Так будет лучше, - прошептал довольный Бро, изобразив на лице печаль.
- Неужели? – усмехнулся я.
Бро быстро подмахнул заявление и без отработки  отпустил меня на все четыре, рассчитав уже после обеда.
Для устройства парковщиком в Москва-сити (я решил поработать там, чтобы немного отдохнуть от рутины) мне понадобилось получить медкнижку, и пройдя всех врачей, я был встревожен сообщением хирурга: что-то не так с печенью. А через неделю узнал, что у меня рак.
Это сообщение я принял безэмоционально. Никто не понимает в первые часы, дни и даже недели, что обречен на 99 процентов. Один процент – это пресловутая борьба, которой ты будешь теперь заниматься. Бороться за жизнь. За жизнь, которая прошла, и прошла так быстро, что ты не успел сделать многое из того, о чем мечтал, что планировал, к чему был близок.
Я занялся примитивной и непрестижной работой с редким усердием. Физический труд всегда отвлекает от безотрадных мыслей. Шеф относился ко мне уважительно: из переводчиков в парковщики! Для него мое решение было подвигом. Я же считал эту работу очень психологичной, творческой, и вежливо, с душой, выполнял свои обязанности.
Но вскоре все пошло наперекосяк. Анна, одна из красивейших женщин среди тех, машины которых я принимал, не могла и представить, что парковщиком может работать мужчина с высшим образованием, и когда я помог ей с переводом пустяшной статейки, она прищурилась.
- Ты шпион? – улыбнулась она.
- Почти, - ответил я.
Ночью следующего дня, в выходной, я думал о ней. Она позвонила. Телефон узнала в конторе.
- Ты можешь сегодня… сейчас приехать? Я приготовила вкуснейшую еду! Мясное рагу и картофель, салаты… Можно выпить вина и поболтать, - едва слышно говорила она.
Я ехал в такси и размышлял: будь я здоров, со мной никогда не случилось бы такое. Прекрасная женщина заинтересовалась и приглашает на поздний ужин! Люди меняются и становятся привлекательными, когда знают, что обречены. Так господь, вероятно, расплачивается с ними за предстоящие мучения. Я улыбался и чувствовал, как омерзительная дрожь распространяется по всему телу. Печень. Смешно. Я сжимал зубы. Если не делал этого, рот начинало трясти, будто в страшный холод. Я боялся смерти. Хотя и не понимал в ней пока ровным счетом ничего.
В квартире Анны было сказочно. Освещение было устроено ее ушедшим мужем-рекламщиком, так, что свет падал на лица мягко. Мы оба были очень красивы. И наша любовь была сладка. Игривая Анна была весела, как ребенок. Но временами вдруг задумчиво смотрела, проникая в самую глубину мыслей. Она все чувствовала.
Интересно, что пока ты не знаешь, ты не тратишься на это. Это есть, и ты чувствуешь, но ты спокоен. Но стоит только объявить что-то вслух, и тебе конец. Я проходил через первые фазы понимания этого ужасного обстоятельства.
- Что-то не так? – спросила Анна однажды, когда мы лежали рядом. У меня задрожали губы, и зубы предательски застряслись, выдавая едва слышный стук.
- Все нормально, - постарался спокойно сказать я.
- Что? Что с тобой? – приподнялась на локте Анна.
Не в силах больше сдерживать предательскую дрожь, я встал и одел халат.
- Я  в душ и домой! Накопилось много дел! Увидимся послезавтра, Аннушка! – пробормотал я чужим голосом и удалился. Вытираясь, я осматривал тело. Абсолютно здоровое, тренированное тело пятидесятилетнего мужчины.
Боли прекратились. В следующие две недели, я напрочь забыл о болезни и снова начал курить и пить пиво. «Может быть пронесет?» - мелькнула мысль. Я рассмеялся. Люди не верят в скорую смерть. Люди неисправимы.

В один из выходных я пришел к Бро.
- Что-то не так? Ты чего такой? – испуганно вскрикнул Бро.
- Послушай, ты … прости меня! Cловом, извини! Я был черств! Но… сейчас не об этом, - сбивчиво заговорил я.
- Не понимаю, - протянул Бро.
- Мне нужны деньги.
- Зачем?
- Мне нужны деньги. Дай сотню.
- Что за хрень? Допустим – дам. Когда отдашь?
- Не знаю.
- Что опять такое? Не дам ни цента! Ты съехал с катушек! - по-отечески сухо сказал Бро, протягивая зажигалку.
- Черт с тобой! – пробормотал я, прикуривая. Потом резко встал и направился к двери.
- Да подожди ты! – догнал меня Бро. – Сядь!
Минут пять напарник прохаживался по кабинету, исподтишка поглядывая в мою сторону. Я отвлеченно пил сок. Он не выдержал и направился к сейфу.
“Просто откроет, посмотрит на пачки и вновь закроет, хренов жмот”, -  подумал я.
Как же я был удивлен, когда Бро, с десятью пачками в руках приблизился ко мне и решительно протянул деньги. Я молча взял дар. Бро сел напротив и изучающе посмотрел на меня.
- В чем прикол? – негромко спросил он.
- Объясню несколько позже, - тихо ответил я.
- Как всегда!
- Именно.

Барнаульский рейс всегда прост. Уставшие от Москвы, люди просто летят домой. Родной, знакомый. Город, в котором поломанный асфальт не вызывает ничего кроме ностальгии. По радио чешет какой-то локал, уверенный в том, что он классный парень. В клубах девы редкой красоты снимаются за приемлемую сумму, а по набережной гуляют пары лет семидесяти. Они любят этот город. Мимо них с матами проносятся байкеры, в которых идёт интенсивный процесс деления клеток. За байкерами проезжает автобус с туристами из Китая. Китаезы смотрят на Барнаул с удивлением. Обозревают. В Китае они такого не видели.
В аэропорту многие ждут багаж. За это время вы успеваете понять, что для женщины, которая летела рядом слова "Маккартни" и "мартини" - почти омофоны. После такого стресса вы не удивляетесь конским ценам на такси.
"Места тут знатные!" - говорит такси-драйвер предвкушая хруст ваших купюр. Банкомат не работает. Приходится отдать стодолларовую купюру. Но в последний момент мужик говорит, "Брат, поедешь обратно - отдашь!" И уезжает, бибикнув на прощанье. Это Россия, господа гламурные  долбоебы. Это Алтай. Вам этого сразу не понять. Примите ваш сраный допинг и после продолжите это чтение.
Я был крайне обескуражен тем, как все прошло. Пятьдесят шесть - это для среднего тинейджера скорее оплата пойла в евро нежели возраст человека. Когда мне было восемнадцать, я знал все аналоговое,  и преданалоговые шестидесятилетние индивидуумы у меня вызывали тревогу. Думаю, что моя цифровость сегодня в сравнении с дигитальностью мамафакеров-постдигитальщиков - смешна. Мы тычем в тач-дисплеи, набирая коды ожидаемого спасения, не понимая, что нам всем уже давно пришёл ****ец, и тела доживают такую разную для каждого, и такую одинаковую для всех, жизнь. Жизнь, в которой, конечно же, случился весь набор жданного и нежданного. Мы проходим мимо людей, которые нуждаются в помощи, но даём пидеру на чай. Мы готовы украсть миллион, но  осуждаем человека, готового украсть миллион. Мы - бессмысленное упрощенное доживающее бионечто. На нас тошно смотреть. Мы нелепы. Мы обречены.
С такими мыслями я шёл на встречу с Александром. Мои встречи с Александром есть встречи с параклитом друга, который жив, и мог бы явиться на встречу в форме своего существующего тела, однако, нам обоим это показалось бы банальным.
- Да, тебе нужно чаще бывать, конечно же,  - заключил Сашка после скромных приветствий и краткого обзора дел семей.
- Да, ну конечно, - вставил я, не раздумывая.
- Помнишь, у Ницше: "Лучший друг, вероятно, получит лучшую жену, ибо хороший брак покоится на таланте к дружбе". Стань её лучшим другом, и мукам конец! - промолвил параклит. Изображение замелькало, исчезло и вновь появилось.
- Не нуди, - тихо ответил я.
- Как все же ты агрессивен. Это хорошо. Ты молод. И довольно глуп, вместе с тем. Тебе нужно пойти к ней и сказать, что любишь. Иди сейчас, - Сашка замелькал и снова исчез на несколько секунд.
- Я прошу закрыть тему. Есть много других тем. У меня рак печени. Я хочу говорить о нашем, а не о неудачном, - я сделал глоток Кизлярского бренди, купленного в подвальном магазине на Пятницкой.
- Дай попробовать, - сказал Александр. Он сделал глоток и подегустировал напиток.
- Как тебе? - спросил я.
- Ерунда. Но ты пей. Это. Все это - не так уж и плохо, - уклончиво произнёс  параклит.
- Ты все таки очень сложен, чтобы просто встречаться в кафе. Прости. Я ухожу.
- Глупо.
- Ещё бы.
- Хорошо, что ты болен раком. Не представляю тебя старым.
- Спасибо. Пока.
- Пока.
Я нанял такси и отправился в Онгудай. Мы остановились на окраине Бийска, чтобы шофёр перекусил. Я решил отлить у сосны неподалёку от трассы, когда заметил парня, который бил девушку по лицу.
- Эй, брось это, - автоматически крикнул я.
Тот повернул голову, отпустил девушку и направился ко мне.
Владимир Николаевич всегда говорил: "Держать удар - больно. Поэтому стоны придётся убрать. Молчи."
Сначала мне показалось, что моя челюсть перестала существовать. Потом я увидел верхушки сосен и услышал шепот:"Лежи спокойно, дядечка!"
Я довольно долго поднимался, чем вызвал известный смешок, однако, все же предстал перед противником.
- А тебе жизнь не дорога! - засмеялся парень.
- Не дорога! - сказал я и двинулся на оскорбителя.
- Он вас убьёт! - прокричала девушка.
Мой спарринг-партнёр  хлопнул руками и динамично двинулся ко мне. Мне посчастливилось увернуться от прямого удара и, оказавшись внутри атаки, я провёл апперкот. Моя незначительная боксерская подготовка оказалась большой новостью для представителя местной мрази. Чувак ненадолго задумался.
- Кто ты, мужик? - спросил он,  пошатываясь после удара.
- Оставь её в покое! Пока не уйдёшь буду биться, - заявил я.
- Да забери ты эту тварь! Даром не нужна! - истерически прокричал гопник и в течение двадцати секунд исчез.
- Вы как? - спросил я.
- Нормально. А вы? - участливо отреагировала девушка.
- Все хорошо. Вам куда сейчас?
- Мне в Сростки.
- Я еду в Онгудай. Нам по пути. Поедемте. Прошу вас. Пожалуйста. М-м...
- Хорошо. Вам больно?
Мы остановились у аптеки и Катя обработала челюсть неизвестным раствором. Становилось
легче уже от того, что жидкость охлаждала поражённые места..
Катя зашла за ограду и направилась к двери дома.
- Пока! Заезжайте на обратном пути, - спокойно сказала она.
Я помахал рукой в ответ.

Прибыв в Онгудай, я достал из чехла свой скутер и решил сделать круг почета по центральной площади.
Для меня Онгудай несёт в себе  многое; я очень люблю эти места.
Я катился в классической стойке пушбайкера с подобранной в тормозе ногой, будто летел.
Народ хихикал или восхищенно охал, а я с воодушевлением набирал скорость.
По обыкновению, упиваясь собственной стильностью, я уставился на юную сексапильную фемину, которая, совершенно очевидно, была от меня без ума.  Я провожал её взглядом, когда неглубокая ямка в асфальте мгновенно нарушила планы представительского райда, и я грохнулся во весь рост,  развлекши  местных.
К слову сказать,  врождённая и приобретённая гуманность локалов позволила пройти мгновенную госпитализацию, и наутро Семён  Львович говорил мне: "Вы - на редкость крепкий и здоровый человек, Пол!" Он смотрел добрым ожидающим взглядом, свойственным провинциальным людям тонких профессий. Я протянул ему пять тысяч, которые тот философски принял, отмерив мне взгляд гаишника. "Вы - всего лишь человек, а пытаетесь решить задачи божественные. Гарцевать на скутере в центре Онгудая - опрометчиво и безнужно." На этих словах взгляд Семена Львовича как-то странно потух, но в следующее же мгновение воспламенился вежливостью, которая выдавала человека интеллигентного и независимого.
Я купил у местного этиста Фёдора Шнипперсона-младшего его восстановленный УАЗ, бросил самокат на заднее сиденье  и набрал свои первые сто километров в час. Через минуту сбавил скорость и ехал уже в режиме осмотра достопримечательностей. Слезы беспрерывно текли из уставших глаз, и я остановился.
- Почему?! Ну, почему?! - шептал я. Прекрасные горы молчали, спокойно, по-домашнему, разглядывая меня.   
Через десять минут пришло смс от Бро. "Где ты, и что с тобой?"- спрашивал он. Он тут же ещё и звонил.
- Я на берегу Катуни, плачу, - ответил я.
- Я могу чем-то помочь?
- Да ну чем ты можешь помочь? - вымолвил я, громко сморкаясь после регулярной слабости.
- Когда ты будешь?
- Не знаю.
- Вернёшься - позвони!
- Обязательно.
Такие друзья, как Бро, суровы, но весьма, одновременно, участливы. Его звонок явился таким участием, и я прибавил скорость.
- Какого хрена ты полез в парковщики, придурок?! Так бы ты до сих пор не знал ничего! И жил бы счастливо! - орал я себе, набирая скорость.
Тонкое тренированное красивое тело стояло на обочине, подняв руку.
- Подвезёте? - спросила девушка. Я утвердительно кивнул,  вытирая слезы.
Лишь только тронулись с места, начал болеть разбитый локоть, пульсировало колено, вернулась боль в челюстном ареале, почему-то принялось побаливать ахиллесово сухожилие правой ноги. Держа руль левой рукой, и наклоняясь вперёд, правой - я ощупывал тревожное место.
Спутница изредка посматривала взглядом средней богини, благодарно, с легкой полуироничной улыбкой. Такое поведение нехарактерно для местных, и было очевидным, что она - путешественник.
- Путешествуете? - спросил я.
- Да! - романтично произнесла фемина.
- Не боитесь одна?
- Совсем нет.
- Хорошо, хорошо! - произвёл я краткое претупейшее замечание. Она хохотнула. Мы переглянулись.
- Можно спросить?
- Конечно!
- Вы смеётесь над моей мужской тупостью?
- Нет же! Я смеюсь от счастья!
- Здорово!
- Вы первоклассный мужчина! Разве вам этого не говорят?
Риту проголодалась, и мы остановились у местечка Акташ.
- Почему ты плакал? Там на дороге, когда остановился? - спросила Риту, помешивая салат чопстиками.
- Челюсть болит. Подрался.
- Любишь драться?
- Терпеть не могу драки и насилие.
- Наверное, гопника встретил на пути?
- Ага!
- И все же, я думаю ты плакал не поэтому, - тихо сказала Риту.
- Много всего скопилось. Физическая и душевная боли.
- Ты смешной.
- В каком смысле?
- В самом хорошем.

Куда бы не заносила судьба, я завтракал, намазывая сливочное масло по девятьсот рублей кило на хлеб и ел с удовольствием. Нет более простого и вкусного завтрака, чем хлеб с маслом. И чашка ароматного кофе.
Даже овсянку приходится готовить.  А здесь сидишь, думаешь о хорошем и пожираешь вкуснейшую еду. Диетологи, идите на хрен. Просто намажьте масло на узбекскую лепешку и меняйте профессию. Шутка.
Джордж был не из тех, кто следит за талией и пил Балтику Семерку, закусывая бананами. 
“Чего ты застрял на Алтае? Приезжай в Дижон!” – нудел он. Вспомнив дружбу и согласившись с безнужностью оседлости в канцер-период, я засобирался в Дижон.
- Я хочу с тобой! – сказала Мария и смешно, на цыпочках,  добежала к моему довольно тренированному плечу.
- Конечно, конечно, - без паузы ответил я и забронировал два взрослых билета в столицу моды. Я  даже позвонил Джорджу, и тот от радости вызвался встретить и прокатить нас до Дижона в своем авто.
Мария нежно прижималась, обхватив меня левой рукой за шею. Она шептала слова любви, и ее дыхание согревало мое правое ухо.
Мария нравилась мужчинам, и причин для этого существовало видимо-невидимо, но главной были ее полные упругие ноги и гибкий тренированный стан. Приятная, едва заметная,  зовущая  женственная пышность, упругая молодость, спокойный характер и хорошее воспитание делали Марию самой узнаваемой и вожделенной оболочкой в районе. Женихи проходили мимо меня с ненавистным взглядом, а некоторые даже поджидали в тайге, чтобы убить. От этого легко было отказаться, зная, что есть Дижон, а в Дижоне – бродяга Джордж.
В Дижоне жила еще и моя знакомая, Амандин, и я набрал ее, когда Джордж принялся лихачить на трассе. “Вдруг перевернемся, так хоть поговорю с Амандин напоследок,” – тупил я почти вслух. Делать замечания Джорджу я отказывался, и Мария, воспользовавшись переводчиком, что-то сказала. Джордж  немедленно сбавил скорость, и мы прибыли  в Дижон в полтора раза позже, чем предполагал Джордж.
Амандин пришла на адрес Джорджа с конвертом и пакетиком. В конверте было разноцветное письмо с какими-то штучками, в пакете бутылка красного вина и сыр. Это было умилительно, потому что в Москве Амандин была всегда совсем другая, непохожая на себя теперешнюю. Я никогда не считал ее красивой, теперь же вдруг увидел определенно милые и очень привлекательные черты. Она стала более спортивной, повеселела. И кураж этот был именно в том смысле, в  котором девушки меняются, видя как день ото дня улучшается их тело.
Мы устали, и прошедшая апгрейд  Амандин начала приглашать к себе. Мы быстро согласились, поскольку там ждал обед, а готовят в их семье отменно.
Дижонскую горчицу я пробовал много раз и смело добавил ее в лазанью. В  следующие несколько секунд понял, что  это не дижонская, а русская горчица. Пока я вытирал слезы, Амандин рассказала, что дед любит русскую горчицу, к которой приучил его отец, которого к этой горчице приучили русские солдаты в конце Второй Мировой войны.   
Стояла осень. Потрясенный оплошностью за столом, выплюнув недожеванную баранину, я спустился на задний двор. Едва прохладный ветер конца сентября обдувал аккуратно сложенные в корзину фрукты. У моих ног неслышно возник шартрез. Я испугался.
- Ce de la chartreux  apparait  toujours dans la courе, quand une nouvelle personne у arrive. C’ est interessant. C'est tres interessant. Vous avez apercu comment il a apparu, autant inaudible? – услышал я голос сзади. Мсье Жарр улыбался.
- Я не говорю по-французски, мсье Жарр! Хоть то, что вы сказали сейчас, понял. Кот и вправду передвигается тихо, - сказал я по-английски.
Мы поболтали. Пришли остальные. Амандин с дедом показали дом и приглашали еще.  Кот шел сначала сзади, а потом вышел вперед и вел Амандин.
- Je suis suivie! – смеялась она.
Мы тепло попрощались.
На обратном пути Мария закапризничала. Это было неожиданно. Дом Джорджа был уже совсем рядом, когда я попросил остановить. Мы с Марией прошли остаток пути пешком, и она немного успокоилась. Я предложил выспаться. 
На следующий день к Джорджу приехали друзья, два художника. Один из них был неевропейского происхождения и носил имя “Амир”; второй был рубаха-парень Оливер Мур, чистый бритиш, такой же внешне простодушный, как и Джордж. Если Амир был предельно вежлив и, одновременно весьма впечатляюще отстранен, то Оливер сразу же по-приятельски принялся обсуждать всякую  всячину и тем самым создал непринужденность.
Со второго этажа по лестнице с вырезанными в постмодерне перилами спускалась Мария. Я оказался совсем рядом с Амиром и почувствовал, как тот сначала вздрогнул, а потом застыл. Температура его тела возросла настолько, что мне пришлось отойти в сторону. Я был одет в футболку и шорты, и получить ожог не входило в планы.
Потом все происходило довольно динамично, и утренняя история завершилась отъездом Марии и Амира в мастерскую, где он хотел показать ей свою работу.  Вероятно, Мария влюбилась в Амира.
Я абсолютно не трогал тему с оставшимися двумя британскими пацанами, и довольно гадко себя ощущал. Не выдержал и покинул гостиную, когда ни в чем не повинный Оливер брякнул, что “наконец, Амир нашел девушку по душе”.
Это было ужасно. Вечером того же дня ликующая парочка явилась на обед. Джордж, который знал, что мы с Марией близки, разделял веселье только наполовину. Оливер  потешал  Марию анекдотами, Амир же смуглыми пальчиками игриво ходил по ее бедру, изображая наступление в адрес лобка. Мария ловила его пальцы своей нежной рукой и потихоньку отодвигала их прочь от зовущего органа. Амир начинал экспансию снова, и она опять сладко защищалась.
Зачем женщины делают такое - никто не знает. Разве что в литературе девятнадцатого века можно найти десяток-другой пассажей вроде этого, когда позже случается громкое объяснение или дуэль, а может и суицид.
В осиротевшей литературе нашего периода такие отрывки вообще принято считать нормальным времяпрепровождением здоровых людей, которым чужды закомплексованность, верность, стыдливость и остальные рудименты безынтересного общества, которое за чертой.
Желая оставить свой уход из гостиной незамеченным, я изобразил визит в туалет. Встревоженный Джордж последовал за мной спустя пару минут и убедился в том, что я сбегаю.
- Я виноват, Пол! Не надо было приглашать  Амира! – сказал он.
- Ты ни в чем не виноват, Джордж! Последняя просьба – убедись в ее безопасности.
- Вообще-то, Амир – хороший человек, Пол! – тихо сказал Джордж.
- Ни секунды не сомневался в этом, дружище! – бодро ответил я.
Джордж помахал рукой. Я сел в такси. Доставка невест в Дижон. Смешно.

Я доехал до Меца, где с горя напился в баре, а потом, познакомившись с пограничниками, информированный и компетентный, добрался до Дюссельдорфа. Там, купив бутылку Гленморанджи,  прошелся на скромный джазовый концерт, где встретил старого друга-саксофониста, и уже в его обществе отправился в аэропорт.
Весь полет состоял из попыток рассмотреть облака через трещавшую по швам даму, которая была недовольна форматом сидений и сетовала на тесноту и малопривлекательные запахи.
В Шереметьево женщина с ребенком уронила коробочки, и я, против нежелания, помог их собрать. Пока я занимался актом помощи,  у меня стащили сумку, в которой были все доки, портмоне и смартфон. Добравшись до охраны, я убедил их срочно просмотреть запись, и выяснилось, что сумку подрезал паренек в серых  куртке и кепке. Он спешил на Аэроэкспресс. Я  рванул к Экспрессу. Опоздав на поезд, я вернулся и предупредил по связи охрану с той стороны, дал приметы, и выехал в Москву следующим рейсом. Придя в пункт охраны, увидел обидчика. Тот невозмутимо смотрел мне прямо в глаза.
- Рисковый бизнес, но я тебя понимаю, - сказал я.
- Ты, отец, умнее, чем я думал, - ухмыльнулся дилетант.
- Расскажи мне сколько сумок ты воруешь в день, и я не буду писать заявление, - шепнул я.
- Отъебись, мусор, - буркнул загрустивший воришка.
Я заказал такси и уехал в Санкт-Петербург. Выспался в Александрии, а потом бродил по берегам Мойки, куря доминиканскую сигару и вспоминая, как мы жили тут с мамой.  Когда выходил на Дворцовую набережную, вдруг почувствовал слабость, и через пару секунд упал прямо на мокрый асфальт. Чьи-то руки касались моей шеи и груди. Через пару часов я весело беседовал с молоденькой медсестрой Катей.
- Это тоже твое? – недоумевала она, когда я включал очередной опус.
- Да-а! – шептал я, надеясь на вечернюю встречу в столовой после отбоя.
Тонкая и, одновременно, доступная Катя, однако, зауважала меня настолько, что секс между нами по ее мнению был неуместен. А когда я принялся убеждать ее в том, что она – единственная, и что мы должны отдаться, вовсе исчезла, подменившись Любой. Та была замужем, имела голливудские формы и весила семьдесят килограммов. Она имела великолепный стан, плотное сложение,  весьма красивое умное лицо и поведение менеджера высшего звена.
Люба так же снисходительно и поглядывала бы на меня, если бы в первый же день я не поцеловал ее левое запястье во время процедур. Она на секунду замерла, а я приготовился к смерти. “Уж лучше пасть от руки разъяренной Любы, чем корчиться от рака печени”, - быстро подумал я.
В следующее мгновение теплая ладонь мадонны коснулась моей небритой щеки.
- Какой же ты все-таки хороший мужик, Паша! – шепнула Люба.
Мы разговаривали. Сорок лет, муж алкаш, секса нет, дети разъехались, одна…  И только работа как-то притемняет безнадёгу.
Я обнимал ее прекрасные плечи и первобытно тряс головой, пытаясь обозначить кивок согласия. Люба наливала еще по спирту, мы пробовали напиток, и я вновь брал приступом ее колени.
Дюжая Люба легким движением красивых атлетическиз рук возвращала меня на белый стул и, в который раз, рассматривала меня. Разглядывала, как страусенка, которого пока не знала: убьет и съест или будет откармливать, чтобы продать в зоопарк.   
Через несколько дней мне стало гораздо лучше, и девочки вышли меня провожать. Если Катя думала о высокой связи с креатором, то Люба просто дала бумажку с начертанными  на ней номерами: рабочим и домашним.
- Не теряйся, - только и сказала Афродита, в глазах которой были слезы.
***
В моем новом доме царил живой покой. Все дышало встречей. Я испытал такой бездонный кайф, что просто бухнулся в одежде и обуви на ковровое покрытие. Здесь было так чудесно, что я даже забыл о том, что стряслось со мной за эти дни. Через минуту сладкого забыться стал стягивать куртку и ботинки.
Вечером я предался чтению О’Генри. В середине “Космополита” услышал мужские голоса и вышел на террасу.
- Привет! Где Мария, Павлуха? – крикнул Иван, который шел позади.
- Ушла с турком, - только и сказал я.
- А ты, значит, вернулся? – с мерзким смешком рыкнул малознакомый амбал.
- Иван, заходи, - сказал я, не обращая внимания на хамство.
Иван послушно по-солдатски протопал в дом, и я встал в дверях, опустив голову, уставившись в светлокоричневый настил.
- Хочешь, я тебя разотру? – спросил медведь.
- Нет, и никто этого не хочет, - с дрожью в голосе ответил я.
- Ссышь?
- Немного. А ты?
- Кого? Тебя?
- А-а, так ты только на тех, кто слабее нападаешь? Ясно. А если у меня на тебя управа есть? Что тогда?
- А тогда и поговорим! А теперь пшел с дороги.
- Это мой дом, мужик. А в кустах друг в винтовкой сидит. Мало ли какая мразь... Вот и дежурим. Ты меня услышал? Жить хочешь?
Амбал неуверенно покосился в сторону тайги.
- Друг? С винтовкой? А-ха-ха!
- А че ты ржешь? Вон и костерок шашлыком дымит.
- Чет не видно дыма-то. Где это там костерок?
Медведь снова поглядел в сторону тайги. Я пнул ему в яйца и два раза пробил челюсть снизу. Тот охнул и, скрестив руки,  припал на колени. Я столкнул здоровяка с террасы на газон и вылил ведро воды на его глупую голову.
- Как тебя зовут? - спросил я.
- Э-х-э, - проговорил поверженный.
- Слушай сюда. Ты - сраный гопник, деревенский люмпен. Ты - трусливая жестокая тварь, которая хотела оскорбить меня. Я тебя презираю, и если ты не уберешься сию минуту от моего дома, я иду за оружием и начинаю тебя отстреливать, как бешенную, на хрен, мразь. Как последнего дешевого пса! Ты меня понял, мамонт?
Тот не отвечал, пытаясь хоть как-то выказать “героизм” и компенсировать так внезапно исчезнувшее преимущество. Шепотом произносил что-то вроде “Ну все, ****ец тебе теперь!”
Я ушел в дом не прощаясь.

Иван молчал. Он запивал самогонку  пивом “Порт-Артур” и все больше становился похожим на известный порт-артуровский хребет. Неприветливый, страшный. Уважение ко мне смешивалось в нем с сопливыми слезами по ушедшей сестре и, одновременно, c ненавистью к увезшему ее из села.
- Могла бы тебе детишек нарожать, - с укоризной произнес Иван.
Я промолчал, поскольку был уверен, что Мария именно этим и собиралась заниматься, но вовсе не здесь и не со мной.
Портер грел жилы.
- Кто тот мужик хамоватый?
- Да так, Петька. Местный хулиган. Тебя за Машу побить хотел. Парни его подначили. Маша, она такая. Всех прогнала. Она такая…
Иван еще что-то мямлил когда добрался до дивана у телевизора и без памяти бухнулся на черную кожу. От носков заснувшего пошел здоровый мужской аромат. Я накрыл его ступни пледом и отправился наверх. 
Мне приснилась мама. Она подносила струганые доски, а я закладывал их в кровлю. Шел ремонт крыши. Мама разговаривала спокойно, деловито. Где-то спрашивала, а где-то советовала. Я отвечал почти сразу, потом еще что-то говорил. Наши голоса звучали на фоне негромкого чириканья птиц. Чуть позже она могла произнести некую критику того, что я делал, или, напротив, похвалить.  Это был теплый и здоровый сон. Семейное сотрудничество. Любовь. Счастье.
Я проснулся в прекрасном настроении и пошел на кухню. Начал делать кофе и варить овсянку. На вкусный запах подтянулся Иван.
- Че, она совсем ушла, что ли, дудора? – спросил он глухо.
- Не знаю.
- А че за турок?
- Амир какой-то.
- Имя красивое. Молодой?
- Лет тридцать.
- А занимается чем?
- Художник.
- Известный?
- Нет.
- Плохо. Сам че думаешь?
- Уеду я, Иван.
- Крепко обидела тебя видать Мария-то, - с тревогой сказал Иван.
- Крепко любила, крепко и обидела. Позавтракаем - отвези в Барнаул. В Москву полечу, - ответил я, накладывая овсянку в тарелки.
- Дом на кого?
- На тебя.
- Жаль, что уезжаешь.
- Не о чем жалеть, Иван.
Мы чокнулись кружками с ароматным кофе, вкусно поели, а через сорок минут Иван в УАЗе вез меня по Чуйскому тракту.
- Вся в мать. Вся в мать. Та тоже влюбчивая была. И жесткость в ней была нехилая, - негромко говорил Иван.
- Вернется - не ругай, - попросил я.
Иван не ответил.