Шурик

Шурик
Знакомьтесь, Александр Лаврушков, или просто Шурик. Весёлый мужик из весёлой же деревни Шатуны. Вырос он в многодетной семье и был самым младшим её отпрыском. Баловали его родители нещадно, а со старших детей спрашивали по всей строгости, в том числе и за то, как они присматривают за Шуриком. Младшенький довольно рано смекнул, что этим можно пользоваться, ведь стоит ему всплакнуть, как старшие дети тут же получали подзатыльник. Уже лет так к десяти он вовсю шантажировал своих старших братьев и сестер. Учился средне, мог бы и хуже, но немного побаивался материнского гнева.
— Папа, ну почему ему можно, а нам нет? — не раз спрашивали сёстры Шурика у отца.
— Да потому что я на него последние капли выжимал! — грозно отвечал отец.
Андрей Иванович мужчина был физически очень крепкий, высокий, с непростым, властным характером. Пользовался заслуженным уважением у односельчан и коллег. Работал он водителем лесовоза на одном из многих лесозаготовительных предприятий СССР, и с раннего утра до позднего вечера был на работе. Шурик же от отца взял разве что высокий рост, а от матери смазливую мордочку и умение болтать языком. Избалованный мальчик, который был всегда при деньгах, так как с ним делились своими карманными деньгами старшие братья и сёстры, попал под влияние хулиганов, или просто таких же отбившихся от рук непутёвых детей. Как следствие, рано начал курить. Табак-самосад был свой, отцовский. Собралась у них своя компания, пробовали алкоголь, дрались да за девчонками бегали.
Парень вырос, в армию не пошёл, отец отмазал после травмы руки. За ящик тушёнки и пару-тройку литров самогона выдали ему справку о негодности к военной службе. С совершеннолетием стал Шурик сильно пить, днями напролёт. Решил тогда отец устроить его на курсы трактористов, и, о чудо, Шурик их окончил, но пить не перестал, хоть немного и угомонился. Учиться больше не хотел и пошёл работать. Но работать и жить ему хотелось только рядом с родителями или с кем-то из старших братьев или сестёр. Так и стал то с родителями жить, то с сёстрами рядом. Парень не мог ни кушать приготовить, ни постирать, ни погладить себе что-то. Зато врал всем и обо всём, как лучшие мошенники мира, начиная от соблазнения девушек и заканчивая самыми недоверчивыми кредиторами. Парень он был веселый, не конфликтный, всегда душа компании, рассказывал различные смешные истории и анекдоты.
Встретился я с ним впервые, когда мне было 19 лет, я после училища приехал на практику, на целую вахту, в одну из золотодобывающих артелей, работать бульдозеристом. Изначально мы не занимались самой добычей золота, а готовили площадку для старателей, вкупе со строителями и геологами. Особого контроля за нами не было, и на выходных все пили. Базировались мы возле посёлка с громким названием Победа, а километров так в сорока в сторону цивилизации находился посёлок Шурика. Собственно, поэтому он в эту артель и устроился работать. Шурик был старше меня лет на десять, но мы быстро начали легко общаться, хоть и жили в разных бараках, больших домах.
Однажды утром я вышел из барака и увидел наших бульдозеристов, которые собрались в группу и увлеченно смотрели на небо, на медленно приближавшийся вертолёт.
— Молодой! — окликнул меня Шурик и стал энергично пригласительным жестом махать мне рукой.
Я быстро подошёл, и меня тут же затолкали в середину собравшихся мужиков, от которых несло потом и табаком, а уже там указали пальцем на вертолёт.
— Кто видит, наши, нет? — спросил кто-то тихо, со страхом в голосе. Но в ответ тишина.
— Мужики, к нам летит, или мимо? — спросил другой напряжённый голос, и вновь тишина.
Я не мог понять, кто говорит, а потому вновь стал смотреть на небо, не понимая, что происходит. Мужики же нервничали и тихо матерились, а их нервозное состояние предалось мне.
— Точно не наши! — сказал кто-то уже громче привычного.
— Так может мимо? — чуть ли не пискляво от страха спросил кто-то.
— Хрен там, засекли! — заорал Шурик как бешеный, и все бросились врассыпную, кто куда.
Меня почему-то затрясло от страха. Я попытался посмотреть на небо, но перед глазами все плыло, тогда опустил голову и по памяти побрёл к бане, что стояла неподалёку. Я не знал, почему и что всех так напугало, но стадное чувство страха сработало, тем не менее, я старался не бежать и не оглядываться. Быстрым шагом дошёл до бани, открыл дверь и заскочил в неё. Думал, всё, пронесло спрятался, и тут раздался сильный многоголосый хохот. Я прислонился спиной к стене и увидел смеющихся мужиков-бульдозеристов.
— А ты молодец, не побежал! — улыбаясь, хлопнул меня по плечу Шурик и первым вышел из бани.
— Главное, штаны сухие! — хлопнул меня по плечу ещё кто-то.
Мужики вышли, а я сел на лавку. Мне было очень стыдно и обидно. Стало ясно, что мужикам было скучно в тайге, и они решили позабавиться над молодым да неопытным парнем. Совсем не хотелось выходить, но дверь открылась сама, и в баню заглянул Шурик.
— Студент, ты чего расселся, у нас работы полно, — я автоматически встал. — Ты думаешь, вертолёт просто так тут кружил, сверху начальство смотрело, что мы тут наворотить уже успели. А мы ни черта ещё и не сделали толком. — Я посмотрел Шурику в глаза и понял, что шутки кончились. — Пошли, сегодня в паре поработаем. — Мы вышли на улицу. К моему удивлению, никто из встречающихся людей не тыкал в меня пальцем и не смеялся на до мной. — Смотри, я сейчас сделаю самое сложное, уберу все лишнее с площадки, а ты разравняешь её, понял? — Я кивнул, и мы пошли работать.
Потрудились до обеда и отправились в столовую. Помыли руки и уселись за длинные столы. Теперь вот, когда мужики отвлеклись от работы, стали слышны шутки и смех за столами. Я стал сильно нервничать, казалось, что сейчас кто-нибудь начнёт шутить над тем, как я от вертолёта начальства убегал. Я сидел с края стола, и к этому краю подкатила тачку с большой кастрюлей борща наш повар Анна, единственная тут женщина, нанайка по национальности. Женщина была уже не молода, и я годился ей в сыновья, но мне было жутко стыдно перед ней за своё поведение утром, как перед женщиной стыдно, я покрылся краской, хоть мужики ещё и не шутили.
— Анютка, а ты видела вертолёт с начальством сегодня? — спросил, хихикая сиплым голосом, геолог Витька. — Вроде все заметили, кто-то даже решил помыться к их приезду…
Анна как раз разливала борщ по тарелкам, а мужики продвигали тарелки дальше по столу. При последних словах она украдкой посмотрела на меня, а я чуть не провалился свозь землю.
— Я как посмотрю, у Витька энергии полно не потраченной, не работал наверное до обеда-то, — строго произнёс Шурик и подмигнул Анне.
— Ну, значит, и борщ ему будет без мяса, — отозвалась Анна.
— Э-э, вы чё там, молодые, берега попутали?! — возмутился Витёк.
— А ты, Витя забыл, как на Селемдже с одного берега на другой со спущенными штанами бегал, боясь мишкиным обедом стать?! — урезонил того Савельич, опытный старатель лет шестидесяти, пользующийся непререкаемым авторитетом во всей артели.
— Савельич, так это он от того злой, что в баньку один ходит, — Анна погладила меня по голове. — А я вот теперь знаю, кто мне, если что, спинку потрёт…
Я смутился ещё больше прежнего, но мужики уже шутили насчёт Ани, а ей только забава. Больше никто и никогда не вспоминал о том, как меня разыграли, но это не значит, что эту шутку забыли, нет. Я сам еще дважды видел, как таким образом разыгрывали новеньких, и каждый раз зачинщиком был Шурик.
Где-то через неделю прошёл сильный ливень, размыло и площадку, и дороги. Нам дали пару выходных. Рабочие перестирали вещи, провели генеральную уборку в жилых бараках и заскучали… На участок прибыло начальство, и алкоголь был запрещён. Бригадиры регулярно устраивали не дотошные, но всё же досмотры жилья и хозблоков на предмет поиска поставленной браги. Поэтому ставили и прятали, где придётся, и в небольших количествах, так как много сахара было не достать.
Я спокойно сидел на крыльце своего барака и играл с одним из множества псов в нашем рабочем посёлке, по кличке Бабай.
— Вот не стыдно тебе, а…? — подошёл, спросил и сел рядом Шурик. Он крепко держал двумя руками железную кружку, как если бы в ней был горячий чай, и от его тепла он грел руки. Я же с непониманием посмотрел на него. — Васька там один вкалывает, дрова рубит, а ты тут загораешь… — сказал с укором Шурик, и протянул мне кружку. — Давай залпом, с ромашкой… — я, всё ещё не понимая намеков Шурика, осушил почти полную кружку, и только под конец понял, что вкус был не ромашки. — Ну как? — хитро улыбнулся Шурик и забрал кружку. — Брага хороша, но мало её…
— А Васька-то тут причем? — не знал я, что сказать, чувствуя, как по телу побежали мурашки от игристого напитка.
— У него мотоцикл есть, — Шурик улыбался уже захмелевшими глазами. — Два… Ты с нами, или против нас? — Я пожал плечами, и страшновато было, и от коллектива отбиваться не хотелось. — Молодец, пошли к Ваське. Ты, кстати, на мотоцикле ездить умеешь?
— Да-а, — тут же отозвался я и почувствовал, что хмель уже немного ударил в голову.
Наши бульдозеристы вчетвером, во главе с Савельичем, помогали Ваське, нашему рабочему и родственнику повара Анни, рубить и складывать дрова. Савельич же, как истинный бригадир, лишь руководил процессом и беседовал с Васькой. Шурик подтолкнул меня к этим двоим, а сам поспешил помогать остальным.
— Точно умеешь на мотоцикле ездить? — прищурил Васька и без того узкие глаза.
— Да, и права есть, — гордо ответил я и посмотрел по сторонам, надеясь увидеть сам мотоцикл.
— Вот, не переживай, — Савельич положил руку на плечо Ваське. — Я на «Урале» поеду, а парнишка на «Планете» твоей новой. — Савельич посмотрел на меня, а я кивнул.
— Легко, — радовался я, сам ещё не зная чему. 
Через пару часов я увидел мотоцикл, которым мне предстояло управлять. «ИЖ Планета-5» был новым мотоциклом у Васька, но не новым в принципе, к тому же вместо коляски уже было приделано деревянное корыто. Это корыто было нагружено мясом и рыбой, что добыл Василь недалеко от нашего участка, и теперь продал старателям. Ну как продал, что-то обменял, а что-то в долг дал.
— По коням, — скомандовал Савельич, усаживаясь за руль мотоцикла «Урал», а мне указал на «Планету». — Езжай за мной, в деревне решим, куда дальше.
Я посмотрел на Шурика, который полез в корыто, и на Игната, невзрачного мужика всегда с кислым выражением лица, но с улыбкой до ушей, который сел позади меня, и понял, почему я сегодня за рулевого, они уже были пьяны, не сильно, но всё же. О ГАИ в этих местах люди слыхом не слыхивали, выбор рулевого объяснялся просто, большей безопасностью. Первым поехал мотоцикл Савельича с ним самим за рулём, позади него сидел Андрей, в коляске Костя, и на крыле сидел Лёха. Я дал им немного форы, смотря, как их мотоцикл попылил, а вернее разрезал грязь, в сторону полуденного солнца, и последовал за ними. Дорога была мокрая, таежная с суглинком, а потому скользкая. Я решил, что по этой дороге спешить не стоит, а вот мои пассажиры подгоняли меня, переходя на крик, чтобы перекричать звук мотора мотоцикла. Мы серьёзно отстали от «Урала», и я всё же прибавил газу. А когда догнали, оказалось, что мотоцикл стоит перед грязной лужей, большой, как озеро, а все его пассажиры умирали со смеху. Все, кроме Лёхи, он, в грязи с ног до головы, стоял в луже с удивленными большими глазами. Оказалось, что Савельич не сразу заметил это озеро грязи и резко затормозил прямо перед ним. Лёха по инерции как пуля сорвался с крыла мотоцикла и, на ходу разуваясь, пытался пробежать по поверхности этой грязной воды. Но, то ли скорость была маленькой, то ли без обуви было неудобно, но добежал он только до середины, и там решил либо нырнуть, либо тормозить головой. Когда прямые свидетели этого спринтерского забега стали нам в красках рассказывать о случившемся, то вновь, уже вместе с нами, заливались неудержимым смехом. Успокоились, хлебнули браги, Лёха двойную порцию, и уже тише поехали дальше. Доехали до моста через маленькую горную речушку, в которой помыли Лёху и прополоскали его вещи. Шурик дал ему свою фуфайку, и дальше он ехал в коляске, в трусах и фуфайке, держа над головой свои штаны, а те развевались, как флаг на ветру. Вот так и въехали в деревню с двумя улицами, домов в тридцать, не больше. На въезде поделили рыбу и мясо и разъехались по разным улицам. Тут не было ни магазина, ни почты, ничего, только дома местных жителей, преимущественно стариков. На один из таких домов стал настойчиво указывать Шурик, и я притормозил возле него.
— Пойдешь со мной, — сказал Шурик, вылезая из корыта и разминая затёкшие ноги. — Ничему не удивляйся и соглашайся со всем, что я скажу. — Я же с непониманием посмотрел на него. — У местных наши начальники снимают летние кухоньки, в баньках парятся, самогон пьют, и всё это за хорошие деньги. А ещё просят местных дедушек да бабушек не продавать нам алкоголь, ну, или хотя бы не в большом количестве…
— А нам нужно много, — понял я и послушно пошёл за Шуриком.
Забор был из простого, но высокого штакетника, а калитка и ворота глухие, потому Шурик облокотился на забор и крикнул:
— Люди добрые, пустите переночевать!
Из большой будки лениво вышла собака, размером под стать будке, и стала смотреть то на добротный дом, то на такую же добротную летнюю кухню. Вот из последней-то и вышел худой и подвижный старик, он молча прищурился, ничего не спрашивая.
— Анатолий Степаныч, тебя что же, из дому выгнали?! — громко пошутил Шурик. — Баба Марфа осерчала на тебя, что ли?
— Сам сбежал! — ответил старик, боязливо покосившись на дом. — А ты бы, Санёк, не поминал лихо…
Тут дверь в дом открылась настежь, и на крыльце появилась крупная старуха, она была выше мужа, и весила поболее него. Старик сразу умолк, перекрестился и пошёл к калитке. А старуха уперла руки в бока и зло крикнула деду:
— К тебе, али по мою душу?
— К тебе, курочка моя, ты же на золотых бидонах сидишь! — крикнул старик, когда уже открыл калитку, протянул руку Шурику для приветствия и шепнул ему. — Нет у неё души, неделю уже как в пустыне… — Старик взял себя за горло и высунул язык.
— Ну тогда помогай, — понятливо понизил голос Шурик, а затем встал на цыпочки, чтобы баба Марфа его разглядела, из-за забора-то. — Баба Марфа, про ночлег я пошутил!
— Саша, ты же обещал, что не вернёшься больше сюда! — Воскликнула бабка, и тоже пошла к калитке. — Ты же в Краснодар собирался, нет?! — Баба Марфа боком прошла через узкую калитку и уставилась на меня.
— Отговорили добрые люди, ещё сезон, и рвану в Карелию, — Шурик уже пучком свежесорванной травы вытирал лавку для бабы Марфы. Женщина она была грузная и долго стоять не любила. — Там, мне сказали, бульдозеры завозят финские, новенькие, почти бесшумные, красота!
— Помнится, у нас, в Иннокентьевке, пленные финны школу строили…
— Баба Марфа, ну вспомнила, — засмеялся Шурик.
— А этот тоже из финнов будет? — спросила бабка, с прищуром смотря на меня, а потом злым взглядом сопроводила своего мужа, который сел на другой край длинной и широкой лавки.
— Не, это Добрыня, — Шурик внимательно смотрел на старушку, следя за её реакцией, а та достала из кармана передника чистый платочек и приложила поочередно к каждому глазу. — Добрыня Александрович. — Шурик посмотрел на меня, а я не знал, что сказать, меня первый раз в жизни так назвали, и просто кивнул.
— Моего отца Добрыней величали, а твоего, стало быть, Александром зовут? — улыбнулась старушка, и ее лицо сразу стало добрым, а не суровым.
— Не, это от матери отчество, — как-то легко за меня ответил Шурик, а мы все трое уставились на него такими большими глазами, что он, наверное, и сам понял, что его занесло, но отступать было поздно. — Александра её зовут, чудо, не женщина, а мать какая!
— Ты бога-то побойся! — изумлённая старушка смотрела то на меня, то на Шурика. — Как же енто он без мужицкого участия на свет-то явился?!
— Отец-то был, да слился, как узнал о беременности его матери.
— Вот племя-то трусливое! — выругалась бабка, и опять зло посмотрела на своего деда. — Бедный мальчик, и мамка твоя, настрадалась небось… А труса то того, как звали?
— Так не хочет она о том говорить, — опять за меня отвечал Шурик. — С её слов, то ли Шурик, то ли Шарик, в общем, кобель он, и ещё пёс шелудивый. 
— Это она правильно говорит, — сказала старуха и опять посмотрела на своего старика. — А мальчуган-то немой что ли?
— Заикается, от того и стесняется сильно говорить с незнакомыми, — тут же ответил Шурик. — А так очень смышлёный, вот перед армией пошёл подзаработать, да матери помочь. Святая женщина, день рождения у неё сегодня…
— Отметить хотите, — вздохнула баба Марфа. — А чего сразу-то не сказали? 
— Так денег нет, пока нет, привезли вот мяса да рыбы… — баба Марфа встала, и все вслед за ней, а Шурик оглянулся на меня и шепнул старушке. — Думал осерчаешь ты, не поверишь, нам, вот Добрыню пришлось с собой тащить…
— А Добрыне-то можно уже, а то больно молодо выглядит? — старушка посмотрела на меня через плечо, я хотел было что-то сказать, но во рту все пересохло, и тогда я стал смотреть на свои пальцы, сам не понимая, зачем, и в каком порядке их загибать. — Ну-ну, — старушка сделала мне знак успокоиться, а обратилась уже к деду. — Пошли, — а потом к Шурику: — Сколько, две? И одну на дорожку?
— Баба Марфа, ты золотая женщина.
Старики ушли и почти тут же вернулись, я даже не успел ничего спросить у Шурика. Дед нёс две трёхлитровые банки, а бабка две бутылки по пол-литра. Баба Марфа приобняла Шурика и строго сказала:
— Одну дорогу смазать, а вторую даю Добрыне, потом поправиться, и смотрите у меня, — старушка, не стесняясь, поднесла к его носу кулак, Шурик улыбнулся:
— Что по оплате, баба Марфа?
— Пусть дед возьмёт нам что-нибудь на ужин. Потом скинетесь, да деньгами отдадите. Вон Добрыню пришлёшь, чтобы я убедилась в том, что вы его не угробили.
Шурик поцеловал старушку в щёку и побежал к мотоциклу. Там накидали в два мешка рыбы и мяса, а сверху Шурик положил бутылку самогона.
— Санёк, ты видел, как она на меня смотрела… — оправдывался старик, жадно смотря на бутылку в мешке. — Не знаю, что с ней сделалось в старости. — Дед посмотрел на уже закрытую калитку.
— Отец, это ты на нас не серчай, — похлопал Шурик того по плечу. — Поехали, ребята, нас уже заждались, наверное.
Я вновь сел за руль. Развернул мотоцикл, доехал до конца улицы и повернул на следующую. Там нас уже ждали мужики на «Урале». Мужики же тем временем раздобыли сахар, дрожжи и домашней закуски. У людей в теплицах уже зрела зелень и редис, бабушки сунули пирожков и вареников. Шурика разве что на руках не качали, узнав, сколько он выпросил в долг огненной воды, а как он это провернул, рассказывал под общий хохот Игнат, который тогда лишь со стороны наблюдал за разговором Шурика и бабы Марфы. Пока болтали, выпили, Шурику за старания налили двойную порцию, хоть к этому и с опаской отнёсся Савельич, а почему, я понял позже. Игнат захмелел и выгнал меня из-за руля на «Урал», а сам позвал почти высохшего Лёху, и они втроём поехали обменивать оставшуюся в корыте рыбу и мясо. Вернулись быстро, но уже заметно захмелевшие. Савельич наорал на них и отправил вперёд, чтобы были перед глазами. Те же только метров сто проехали нормально, а потом дали газу. Савельич, ругаясь, тоже прибавил, меня на крыле мотало так, что даже немного вытрясло хмель из головы. «Планету» догнали быстро, потому что она застряла в зарослях молодняка осины. Игнат и Лёха сидели на сиденье, с виноватым видом, и поцарапанными лицами. 
— А где Шурик? — спросил я, спрыгивая с крыла мотоцикла.
— Убежал, — ответил Лёха.
— Как убежал? — казалось, что только я не понимаю, что произошло.
— А как я по луже бегал! — зло крикнул Лёха и посмотрел вниз по склону, идущему прямо от дороги, туда, куда, по его мнению, побежал Шурик.
— Так надо искать! — я взволновано посмотрел на Савельича, как на самого авторитетного человека в этой компании.
— Конечно! — подхватил тот. — У него же банка самогона была за пазухой, в фуфайке!
Я сплюнул и пошёл в заросли, зовя Шурика. За мной пошли все, кроме Игната, тот остался сторожить мотоциклы. Через полчаса бесполезного хождения кругами мы нашли ботинок Шурика, собрались возле него, и вот тут раздался страшный крик о помощи Игната.
— Волки… — тихо предположил кто-то, а Савельич поднёс указательный палец к губам. Все замерли, прислушиваясь.
— Уйди, дурак! — орал Игнат, а дальше одна нецензурная брань.
— Волки… хуже! — улыбнулся Савельич. — Пока мы тут Шурика ищем, он нашёл Игната.
Мы быстро поднялись по склону к дороге. Игнат сидел на сидушке «Урала», держась за плечо, а возле мотоцикла лежал большой дрын. Шурик же сидел в корыте, не шевелясь и ни на что не реагируя, смотря строго перед собой. Лёха по большому кругу обошёл «Планету», подойдя к «Уралу». Савельич кинул в корыто ботинок Шурика и заглянул тому в глаза.
— Ты как?
— Я йети видел, гнался он за мной, банку забрать хотел, — Шурик безумными глазами посмотрел на Савельича.
— Ну и как, забрал? — приподнял брови Савельич. Он был спокоен, что нельзя было сказать об остальных.
— Дал отпить, а так не отдал, — Шурик распахнул фуфайку, показав почти полную банку, и опять стал смотреть перед собой.
— Может, к Маринке заедем, там в себя придешь? — Шурик кивнул. А Савельич кивнул мне на руль.
Когда же я сел на уже вытолканный на дорогу мотоцикл, Шурик толкнул меня локтем в ногу.
— Сильно не гони, — он посмотрел на меня своим обычным взглядом, улыбнулся и перевел взгляд на банку.
Оказалось, что у деревни была ещё одна улица в один двухквартирный дом. В одной из половин дома жила некая Марина. Уже вечерело, и женщина топила баню. Мы подъехали, и едва заглушили мотор, как из бани вышла женщина лет тридцати, с растрёпанными светлыми волосами и строгим взором.
— Мариночка! — вскочил на ноги Шурик и показал на вытянутых руках банку.
Женщина быстро, широкими шагами, пошла через двор к калитке, продолжая зло смотреть на Шурика. Теперь на неё смотрели все, в том числе и я.
— Заводи! — крикнул мне Шурик испуганно, а Марина уже выскочила из калитки, прихватив где-то по дороге топор.
Я торопился как мог, но руки и ноги дрожали, а Марина всё приближалась. Я посмотрел на Шурика, а в корыте уже была только банка. Сам Шурик, как чемпион мира по бегу с препятствиями, кинулся к высокому забору и перепрыгнул его так, словно и не заметил. Марина бросила топор, и за ним. Мужики, закурив, сели поудобнее, а Шурик к тому моменту был уже в бане. Марина изо всех сил пыталась открыть дверь, но Шурик держал её изнутри. Наконец ей это удалось, и она ворвалась в баню. Пятнадцать секунд криков и шума, а потом дверь медленно закрылась. Я уже пришёл в себя и посмотрел на коллег, а мужики улыбались так, словно сами сейчас были в бане с красивой женщиной. Минут через десять из бани вышел по пояс раздетый Шурик со счастливым лицом и, приглашая войти, махнул товарищам рукой. Мужики довольные заторопились в дом. Я шёл последним и, подойдя к дому, наткнулся на Шурика, он ждал меня и шепнул:
— Не торопись. Отвези Марину, куда она скажет, — я посмотрел в сторону бани, а оттуда уже вышла женщина, она быстро уложила волосы, сдёрнула с гвоздя платок, а повязала его уже по дороге.
— Поехали, красавчик, — стрельнула она на меня таким взглядом, что вслед за мужиками и я искренне позавидовал Шурику.
Привёз я её к дому, что стоял рядом с тем, где мы пудрили мозги бедной бабе Марфе. Когда мы остановились, Марина заметила, как я нервно смотрю на тот дом и спросила, в чём дело. Я, краснея, кратко рассказал об нашем обмане.
— Ох, мужики! — тихо воскликнула Марина. — Баба Марфа в жизни такого повидала, что вам и не снилось, и если вы решили, что обманули её, то знайте, она позволила вам так думать, просто пожалела вас, приняв вашу игру. — Женщина мило улыбнулась, погладила меня по щеке и добавила: — Тебя пожалела.
Марина пошла к калитке, засунула руку в почтовый ящик, потянула там что-то, и массивная калитка открылась. Она вошла тихо, по дороге потрепав за ухом собаку. Что удивительно, собаки в деревни были и охотничьи, и сторожевые одновременно, и просто так не лаяли, пока ты, конечно, не полезешь к ним во двор, или без команды хозяина. Марина вошла в дом, а я закрыл глаза, моя щека до сих пор чувствовала её нежное прикосновение, голос её мне казался таким мягким и ласковым, а запах кружил голову. Мне было всё равно, что она только что занималась любовью с другим мужчиной, я был немного пьян и почти влюблён, в этот момент жизни. К реальной жизни меня вернул скрип калитки. Из нее вышла Марина в сопровождении ещё одной женщины. Уже были сумерки, и она подошла поближе, чтобы рассмотреть меня, и, наверное, чтобы я рассмотрел её. Женщине было лет тридцать. Большие и глубокие, как океан, зелёные глаза поглотили меня, а ярко-рыжие волосы и множество веснушек заставили улыбнуться этому солнышку. Женщина подмигнула мне и пошла вдоль улицы.
— Возвращайся в начало улицы, — шепнула мне Марина и пошла за златовлаской.
Там ко мне подошли четыре женщины и велели отвезти их к Марине домой, а затем вернутся за Мариной. Я всё так и сделал, вторым рейсом уже забирал Марину и рыжую женщину. А когда высаживались, Марина слегка толкнула меня плечом в сторону рыжей, и шепнула.
— Юля. Не теряйся.
Легко было сказать не теряйся, я, наоборот, замер, как вкопанный. Умная и опытная женщина Юля взяла меня под руку и сказала:
— Введи меня в дом как свою женщину, не хочу, чтобы какая-то пьяная харя лезла ко мне с разговорами, или ещё чего там. — Я лишь кивнул, вытянулся и расправил плечи.
Когда же мы вошли в дом и сели за стол, в глаза сразу бросилось то, что мужики перестали ругаться матом и бросать пошлые шуточки. Я, как завороженный, смотрел за этой метаморфозой. Слева от меня сидела Юля, а справа Шурик, он-то, поняв моё удивление, шепнул мне:
— Бульдозерист, вахтовик — это не призвание, это лишь наше настоящее, но не прошлое, и не должно быть будущим. Тут есть люди с высшим образованием, как мужчины, так и женщины. Запомни, дамы не шлюхи, как ты к ним, так и они к тебе. Они такие же заложники жизненной ситуации, и очень одиноки…
Я кивнул в знак понимания, но только позже понял, что тогда я ничего толком и не понял. Пока я слушал Шурика, мужики налили стопки, и прозвучал тост: «За знакомство». Выпили, потом повторили. Женщины пили немного, а Юля шепнула мне, положив свою руку на мою, которая держала рюмку:
— Не пей много, а то оставишь меня одну… — я же смотрел на неё с умилением.
Мы подмигнули друг другу, улыбнулись, стало так хорошо на душе, и совсем уже не хотелось пить. Юля позволила мне выпить ещё одну рюмку и, после очередного перекура на улице, не пустила меня обратно в дом, а повела в летнюю кухню. Там была только печь, стол-шкаф и широкий старенький диван. Свет не включали, но с улицы в окно падал свет от яркой лампы, горевшей у крыльца дома.
— Я надеюсь, ты знаешь, что к чему, а то я совсем не опытна… — пошутила женщина, положив мою руку себе на талию.
— Ты в надежных руках, — ляпнул я первое, что пришло в голову, при этом вид у меня был, наверное, такой, что Юля еле сдержалась от смеха.
Женщина взялась за подол платья и потянула вверх, я помог Юле снять его через голову. Она осталась в нижнем белье, и я на секунду замер, рассматривая её. Юля была пухленькой женщиной, но такой приятной полноты. Она стала помогать мне раздеваться, и я словно вернулся к реальности. Женщина казалась мне такой мягкой и тёплой, что не хотелось выпускать её из своих объятий. Мы лежали на боку, я тяжело дышал, уткнувшись в её богатую грудь, а она нежно гладила меня по голове.
— Повторим? — посмотрел я Юле в лицо.
— Я рассчитываю на это, — женщина мягко улыбнулась. — Жду, когда ты наберёшься сил.
Я многообещающе улыбнулся и принялся за дело.
До встречи с Шуриком я никогда всерьёз не задумывался, насколько я хороший любовник в глазах партнёрши. Но после этого вечера мы часто разговаривали с ним об этом, я стеснялся, но спрашивал, и когда ему уже видимо надоели эти разговоры, он высказал мне о занятии любовью вообще свою мысль, которую я запомнил на всю жизнь: «То, что ты уже задумался о том, а было ли хорошо с тобой женщине, уже полдела. Понимаешь, не у неё спросил, а сам задумался, попытался понять, почувствовать. Дальше сам разберёшься, это уже твой личный опыт, и запомни, для него не обязательно бегать за каждой юбкой. Кто-то всю жизнь вот так вот живут вдвоём, не изменяя друг другу, и на всю жизнь остаются лучшими любовниками друг для друга. А самое плохое, что может быть в этом деле — это эгоизм».
— Хороший ты парень, — улыбнулась Юлия.
Я не знал, что ответить, мы лежали обнаженные, укрывшись по пояс каким-то покрывалом, наслаждаясь этим моментом, и я выдал:
— Хочешь, я скажу, что никогда тебя не забуду?
— Хочу! — засмеялась Юля, перевернув меня на спину и посмотрев в глаза.
Мы смотрели друг другу в глаза и не знали, что говорить. Просто не было слов, этот момент уже становился неловким, и тут с улицы раздался крик.
— Не на-а-до! На хрена! А-а-а…! — дальше шли трёхэтажные маты, и тишина. Я, конечно же, узнал голос Шурика, вскочил на ноги, и сразу к окну. Голос доносился из бани, где Шурик был с Мариной. — Не на-а-до! На… — опять донеслось оттуда, и резко прервалось. Я испуганно посмотрел на Юлю, а она встала и приобняла меня со спины.
— Марина разберётся, — успокоила она меня.
Женщина открыла шкафчик под столом и, улыбаясь, достала оттуда бутылку, две рюмки и тарелку с одним солёным огурцом. Молча поставила на стол и пошла одеваться. Но я не спешил наливать и смотрел в окно. Из дома на крыльцо вышел Савельич и закурил. Юля принесла мне штаны и сама налила две стопки, пока я их натянул.
— Это он во сне кричит, — сказала грустно Юля. Мы чокнулись, выпили и по очереди закусили огурцом. — Марина разбудила его уже, наверное. — Глубоко вздохнула она, и посмотрела на баню.
Из бани на крылечко вышел Шурик. Он махнул рукой Савельичу, и тот ответил так же. Шурик был с сигаретой во рту и бутылкой в руке. Молча сел, закурил и глотнул самогону прямо из бутылки. В полной тишине Савельич докурил, махнул Шурику и пошёл в дом. Я хотел выйти, но Юля остановила меня и выразительно посмотрела в окно. Там из бани вышла Марина, кутаясь в большую шаль от ночной прохлады. Она тихо и молча села справа от Шурика, а он переложил сигарету в левую руку, и теперь выпускал дым в сторону от некурящей Марины.
— Он, смеясь, говорит, что ему снятся черти, которые тащат его в ад, — я удивлённо посмотрел на Юлю, а та налила ещё по стопке. — А он им сопротивляется. Всегда смотрит на часы, подаренные ему сестрой, и говорит, что ещё рано ему туда. — Грустно говорила она.
— Да, — немного улыбнулся я, вспомнив те часы, с которыми он не расставался. — Простые такие, дешёвые, с растягивающимся браслетом…
— Марина говорит, что согрешил он в молодости, а теперь совесть мучает, но говорить об этом не хочет. Черти — говорит, и всё тут. Как, говорит, часы встанут, так уже не смогу им сопротивляться…
— Я раньше не слышал…
— Так он орёт только когда выпьет прилично, и то не всегда, — Юля долго смотрела на Шурика с Мариной, пока они не вернулись в баню. Потом посмотрела на меня. — Одинок он очень, вот и мотается по вахтам.
— Семья, дети? — я спросил, но и сам почему-то в это не верил.
— Сын у него есть, но с его матерью он никогда не жил, хоть и помогал всегда деньгами, и посылки слал. Алёна старше него, и это очень не понравилось его маме… — Юля посмотрела на бутылку, и я кивнул. — В общем, не дали им быть вместе, и она уехала. А через пару лет ему написала её соседка, что Алёна, мать его ребёнка, вышла замуж и уехала в другой регион, адреса не оставила. Пытался искать, но не нашёл. — выпили. — Отвези меня домой. — Юля посмотрела на меня так, словно говоря, что наша история закончилась, а рассказывать чужие она уже не хочет.
Молча собрались и поехали. Я довёз её до начала улицы, а дальше она пошла пешком, на прощание погладив меня по одной щеке и поцеловав в другую. Мы ничего не сказали на прощание, да и нечего было говорить, не шутить же глупо…
Я вернулся к Марине и закрылся на летней кухне. Не выходил оттуда, пока в дверь не стали тарабанить мужики. Вышел, к их удивлению, уже собранным, и без Юли. На немой вопрос Марины я указал головой в сторону деревни. Она наверняка слышала ночью звук мотора мотоцикла и лишь кивнула в ответ. Мужики отвезли женщин в деревню и стали собираться. Когда совсем рассвело, выехали. Коллеги, конечно, похмелились, но немного, для здоровья. А настроение у всех было хорошим, лишь Марина выглядела грустной, ну и я немного.
Вернулись к себе без приключений. После этого незапланированного отдыха стали работать по новому графику, в ночную смену, шесть бульдозеров. Во время обеда Шурик, ориентируясь во времени по своим часам, останавливал свой здоровенный бульдозер, сигналил нам огнями, мы съезжались к нему, долго болтали и пили кофе. На следующий месяц работали по дням, затем снова в ночь. Ломался один, значит, не досыпали остальные, но помогали ремонтироваться все бульдозеристы из бригады. Однажды во время ремонта мы разговорились о том, кто чем займётся после вахты. Во многом у всех планы были одинаковые, особенно у холостяков, это сауна с девочками, много пива и соленой рыбки.
— А ты учится думаешь? — вдруг спросил меня Шурик, а я неуверенно кивнул. — Ещё раз бульдозеристом приедешь, уважать перестану, — хитро улыбался он.
— А кем, начальником участка? — засмеялся Лёха.
— Мелко берешь! — похлопал меня по плечу Савельич.
— Я думаю, он меня понял, — заключил Шурик. — Всё, ребята, по танкам.
Через месяц после этого разговора вахта закончилась. И кто бы что там ни планировал, но, как только мы оказались в большом городе, все сразу куда-то исчезли. Савельич и Шурик пошли меня провожать на железнодорожный вокзал, а там у касс меня встречала мама. Она не предупредила меня, что приедет, и теперь со слезами бросилась мне на шею.
— Мама, это мои друзья и учителя, — смутился я её нежности перед мужиками.
— Ой, простите, — опомнилась мама, вытирая появившуюся слезу, и, как бы оправдываясь, добавила: — Один он у меня…
— Вы воспитали достойного мужчину, — коротко и очень серьёзно ответил Шурик.
— А сами вы очень очаровательны, — улыбнулся Савельич и поцеловал маме руку.
Я был поздний ребёнок и для отца, и для матери. Маме тогда было пятьдесят лет, она Шурику тоже годилась в матери, наверное, поэтому он сильно загрустил и решил прощаться.
— Ну всё, студент, предаём тебя в надёжные руки, — он улыбнулся и мы крепко обнялись, мне даже показалось, что он пустил слезу. Поэтому быстро отвернулся, лишь сказав на прощание: — Иди учиться.
Прошло почти десять лет, и я вернулся в эти края уже начальником геологической экспедиции. У меня был внедорожник с личным водителем. Вот на нём, с ещё двумя помощниками, я приехал на свой первый в жизни прииск. Работ там уже давно не велось, участок выработки постепенно уходил всё дальше и дальше. Там я вышел из машины, закрыл глаза и глубоко вдохнул таёжный весенний воздух. Я вдруг отчетливо представил, как мы тогда жили. Мне вдруг вспомнилась смешная история, как мужики насобирали свежих грибов и нажарили с ними картошки, но, так как не разбирались толком в местных грибах, решили дать попробовать собакам. Когда же те с удовольствием стали есть, то и старатели уселись за стол. Но тут, на их беду, с ремонтной мастерской возвращался Шурик, увидел, что едят собаки и тут же сообразил, как над старателями подшутить. Он быстро принёс банку простокваши, измазал ею морду Бабаю, схватил его на руки и с криком: «Вы чем собаку накормили, что у неё пена пошла!» — вбежал в барак. А вот из барака уже выскакивали мужики, и давай пихать два пальца в рот, вызывая рвоту. Пока кто-то, умирая со смеху, не показал им банку с простоквашей. Они часа два ловили Шурика, в итоге помирились, и Шурик, пока был на ремонте, нарвал им два ведра съедобных грибов и сам снял пробу.
— Поехали в Победу! — крикнул я, садясь в машину.
Деревню было не узнать, какие-то дома совсем заросли сорняками, стояли с покосившимися крышами, какие-то соседи разбирали на дрова. А какие-то покрылись металлочерепицей, обнеслись железными заборами. Мы приехали к дому бабы Марфы, дом не выглядел сильно заброшенным, но в холодное утро печь не топилась. Проехали к дому Юли, но от того мало что осталось, на это трудно было смотреть, и мы поспешили к дому Марины. Теперь её дом выглядел богато, железная крыша, такой же высокий забор. Возле дома стоял небольшой жёлтый автобус с надписью «Дети». Я легко узнал Марину, она, казалось, совсем не изменилась, лишь на лице появилось немного больше морщин. Марина сажала в автобус девочку лет семи. Я вышел из машины, не торопясь подходить. Когда автобус отъехал, Марина обратила внимание на меня, но, видимо, на расстоянии не узнавала. Я решился и пошёл ей навстречу. А когда Марина узнала меня, то обеими руками закрыла лицо. Она плакала. Я молча подошёл, не зная, что делать, а Марина прижалась к моей груди.
— Я тебя таким и представляла… — всхлипывала она.
— Каким? — не понял я.
— Каким он тебя описывал, — я не понимал, а Марина подняла на меня мокрые глаза. — Ты не знал, что он переписывался с твоей мамой?
Я нежно прижал её голову к себе, потому что не хотел, чтобы она видела мои слезы. Я вдруг отчетливо осознал, что Шурика больше нет, и на всякий случай дрожащим голосом спросил:
— Описывал…? — Марина лишь сильнее заплакала.
Я не знаю, как долго мы так простояли. Но я наконец собрался, да и Марина перестала плакать. Она отстранилась от меня, я же подал ей свой платок, и спросил:
— Давно? — Марина вытирала слёзы и лишь кивнула.
— Приехал с вахты к сестре, съездил на курорт, — Марина глубоко вздохнула, чтобы окончательно успокоиться. — Племянница тут его жила одно время, она и рассказывала, что выпил с друзьями пива, пошёл спать и не проснулся. И ты знаешь, часы его остановились той ночью, и он не кричал и не звал на помощь.
— Ты же не веришь, что его черти смогли достать! — Марина впервые улыбнулась. — Я уверен, что он обвел их вокруг пальца! — Я тоже засмеялся, чтобы снять напряжение.
— Про Юлю знаешь? — вдруг сменила она тему.
— Она писала, давно правда, что выходит замуж и уезжает.
— Уехала… — Марина смотрела мне прямо в глаза.
— Но замуж не вышла, — догадался я, а Марина покачала головой.
— А ты вышла? — решил сменить я тему. — Поздравляю. — И я посмотрел вслед уже ухавшему автобусу с детьми. — А у меня ещё всё впереди…
— Я да, спасибо, — Марина словно продолжала меня сканировать, и я решил, что пора прощаться.
— Я рад, что у тебя всё хорошо. Я тут недалеко буду работать какое-то время, могу заехать поболтать, — Я уже повернулся и сделал первый шаг, как Марина спросила:
— А ты знал, что сын Шурика нашёлся? — я замер, а затем стал медленно оборачиваться. — Он сам нашёл родственников, когда мать перед смертью рассказала ему про отца, про то, что его настоящая фамилия имеет всего лишь другое окончание. Он нашёл своих двоюродных братьев и сестёр, но отца уже не было в живых. — Теперь я подошёл к Марине вплотную, сверля её глазами. — Не повторяй его ошибки.
— Юля… Ты знаешь где она живёт?!
— Знаю, знаю, потому что она ждет и верит, что ты захочешь найти её и…