Шестая печать

или незавидная доля хитроумного мотылька Ицму из Гатаи 

«…и порой идеи, выжатые досуха миллион лет назад, возвращаются к жизни модифицированными под нужды вот таких вот неуклюжих засранцев»

Джон Майкл Харрисон, «Свет»

Пролог

В небольшом городке под названием Гатаи, – находится он у самой границы великого Шаварона, – на ратушной площади, почти у порога свежеотстроенного храма брата Солнце, переминался с ноги на ногу ночной караульный. Пришлый, конечно, с юга, из гвардейцев, он то и дело замирал, прислушиваясь, и ежился от налетающих из лесу порывов холодного ветра.

Раздался тихий тревожный свист. Караульный резко обернулся, но вряд ли понял, и уж тем более разглядел, что из промозглой полутьмы выскользнула длинная чёрная стрела. Произошло все за долю секунды. Гвардеец не успел понять, что умер. Он инстинктивно схватился за торчащее из груди древко, измазав пальцы в густой крови, которая в темноте казалась чернильно-черной, удивленно опустил голову, рассматривая яркое оперение, рухнул на колени, захрипел, выплевывая кровь и изо рта, завалился на левый бок, замер. Тем временем к освещенному масляными факелами участку вокруг храма со стороны леса двинулись пока что неразличимые в тени деревьев фигуры.

Храм поклонения прекраснейшему из сыновей Благородного возвели на месте дряхлого сарая. Понадобилось на это чуть меньше года. По плану церковников, именно этот новый дом божьего света спустя пугающе небольшой, если разобраться, промежуток времени, и должен принять человека, которому в Прилесье, по мнению большинства коренных его обитателей, никто не был, не будет и не был бы рад никогда. Сюда приедет сам старейшина Ухо.

На улицах в столь ранний час и одной несчастной живой души не сыскать было с огнем, гневить лес дураков нету. Обычные горожане давно, кабы уже не целым поколением, всячески сторонились Шаварона. Поодиночке идти к границе не рисковали, к слову, и сами ловцы, когда же они все-таки отправлялись, – а ходили ловцы специальными группами, – то с каждым разом преодолевали все меньшее и меньшее расстояние. Лес их не пускал. Путал, петлял следы. Словно терпеливый хищник выжидал он нужного момента, и этот момент настал. Лес сам пришел к людям.

Когти, мощные лапы, клыки. При всем грозном, устрашающем и как бы заведомо шумном виде, существа, похожие на медведей, но таких, что ходили бы на двух задних лапах, а передними могли держать оружие, двигались удивительно тихо. Спокойно, слаженно. Несмотря на то, какие вокруг них ходили легенды да байки, назвать урсидов глупыми мало у кого повернулся бы язык. 

Солдаты гвардии пали один за другим – еще и рассвет не забрезжил. Частью урсиды заняли позиции на площади, на северном выходе из города, у крупных зданий, вроде заколоченной досками таверны. Другие приготовились к бою.

Небо далеко у горизонта окрасилось желтым, красным, оранжевым. Лохматый бурый, – плечи и грудь его защищали подвижные черные латы, – вооруженный огромным топором, сначала посмотрел вдаль, на занимающийся восход солнца, затем поднял левую лапу, крепко снижая в ней оружие, поднял и издал боевой рык, в клочья разорвав присущее этим местам ленивое спокойствие.

– Акхарим элим такад!

Мощный голос, призывающий братьев покарать врага без жалости и раздумий, разбудил внушительную стаю птиц в лесной чаще.

Двери и окна с грохотом разлетались на куски. Люди, едва проснувшись, встречали неумолимую свою смерть, и кричали, бежали куда глаза глядят, не одевшись, не взяв вещей и ценностей. Лишь единицы пытались дать отпор.

Быстрее всех сориентировались, конечно, гвардейцы. Вскипела, завыла сталь. Воинам Солнечного города спустя некоторое время удалось прилично оттеснить медведей от полыхающего храма. Крики, надрывные вопли ужаса, рык – все смешалось в то кровавое утро в безумную какофонию.

В это время на втором этаже гостевого дома при банях тетушки Оолу открылась последняя по коридору дверь, и наружу осторожно выглянул молодой мужчина со светлыми вьющимися волосами и растерянным, дезориентированным вглядом. Из-за его спины лился терпкий, густой фиолетовый свет. Мужчина стал что-то шептать себе под нос, неразборчиво, как бы молитву, резко выдохнул, а дальше, собравшись с духом, вышел за порог. Быстро, но насколько это было возможно аккуратно закрыл за собой дверь, и сию секунду бросился к лестнице на третий этаж. На кисти левой руки у него были намотаны четки с крупными бусинами, в ладони же он крепко сжимал нечто круглое, испускающее слабое золотисто-белое свечение. Он сильно вспотел, дрожал.

Едва мужчина скрылся в темноте верхнего этажа, – и четверти часа не прошло – как в коридор ворвались урсиды. Впрочем, всего двое. Распахнув дверь в ту самую комнату, свирепые воины леса оказались в обширном помещении с большой кроватью, где давящий на виски фиолетовый свет источали, кажется, и сами стены, и увидели на полу мертвого, лежавшего лицом вниз в луже темной крови. Жилистый молодой урсид, похожий скорее на гигантскую собаку, чем на медведя, бросился к трупу, перевернул его одним движением, осмотрел.

– Гневись горы, пропало! – прорычал он.

Бурый среди нападавших был, видимо, главным. Он грозно взвыл, выпуская бессильную ярость, когда те двое нашли его на площади у храма и доложили о находке. Точнее, как раз о том, что найти ничего не удалось. 

– Достаньте мне медальон! – прогрохотал бурый. Оглядел площадь, крепко, до хруста, сжал рукоять топора.

– Пусть в этом проклятом городе хоть ни одного живого не останется!

«Я сделал все, что ты хотела! Я забрал ребенка, как ты просила!

Ты меня боялась – и я тебя пугал! Я переставил время!

Я перевернул мир вверх тормашками, и все это ради тебя!»

«Лабиринт»

Глава 1. Караван

За одиннадцать месяцев до нападения на храм

I

Всадник на крупной гнедой кобыле, что вела за собой караван, ловко натянул поводья, заставляя животное замедлить шаг, а затем и вовсе остановиться. Его примеру молча последовали все остальные. Солнце нне успело еще толкомвыползти из-за гор, тонущих в вечной своей серо-белой дымке. Холодный ночной ветер, пока ему доставало злости, разбрасывал во мраке мусор, жухлую листву.

Городок Гатаи если и был чем-то славен, то скорее банями да борделем, нежели тем же ловчьим промыслом. По этой причине высоких гостей здесь и ждать не ждали. Лесная провинция, хозяйственным центром которой едва ли не номинально считался Гатаи, лежала на солидном расстоянии от шумных торговых путей. Именно поэтому город крепко спал. Было холодно и хмуро. Оставалось всего-ничего до сезона дождей.

Прибывший в Гатаи караван состоял из нескольких десятков всадников и двух больших, нет, даже огромных, тяжело груженных и полностью крытых телег. Одна из них дернулась, вслед за испуганной лошадью из упряжки, и изнутри раздался громкий глухой треск. Проснулись городские собаки. Птица не успела бы во второй раз взмахнуть крыльями, а воздух вокруг гостей захлебнулся беспокойным лаем.

Городской голова, грузный мужчина по имени Тунахва, с маленькими черными глазками, обвисшими щеками и большой уродливой родинкой на виске, вышел к визитерам довольно быстро: заспанный, с круглыми от удивления глазами. Заговорил он не сразу. В процессе же стало очевидно, что слова даются ему с беспрецедентным умственным трудом. Таких чинов Тунахве в жизни и видеть-то никогда доселе не доводилось.

– Никак не возьму… Не доходит до моего понимания, милостивые государи, государи… ведь… верно говорю? – Тунахва прокашлялся в мясистый кулак, в который раз огляделся. – Точнее, понимаю, конечно, не смею, будьте уверены, оспаривать, но вы, если можно так сказать, гарантируете, что нет здесь никакой ошибки? Понимаю, что вы объяснили, точнее, ответили, и я ни в коем случае…

– Ану-Тунахва, – спокойным голосом перебил всадник во главе каравана. – Хотел бы я успокоить, сказав, что волноваться городу не о чем, но, увы, не могу, и, думаю, ты прекрасно понимаешь без меня, – всадник не спешился, не снял капюшон. – Повторю: нет и не могло быть никакой ошибки. Воля брата Солнце не ошибается. Завтра мои люди приступят к работе. Могу ли я, скажи, рассчитывать на всестороннюю поддержку городского совета?

– Можете, – градоначальник отреагировал чересчур скоро, поперхнулся на последнем звуке, закашлялся. – Прошу прощения, – выдохнул, шмыгнул носом. – Получается, знаете ли, больно нестандартная ситуация.

– Понимаю.

– Можете, конечно.

– Прошу прощения?

– Поддержка, спросили о поддержке. Окажем, сделаем все, что в наших… Выходит, вы… прямо вот завтра и начнете?

– Верно, – сказал мужчина в капюшоне. – Но прямо теперь моим людям нужны еда, кров и хороший сон. Распорядись, будь любезен, чтобы нам с этим помогли.

– Всенепременно, – раскланялся Туханва. – Пару минут, буквально парочку.

Юркнув в дом, городской голова второпях оставил дверь немного приоткрытой. Через несколько минут всадники услышали грохот, звон и приглушенные голоса.

– Подожди, во имя Благородного! – проорал Тунахва. – Ты чего, дура, гвардейские нашивки не видела!? Подожди, говорю, – голова с усилием успокоился. – Скоро вернусь. Вернусь, сказал. Не выходи из дома! Ясно тебе или нет?

***

Войны гвардии Солнечного города, прибывшие в караване вместе с рабами и вольнонаемными, наравне со всеми вели усталых коней за поводья. Идти было совсем недалеко, и вот они неожиданно для себя пришли к единственному в Гатаи постоялому двору.
– Добро пожаловать, милостивые государи! – распинался Тунахва. – Дайте мне несколько минут, сейчас мы все решим!

Старый трехэтажный дом, принадлежащий одноглазому Вацеку, одному из немногочисленных, и потому заметных ветеранов Короткой Войны, оставшихся в этих краях, носил до смешного неподходящее внешнему название. Не могла скрипучая постройка начала века, – плюнь, и сложится сама в себя, – называться «Белой гаванью».

Рабочих рук из тех, что не заняты по хозяйству, у Вацека, даже если хорошо подумать, нашлось бы раз-два, да обчелся, но при этом, очевидно, и на обилие посетителей вне сезона жатвы он жаловаться не мог. Вацек не мог не забивать себе голову чем попало, сильно нервничал, беспокоился, – сглатывал, словно через боль, то и дело протирал платком массивный лоб, – думал, прежде всего, что серьезные гости сразу же взбунтуются, обнаружив, что и лошадей в конюшню придется ставить им самим, а не конюху, ввиду отсутствия последнего, и комнат на всех них точно хватит.

– Не могу, вроде как бы, как бы это сказать, помочь, – проговорил Вацек. – Мы не смели и ждать-с, что оно вот может, что… Нам, позвольте великодушно, но откуда бы? Не сердитесь, ладно? Не могли мы… Дэку велел прощать!

– Не поминай имя Благородного всуе, – строго отрезал гвардеец, но тут же смягчился. – Скажи, уважаемый, какие шаги нам с тобой нужно предпринять, чтобы исправить сложившуюся ситуацию?

Предводитель каравана, высокий блондин, говорил спокойно, рассудительно.

– Не хватает пять коек. Давай не затягивать. Никаких претензий. Реши вопрос, и благодарность за мной, а она, будь уверен, за мной не ржавеет никогда.

– Есть вариант, – Вацек не смотрел мужчине в глаза, боялся и самого гвардейца, и что Тунахва поднимется на второй этаж раньше, чем он, Вацек, успеет предложить свою “блестящую” идею. Впрочем, рассудил он, других и правда не найти, хоть ты тресни. – Но вряд ли вам, учитывая, ну… вы, это… ну… понимаете. Не думаю, что вам… Точнее, я имел в виду, что…

– Не тяните.

– Бани тётушки Оолу.

– Бани? – гвардеец или удивился, изогнув бровь, или счел сказанное за оскорбление.

Вацек заторопился пуще прежнего.

– Но там и где прилечь найдётся, думаю. Уверен. На всех должно хватить, милостивый государь. Правда… Как бы вам сказать попроще… Несколько дурная слава ходит вокруг тех мест. Но, уверяю, сказки и домыслы, все от начала до конца, поклеп, хула и пересуды.

– Не понимаю.

– Разрешите проводить? Или решим вопрос иначе?

– Идемте.

II

Детство его… Громкое, быстрое. Оно воняло тухлыми яйцами, тупой и тяжелой уличной злобой. Мотылек Ицму частенько вспоминал сырой подвал, где они со стариком укрывались от непогоды или, бывало, от городской стражи. Днем свет в том подвале еле-еле пробивался сквозь одно-единственное маленькое окно под потолком. Ночью делалось не видно ни зги. В подвале были крысы. Много крыс. Повсюду. Ицму и старик ловили их, чтобы в особенно голодное время иметь пусть и жесткое, горькое, но все же мясо. Загвоздка состояла в том, что времена не голодные упорно отказывались наступать.

Людей, сколько в Северном, Ицму не видел больше никогда в жизни. От детства, проведенного им в компании старика в капкане одного из величайших городов на всех от гор до гор просторах Земли Дэку, разило нечистотами, волшебной пылью (и другими эльфийскими прибамбасами) и ненавистью. Ненависть воняет.

Но если задуматься, то прежде всего из глубин памяти в связи с детством, – хотел он того, или нет, – всплывала Фиолетовая комната. Далеко от того великого города, у границы живого леса. Ицму помнил, как именно в Фиолетовой комнате пахло в его самый первый день в качестве местного мотылька. Позже он даже почти убедил себя в том, что простил старика. Разобраться строго, так старик спас его, мальчишку же совсем, спас от доли куда более страшной, чем засыпать в тепле и сытости, вдалеке от церквей и шумных дорог. Где стабильно имеется, чем заняться, и к тому же не водится треугольный душегуб, размышлял порою Ицму, там можно, в общем, и корни пускать. Буквально вчера Гатаи идеально подходил под такое описание. Никакой суеты. Ловцы, фермеры, отставные вояки да пьяницы. Старая церковь с заколоченными дверями, постоялый двор, таверна, бани, бордель, передвижной базар. Полтора десятка улиц, перемешанных за годы, как клубок жирных неповоротливых змей; призывной шатер, часовня, унылые мельницы на реке, шумно несущейся в сторону леса, скотобойня, поля и разбросанные в них то тут, то там маленькие домики фермеров.

Раньше Ицму ненавидел и этот город, неистово желал поскорее выбраться из облюбованной отцом уродов глуши куда-нибудь в сторону центрального торгового пути, но со временем понял: предсказуемая серость стократ лучше, чем Змей пойми какая яркость.

– Входите! – громко сказали из-за двери.

Голос был сильный, поставленный хорошо, властный.

Ицму на время застыл, пытаясь совладать с внезапно нахмыгувшим на него потоком воспоминаний и чувств, закрыл глаза, зажмурился с силой, на какую только был способен, открыл глаза, взялся пальцами за дверную ручку.

– Добрейшего вечера, милостивый государь, – произнес Ицму, не спеша входить. – Мое имя мотылек Ицму, меня по вашей просьбе прислала тетушка. Могу я войти?

– Входи, – велел гость. – Сядь рядом. Молча.

***

Там, где нынче, – причём, кажется, откуда в окрестностях не взгляни, – днем и ночью, в жару и снег, в грозы и в сезон жатвы клубится густой, похожий на туман, пар от бань тётушки Оолу да черно-серый дым из труб, раньше были конюшни. Огромные, на тысячу тысяч, поговаривают, скакунов. Потому что их, лошадей, вот в чем дело, и нет здесь никакой тайны, безумно любил один из первых правителей Прилесья. Но к тому утру, о котором мы ведем речь, негласной хозяйкой людских земель у Шаварона считалась тетушка Оолу. Ей в наследство перешли когда-то и конюшни. К ней прислушивался каждый городской голова в течение последних тридцати с лишним лет.

Ходили слухи, что провинившихся работников тетушка сначала жестоко избивает, а затем замуровывает в стенах полумертвыми, и если прислушаться, находясь в одной из комнат, то можно, мол, услышать их тихие стоны.

– Твой бог правда возьмет, и запретит простому человеку стремиться к тому, чтобы хранить и оберегать собственное здоровье?

Тетушка Оолу, невысокая толстая женщина неопределенного возраста, – ей могло быть и тридцать, и пятьдесят; жесткие черные волосы, точь-точь как у мужчины, но обыкновенно покрытые, – с большими руками и крупными, мясистыми чертами лица, шла, заложив ладони за спину, и то ли нарочно, то ли нет, отставала от треугольного на несколько небольших шагов.

– Мои бани заставляют людей свернуть с центрального торгового, – сказала тетушка. – Это тебе все ни о чем не говорит?

Треугольный, – блондин, прибывший во главе каравана, – криво усмехнулся.

– Молва доходила, – сказал он.

– Твои предположения оскорбляют меня и моих людей, – ответила тетушка. – По первому этажу все ясно? Какие-то еще вопросы будут? Можем мы идти дальше? Тебе же, ану-Реик, если я правильно поняла, каждый угол надобно подать разнюхать?

– Обойдемся без лирики, – отрезал гвардеец. – Ведите на второй.

***

Ицму разменял десятый год жизни в трясущейся телеге, наполненной колючим сеном. Он сидел, обнимая колени, чтобы хоть немного согреться, и с необъяснимой тоской глядел туда, откуда случайные торговцы их со стариком увозили все дальше и дальше. Серо-белые крепостные стены Северного города были выше любых сказочных великанов, но с каждой минутой уменьшились, словно утрачивая свою колдовскую силу над их со стариком душами. Старик, и это Ицму помнил точно, слово в слово, сказал, что на сей-то раз в их жизнях все по-настоящему изменится. В общем, он и не соврал. Не уточнил просто, что конкретно, и для кого, но ведь изменилось. Еще как.

– Твоя мать носит золотые платья, – говорил старик.

Ицму внимательно слушал. Голос старика вспоминался тихим, хриплым.

– По точь-в-точь такой же золотой рубашке есть у каждого из четырёх твоих братьев. Они все едят вдоволь, спят всласть. Они и нам помогут!

Может быть, старик и не врал. По крайней мере, был убежден, что не врет. Подобная мысль, она, или одна из ее сестер-близняшек, периодически возвращающиеся, заставляли Ицму то нервно улыбаться, то белых костей сжимать кулаки. Больше-то не спросишь. В последний раз Ицму видел старика одиннадцать лет назад. В тот день, когда они на закате прибыли в Гатаи.

***

Из окна в комнате тетушки Оолу Шаварон простирался от горизонта до горизонта, от гор к горам. На многие тысячи лиг на север, запад и восток не видно было ничего, кроме леса. Бесконечные ветви, листья, стволы, буреломы. Тени в темноте. Лес дышал, шевелился, шептал. Лес жил. Понимание этого очевидного факта пугало Ицму до ужаса. Фантазия его, случалось, без спросу и разрешения ныряла дальше, глубже во времени, и он оказывался в начале мира, когда на Земле Дэку ничего не жило, кроме леса. Людей, говорят лесные, не водилось тоже. Не потому ли это, что дети Благородного ни лесу, ни его обитателям никогда не нравились.

Лес хотел их убить. Всех людей.

– Как ты думаешь, мотылек… – произнесла доселе молчавшая тетушка Оолу, не отрывая взгляда от раскинувшегося под небом океана всех оттенков зеленого, синего и чёрного. – Что там, за горами? Что там на самом деле?

Горы есть и были, и будут всегда, как и лес.

– Море чудовищ, – хохотнул Ицму.

Тетушка тоже усмехнулась, но невесело, задумалась, помрачнела сильнее.

– Священникам, посмотри-ка, страшно легко живётся, – сказала она. – Выдумали чушь, прости Благородный, и тем лучше, чем забористее, поверили в нее, и дело в шляпе. Отсель тех, кто не с нами, тех в костер. А нам что делать?

– Стоит ли переживать о том, на что никак не можешь повлиять, ору-Оолу? – спросил Ицму.

– Хочу, чтобы ты это сделал, мотылек, – тетушка повернулась к Ицму, внимательно посмотрела ему в глаза. – Сделай нужное. Что попросишь? Может, не знаю… Может, хочешь свободы?

– Свободы мне здесь столько, сколько мне нужно, ору-Оолу. Пожалуй, не назову места, где ее для меня могло бы быть больше.

– Но и до нас они, видишь, добрались. Все течет, все меняется.

– Давно добрались. До всех нас.

– Ты сделаешь?

– Да я-то без проблем, ты же знаешь, но не уточнить не смог, как сделал бы… друг? Посмею, пожалуй, опять произнести это слово вслух. Напомню тебе, ору-Оолу, что за использование обратного счета нас казнят, на части порвут, причем, всех до единого, а нашему говноеду мечтательному ничего не будет, и притом даже очевидном условии, что временщик, очевидно, он, а не один из нас.

– Не согласишься, тебя убью я.

– Ты правда считаешь, что жизнь для меня имеет такую уж грандиозную ценность?

– Знаешь перевод слова Шаварон с эдтского?

Задав этот более чем неожиданный, надо сказать, вопрос, тетушка снова отвернулась.

– Что же? – спросил огорошенный Ицму.

– «Шаава» переводится, не дословно, но по сути, «непреодолимое препятствие», а «рон» в конце слова добавляли для того, чтобы оно приобрело противоположное своему изначальному значение. Соображаешь, слоновья подмышка?

– Думаю, что да, вполне себе способен оценить юмор.

– Ни наксля ты, ану-Ицму, не понимаешь. Сейчас так нужно, сынок, вот так сейчас правильно. Может, мы застанем когда-нибудь времена получше, но теперь мы играем по правилам победителей. Старейшина давно победил.
Казалось, что Оолу пытается убедить в чем-то прежде всего себя саму.

– Плевать мне на времена, – сказал Ицму отстраненно. – Спроси у друга – останусь при своём мнении, вели, как хозяйка велит рабу – не смею перечить.

– Мило, что ты силишься из шкуры вон смочь беспокоиться о ком-то, кроме себя, – тетушка улыбнулась. – Ценю, правда, и то, что затеял разговор, и что пытаешься уберечь. Что мы с тобой имеем на выходе? Ты спросил моего мнения о том, делать ли тебе твою работу, учитывая, чем оно для всех нас может обернуться? Отвечаю – делать. Отвечаю, если хочешь, как твоя хозяйка.