Сиделка для упыря. Граф вам пора на укол (страсти)

Лифт сдох. Это была последняя капля в чаше моего профессионального выгорания.

Я, Вера Кузнецова, старшая медсестра реанимации, только что отработала восемнадцать часов подряд, три из которых — пыталась вернуть к жизни мужчину, которого привезли с кухонным ножом в груди после семейной ссоры. Не вышло. Мои руки всё ещё пахли кровью и антисептиком, а в ушах стоял тонкий писк кардиомонитора, переходящий в роковую прямую. И вот теперь этот старый грёбаный лифт в нашей больнице-развалюхе решил, что сегодня — его день.

Он не просто остановился. Он издал звук, будто проглотил живого кота, резко дёрнулся и поехал… куда-то не туда. Кнопки погасли. Вместо привычного скрежета и стука на первом этаже послышался нарастающий свистящий гул, будто я неслась в трубе гигантского пылесоса. Свет мигнул и погас, оставив меня в полной, давящей темноте.

«Отлично, — подумала я без паники. Панику я оставила года три назад, после первого конвейера из пятнадцати тяжёлых ДТП за ночь. — Технику вызывали в прошлом году. Значит, придётся сидеть и ждать. Главное, чтобы кислорода хватило».

Я прислонилась к стенке, закрыла глаза и начала мысленно перебирать список дел на завтра. Внезапно лифт с оглушительным БАМХ пробил «пол» и полетел вниз в абсолютной пустоте. Меня подбросило, ударило о потолок, и мир взорвался вспышкой зелёного света, пахнущего озоном и… ладаном?

Я приземлилась. Мягко. Не на бетонный пол шахты, а на что-то упругое и прохладное, похожее на мшистый ковёр. В глазах плавали зелёные круги. Я открыла их, откашлялась и села.

Лифта не было. Я сидела посреди огромного зала с высокими стрельчатыми потолками, которые терялись в тенях. Свет исходил от факелов в железных держателях на стенах из тёмного камня. Воздух был холодным, пахло старым камнем, воском и чем-то ещё… медным, знакомым. Кровью. Но не свежей, а старой, въевшейся.

«Сотрясение, — тут же поставила предварительный диагноз сама себе. — Галлюцинации. Надо проверить пульс, зрачки».

Я потянулась к карману халата за фонариком-ручкой, но наткнулась на складки не грубой больничной ткани, а на что-то лёгкое и шелковистое. Я посмотрела на себя. На мне было не моё синее, выцветшее от отбеливателя одеяние, а длинное платье пепельного цвета из простой, но качественной ткани. На ногах — мягкие кожаные туфли. Халат, свитер, джинсы, кроссовки — всё испарилось.

Тревога, холодная и острая, наконец кольнула под рёбра. Это было уже не похоже на обычное сотрясение.

— Проснулась. Хорошо, — раздался сухой, безжизненный голос справа.

Я рванула голову в сторону. У стены, в глубоком кресле, похожем на трон, сидел мужчина. Вернее, то, что выглядело как мужчина. Он был бледен так, будто никогда в жизни не видел солнца. Чёрные, как смоль, волосы были откинуты назад, открывая высокий, интеллигентный лоб и острые скулы. Глаза казались совершенно чёрными в этом свете. Он был одет в тёмный, богато расшитый камзол, а его длинные, тонкие пальцы перебирали чётки из чёрного дерева.

— Где это я? Что произошло? — спросила я, поднимаясь на ноги. Голова кружилась, но я держалась. Держаться — это было моей второй натурой.

— Ты в Чернограде, в резиденции лорда Казимира, — ответил незнакомец, не двигаясь. Его голос был плоским, лишённым интонаций. — Лифт, который принёс тебя, — нестабильный проход между мирами. Он открывается редко и случайно. Тебе не повезло. Или повезло. Смотря с какой стороны посмотреть.

«Между мирами». Ключевое слово — галлюцинация. Я ущипнула себя за запястье, уколола ногтем в ладонь. Боль была чёткой, ясной. Я не спала.

— Мне нужно в больницу. К своим, — твёрдо заявила я. — Там пациенты…

— Твои пациенты тебе больше не помогут, — прервал он меня. — Ты здесь. И у тебя есть два пути. Первый — стать общим донором. У нас тут вечная нехватка свежей, здоровой крови. Живёшь в подвале, тебя кормят, поят и дважды в неделю пускают по кругу. Живёшь… ну, по-разному. Кто-то пару лет, кто-то пару месяцев. Зависит от крепости духа и тела.

По моей спине пробежал ледяной мурашек. Он говорил об этом так спокойно, как будто обсуждал меню в столовой.

— А второй? — спросила я, и мой голос, к моей гордости, не дрогнул.

— Второй… ты нужна нам в другом качестве. Наш господин, лорд Казимир, болен. Очень болен. Он угасает уже два столетия, и все наши лекари разводят руками. Его хандра и недуги подрывают стабильность всего дома. Ты, судя по твоей… ауре, — он брезгливо сморщился, — имеешь отношение к врачеванию в твоём мире.

— Я медсестра, — автоматически поправила я его. — А кто вы такие? И что за «недуги»?

Тонкие губы мужчины растянулись в подобии улыбки, и я впервые увидела два острых, длинных клыка на верхней челюсти.

— Мы — вампиры, дитя. Аристократия этого мира. А ты — случайно забредшая овечка. Меня зовут Стефан, я мажордом. И я предлагаю тебе работу. Сиделка при лорде. Ты будешь пытаться облегчить его страдания. Если преуспеешь — получишь покровительство, кров, пищу, всё, что пожелаешь. Если нет… — Он сделал многозначительную паузу. — Вернёмся к варианту номер один. Без выходного пособия, разумеется.

Мой мозг, привыкший к работе в режиме кризиса, проигнорировал слова «вампиры» и «аристократия» и выцепил суть: пациент, работа, угроза смерти. Стандартная ситуация, только антураж странный.

— Что с ним? Симптомы? — спросила я по-деловому, снова ощупывая несуществующие карманы в поисках блокнота.

Стефан поднял одну тонкую бровь, явно удивлённый моей реакцией.

— Симптомы… Он уверен, что умирает. От всего. От тоски, от скуки, от болей в суставах, которые у него не могут болеть, от сердцебиения, которого нет. Он сочиняет предсмертные сонеты и требует гробик по мерке из эбенового дерева. Он не встаёт с постели уже полвека, если его не вынуждают крайние обстоятельства.

Ипохондрик. Тысячелетний вампир-ипохондрик. У меня в голове что-то щёлкнуло, и паника окончательно отступила, уступив место знакомому, почти профессиональному раздражению. О, я таких «умирающих» на своём веку видела. Молодых парней с похмелья, уверенных, что это цирроз; бабулек, читавших медицинские энциклопедии и находивших у себя все болезни разом.

— Ладно, — вздохнула я. — Ведите к пациенту. Посмотрим, что за случай.

Стефан, кажется, был ошарашен. Он молча поднялся и жестом велел следовать за ним. Мы шли по бесконечным мрачным коридорам, мимо огромных гобеленов с изображениями битв и охоты, где фигуры людей были бледны, а фигуры преследователей — с алыми глазами. Воздух становился гуще, пахнул пылью, старой книжной бумагой и… каким-то дорогим, увядающим парфюмом.

Наконец он остановился перед двойной дубовой дверью, украшенной резными летучими мышами.

— Готовься, — беззвучно прошептал он. — И… постарайся не раздражать его. Он могуществен. И капризен.

Он толкнул дверь.

Комната была огромной, тёмной и душной. Громадное ложе с балдахином из чёрного бархата стояло в центре. На стенах — траурные драпировки. Единственный источник света — несколько свечей в высоких канделябрах, отбрасывавших прыгающие тени. И в центре этого мракобесия, на груде шёлковых подушек, возлежал Он.

Лорд Казимир. Если Стефан был бледен, то этот был прозрачен, как фарфор. Длинные серебристо-чёрные волосы раскидались по подушкам. Черты лица казались вырезанными изо льда — прекрасные, острые, вечные и полные нескрываемых страданий. На нём был бархатный халат цвета ночи, распахнутый на поразительно белой, точеной груди. Одной рукой он прижимал к челу платок, другой — держал потрёпанный томик.

И он нараспев, с трагическими паузами, декламировал:

«О, время, беспощадный пожиратель!
Мой дух, как свеча, угасает во тьме…
Костел мой износился, о, создатель,
И вечность становится бременем мне…»

Я выдержала паузу, дождавшись конца четверостишия. Потом зашаркала ногами, подошла к кровати и, глядя прямо в его закрытые веки, сказала:

— Здравствуйте. Я ваша новая сиделка. Вера. Ну-ка, давайте познакомимся поближе.

Он медленно открыл глаза. Они были цвета старого вина, тёмно-багровые, почти чёрные, и полные такой вселенской скорби, что мне чуть не стало смешно. Это было слишком театрально.

— Уходи, — прошептал он хриплым, «предсмертным» голосом. — Твои шаги… они ранят мой слух. Твоё дыхание отравляет воздух, которым я стражду дышать. Я чувствую, как последние силы…

Я не дала ему договорить. Моя рука сама потянулась к поясу платья, где, к моему удивлению, обнаружился небольшой кожаный мешочек. Инстинктивно я сунула в него руку и вытащила… электронный термометр. Мой собственный, с жёлтым колпачком. Логика отказывалась работать. Я просто приняла это как данность.

— Разговорчики потом, — отрезала я. — Сначала диагностика. Температуру померяем. Рот откройте.

Он замер, его трагическая маска на миг сменилась полным, абсолютным недоумением. Так может смотреть космонавт на вдруг заговорившего с ним марсианского кактуса.

— Что… что ты делаешь? — выдавил он.
— Работу, — бодро ответила я. — Открывайте. Или под мышку, но так дольше.

Я сунула термометр ему под язык прежде, чем он успел сомкнуть челюсти. Он так обалдело захлопал ресницами, что стало почти жалко. Но всего на секунду. Я нажала кнопку, прибор запищал. Вынула, посмотрела.

— Тридцать четыре и восемь, — констатировала я. — Для вампира это норма? Или всё-таки понижена?

Он выплюнул несуществующую слюну, откинулся на подушки, глядя на меня с немым ужасом.

— Ты… ты… Кто ты такая? Как ты посмела?!

— Вера, медсестра. Я уже представлялась. А вы посмели два века валяться и ныть, когда у вас, судя по внешнему виду, полный порядок с мышечным тонусом и явным отсутствием пролежней. Так что, нормальная температура для вас какая?

Он смотрел на меня, и в его багровых глазах что-то изменилось. Скорбь отступила, её место начала занимать дикая, невиданная за триста лет ярость… и дикий, невиданный за пятьсот лет интерес.

— Стефан! — проревел он голосом, от которого задрожали свечи. — Кто это?! Что это?!

Мажордом, стоявший у двери, вздрогнул.

— М-милорд… это сиделка из другого мира. Как вы и просили… для ухода…

— Я просил тихую, покорную, сострадательную душу! А не это… это существо с мерзкой холодной штукой!

— Это термометр, — холодно пояснила я. — И не мерзкий. Я его спиртом протираю. Ладно, раз температура вас не волнует, проверим давление. Нет, манжеты у меня нет… Тогда пульс.

Я решительно протянула руку, чтобы взять его за запястье. Он отшатнулся, как от раскалённого железа.

— Не смей прикасаться!

— Либо пульс, либо я начинаю осмотр на предмет вшей и грибковых поражений, — заявила я без тени смущения. Мне было всё равно, вампир он или актёр из дома престарелых. У пациента — истерика. Её надо купировать. Жёстко.

Он замер, его глаза сузились до багровых щелочек. Медленно, с театральным достоинством, он протянул мне руку. Рука была холодной, твёрдой, как мрамор, но кожа удивительно гладкой. Я приложила пальцы к месту, где должен быть пульс. И… ничего. Тишина. Абсолютная. Лишь через долгую минуту под подушечками моих пальцев дрогнул один-единственный, глухой, мощный удар. Как удар подземного молота. Потом снова тишина.

«Сердце бьётся раз в минуту, — констатировал мой внутренний голос. — Клиническая смерть по нашим меркам. Для его вида — может, и норма».

— Ну что? — с мрачным торжеством спросил он. — Угасаю? Чувствуешь, как жизнь еле теплится?

— Чувствую, что вам нужно встать и пройтись, — отпарировала я, отпуская его руку. — Гиподинамия — мать всех болезней. А то у вас и правда всё атрофируется. Завтра начнём. Сейчас я осмотрю помещение на предмет санитарных норм.

Не дожидаясь ответа, я развернулась и пошла к двери. За спиной я чувствовала его взгляд — обжигающую смесь из ярости, шока и того самого интереса. Стефан, бледный как полотно, шарахнулся от меня в сторону.

Я вышла в коридор, закрыла за собой дверь и прислонилась к холодному камню, чтобы наконец дать волю дрожи, которая сковала колени. Адреналин отступал, оставляя после себя вату в голове и лёгкую тошноту. Господи, что это было? Вампиры. Другой мир. И этот… этот драматичный ребёнок в теле греческого бога.

«Соберись, Кузнецова. Пациент есть пациент. Демонстративное поведение, ипохондрический синдром на фоне депрессии. Нужен план».

Я оттолкнулась от стены и пошла, куда глаза глядят. Мне нужно было осмотреться, понять, где я. Замок был лабиринтом. Я миновала галерею портретов, библиотеку с книгами до потолка, бальный зал, покрытый пылью. Всё было величественно, мрачно и безжизненно.

И вот, в дальнем крыле, я наткнулась на узкую, неприметную лестницу, ведущую вниз. Медсестринское чутье (а также любопытство) повлекло меня туда. Внизу был ещё один коридор, низкий, сырой. И здесь, в конце, я увидела дверь. Не дубовую и резную, а железную, тяжёлую, с огромным висячим замком, покрытым ржавчиной и паутиной.

Но не замок привлёк моё внимание. От щели под дверью тянуло едва уловимым, но знакомым запахом. Я принюхалась. Щёлочь. Хлор. Что-то ещё… формальдегид? Нет, не совсем. Но что-то очень химическое, очень земное, очень… несовместимое с камнем, свечами и вампирами. Запах моей старой больницы. Запах лаборатории.

Я потянула за ручку. Дверь, разумеется, не поддалась. Я присела на корточки, попыталась заглянуть в замочную скважину, но внутри была тьма. И этот запах… Он был здесь словно пятно, клякса из другого мира.

Внезапно где-то наверху пробили часы — тяжёлые, медные, звук которых походил на погребальный звон. Я вздрогнула и выпрямилась. Пора возвращаться. К моему новому, безнадёжному пациенту. К его бархатной хандре и предсмертным сонетам.

Но, отходя от запертой двери, я уже знала одно наверняка. Я сюда попала не просто так. И эта дверь, этот химический запах посреди вампирского замка — были первой ниточкой. А раз есть ниточка, значит, есть шанс распутать весь этот клубок. И, возможно, найти дорогу… ну если не домой, то хотя бы к правде.

Главное — не дать себя съесть по дороге. И не убить самого пациента из-за его же невыносимой драматичности.

Я сделала глубокий вдох, всё ещё чувствуя на языке привкус старой больницы и тайны, и пошла наверх, навстречу своему новому, самому странному дежурству.

🎭 Привет от автора за кулисами! 🎭

Дорогой читатель, вот мы и познакомились с Верой и её великолепно невыносимым пациентом! Надеюсь, тебе так же весело, как мне при написании этой истории.

Если этот мир, где бархатная хандра лечится термометром, зацепил тебя — давай оставаться на кровной связи! 💉

📖 Добавь эту книгу в свою «Библиотеку» — это лучший способ не пропустить продолжение и дать истории шанс на жизнь.

❤️ Поставь «Лайк» — если хочешь, чтобы у графа Казимира наконец-то участился пульс (хотя бы до двух ударов в минуту!).

💬 Напиши «Комментарий» — твоё мнение для меня ценно, как редкая группа крови для вампира. Хочешь больше юмора? Больше страсти? Или чтобы Стефан наконец получил отпуск? Выскажись! Иногда один комментарий решает, будет ли у истории продолжение.

— чтобы не заблудиться в лабиринтах новых сюжетов. Обещаю, здесь будет много магии, иронии и чувственности.

Твоя поддержка — это тот самый волшебный эликсир, который оживляет истории и даёт силы писать дальше. Спасибо, что зашёл в наш мрачноватый, но очень уютный замок!

А Вере предстоит завтрашний визит с горчичниками. Пожелаем ей удачи. И нам вместе с ней.

На следующее утро меня разбудил не будильник, а тяжёлое, недоброе чувство, будто за ночь на грудь мне уселся бульдог. Я открыла глаза и секунду не могла понять, где нахожусь. Не потрескавшийся потолок съёмной квартиры, не светящийся циферблат часов. Надо мной был сводчатый потолок из тёмного камня, а вместо утреннего солнца — холодное, сизое свечение, пробивавшееся через узкое стрельчатое окно, затянутое паутиной.

«Ах да, — мысленно вздохнула я, садясь на кровати. — Вампиры. Замок. Драматичный пациент, который попытался испепелить меня взглядом из-за термометра».

Комната, которую мне отвели, была больше похожа на келью: кровать, стул, пустой камин и умывальник с кувшином ледяной воды. Зато дверь не запиралась. Видимо, считали, что сбежать отсюда всё равно невозможно. Или что я уже не сбегу.

Я умылась, с болью в сердце вспомнив свой тёплый душ и электрический чайник, и надела то же пепельное платье. В кармане, к моему удивлению, снова лежал термометр и появилась маленькая, аккуратная записная книжка с карандашом. Магия этого мира, похоже, работала по принципу «что нужно медсестре». Неплохо. Осталось только чтоб кофе материализовался.

В коридоре меня уже ждал Стефан. Он выглядел ещё бледнее и мрачнее, чем вчера, будто провёл ночь, выслушивая жалобы своего господина на «невыносимую наглость смертной».

— Лорд Казимир требует вас, — произнёс он, избегая моего взгляда. — Он… не в духе.

— А он когда-нибудь в духе? — поинтересовалась я, поправляя несуществующие манжеты.

Стефан бросил на меня быстрый, испуганный взгляд.

— Последний раз… около трёхсот лет назад, насколько я помню. Пожалуйста, следите за языком. Он всё-таки могуч и… обидчив.

— О, я уже заметила, — пробормотала я, следуя за ним.

Мы шли не в ту огромную опочивальню, а в смежный кабинет. Комната была завалена книгами. Они лежали на столах, грудами стояли на полу, пылились на полках. В воздухе висела сладковатая пыль старинной бумаги и чернил. И посреди этого бумажного хаоса, в кресле у мёртвого камина, сидел он.

Казимир. На этот раз он был облачён в бархатный халат цвета запёкшейся крови, а его серебристо-чёрные волосы были распущены по плечам. Он не декламировал. Он писал. Длинное гусиное перо скрипело по пергаменту с яростной, театральной скоростью. Увидев меня, он не поднял головы, а лишь сделал несколько завершающих штрихов и с трагическим вздохом откинул листок в сторону.

— Подойди, — сказал он голосом, в котором смешались усталость всего сущего и плохо скрываемое раздражение. — И не смей ничего совать мне в рот без предупреждения.

— Доброе утро, — парировала я, подходя. — Как спалось? Жалобы на самочувствие есть?

Он медленно поднял на меня глаза. Днём они казались не такими тёмными — глубокого цвета спелой сливы, с золотистыми искорками вокруг зрачков. И полными упрёка.

— Спалось отвратительно. Твоё вторжение вчера взволновало мою угасающую нервную систему. Я чувствовал…Учащённое сердцебиение. Целых два удара за минуту. Я почти покинул этот мир от волнения.

Я едва сдержала улыбку. Два удара. Катастрофа.

— Запишем. А что вы писали? Новый симптом? — Я кивнула на пергамент.

Он протянул его мне с видом мученика, возлагающего свой венец на плаху.

— Это не симптом. Это — крик души. История моих страданий. Я начал вести её лет двести назад, чтобы будущие поколения знали, как тихо и мучительно угасает великий дух.

Я взяла листок. Бумага была плотной, дорогой, почерк — витиеватым и красивым. Я начала читать вслух.

«Лета от сотворения мира 7432-е, месяц Теней. Сегодня солнце, проклятое светило, зашло за тучи багрового оттенка, что неимоверно ранило мою душу и усилило ломоту в левом мизинце. Чувствую, как силы покидают…»

Я подняла бровь, перевернула страницу. Дальше было стихотворение под названием «Ода увядающему саду моей печени». Ещё через страницу — подробное описание «невыносимой тяжести» в веках после того, как он прочитал пятьсот страниц трактата по алхимии за одну ночь.

— Это… ваша история болезней? — уточнила я, листая ещё несколько пергаментов, исписанных таким же мелодраматическим бредом. Тут были жалобы на то, что «луна выглядела слишком уныло», что «кровь в кубке имела привкус тоски», что «шелест занавесок напоминал погребальный саван».

— Это летопись моего угасания, — поправил он с достоинством. — Самые тонкие, самые мучительные симптомы души и тела, недоступные пониманию грубого смертного ума.

Я отложила пергамент, взяла свою записную книжку и карандаш.

— Хорошо. Давайте по порядку. На что жалуетесь именно сегодня? Конкретно.

Он откинулся в кресле, приложил руку ко лбу.

— Всё. Всё болит. Всё бессмысленно. Воздух удушлив, свет отвратителен, само существование — непереносимая пытка. Я чувствую приближение Конца. Он стучится в мои виски. Тихо. Настойчиво.

Я быстро записала: «Пациент К. Жалобы: генерализованная ипохондрия, симптомы депрессивного эпизода, демонстративное поведение. Нуждается в активации, социализации и коррекции режима».

— Понятно, — сказала я, закрывая блокнот. — Диагноз ясна. Хандра. Запущенная, застарелая, вековая. Лечение будет жёстким.

Он приоткрыл один глаз.

— Лечение? Драгоценные эликсиры мне не помогают. Заговоры знахарей — бесполезны.

— Я и не предлагаю эликсиры. Я предлагаю режим. Распорядок дня. Это самое страшное, что знает человечество.

Он фыркнул, но в его взгляде мелькнул интерес.

— Смешно. Я старше твоей цивилизации, девочка. Ты думаешь, какой-то «распорядок»…

— Думаю, — перебила я. — Вот ваш план на сегодня и на ближайшую вечность. Во-первых, подъём с заходом солнца. Не валяться. Во-вторых, утренняя гигиена и смена одежды. Этот халат, с вашего позволения, сегодня отправится в стирку. В-третьих, лёгкий завтрак.

— Я не употребляю… обычную пищу, — брезгливо скривился он.

— Я знаю. Завтрак для вас — это чашка специального чая. Я его приготовлю. В-четвёртых, обязательная прогулка по замку или, если хватит смелости, по внутреннему двору. Минут двадцать. В-пятых, умственная активность, не связанная с написанием предсмертных заметок. Шахматы, например. Или чтение чего-нибудь весёлого.

Он смотрел на меня, широко раскрыв глаза. Казалось, его мозг отказывался обрабатывать эту информацию.

— Ты… ты предлагаешь мне превратиться в какого-то буржуа с его дурацким расписанием? Я — лорд Казимир фон Дракор! Я пил кровь у королей, когда твои предки лазали по деревьям!

— А сейчас вы трясётесь над собственным мизинцем, — безжалостно напомнила я. — Так что, милорд, встаём. Или мне нужно позвать Стефана и двоих гвардейцев, чтобы вас поднять? У нас в больнице это называлось «активизация пациента».

Между нами пробежала молчаливая борьба. Его багровые глаза метали молнии. Мои серые — не моргали, отражая холодный свет окна. В них был весь мой опыт укрощения буйных алкоголиков в травматологии и упрямых дедушек в кардиологии. Я выиграла.

— Чёрт тебя побери, — тихо прошипел он, отводя взгляд. — Этот чай… Он хотя бы будет ядовитым? Чтобы положить конец моим мучениям?

— Будет горьким, — пообещала я. — Идёмте.

Процесс «подъёма» занял полчаса. Он копался, вздыхал, жаловался на головокружение и «хруст веков» в коленях. Но встал. Стефан, заглянувший в кабинет, застыл на пороге с таким лицом, будто увидел, как его господин начал танцевать чечётку.

Чай я готовила на маленькой жаровне в соседней, пустующей комнате, которую силой воли и взгляда превратила во временную пост-медсестринскую. В кипяток я бросила то, что нашла в замковых запасах и что показалось мне безобидным: щепотку сушёной мяты, пару ягод шиповника, кусочек коры ивы (на удачу) и, обнаружив в дальнем шкафу бутыль с тёмной жидкостью, щедро плеснула туда рома. «Согревающее и расслабляющее», — мысленно процитировала я учебник.

Когда я подала ему глиняную кружку с парящим напитком, он посмотрел на неё как на отвар из пауков.

— Что это?

— Лекарство. Пейте. Пока не остыло.

Он с опаской принюхался, поморщился, но — к моему удивлению — сделал небольшой глоток. Затем ещё один. Его брови поползли вверх.

— Это… невыносимо грубо. И горько. И… согревает.

— Так и должно быть, — сказала я, наблюдая, как он, уже почти машинально, делает третий, большой глоток. Его бледные щёки, казалось, приобрели лёгкий, едва уловимый румянец. Или это игра света?

Он допил чай до дна, поставил кружку с глухим стуком и несколько секунд сидел, уставившись в пустоту. Потом медленно, очень медленно разжал пальцы, которые всегда были стиснуты либо в кулак страдания, либо вокруг пера.

— Странно, — пробормотал он. — В груди… тепло. Непривычное. Почти… приятное. Что ты сделала, колдунья?

— Сделала то, что должна была сделать двести лет назад ваша предыдущая сиделка, — отрезала я, забирая кружку. — Теперь прогулка. Встаём.

Он вышел из кабинета не как обычно — влача ноги, будто таща на плечах все свои тысячу лет, а… просто вышел. Прямая спина, уверенный шаг. Он вёл меня по замку, и я видела, как слуги, заслышав его шаги, шарахаются в сторонку и смотрят на нас с немым изумлением.

Мы прошли по галерее портретов, где он ворчал на предков («У этого был ужасный вкус в музыке»), заглянули в огромную, пыльную библиотеку («Здесь я прочёл всё, что стоит читать. Осталось только перечитывать собственную тоску»). Он капризничал, но капризничал уже как живой человек, а не как монумент собственному упадку. В его голосе появились интонации, кроме трагических.

Когда мы вернулись в его покои, он даже не сразу повалился в кресло, а некоторое время постоял у окна, глядя на сгущающиеся сумерки.

— Завтра… этот чай будет? — спросил он, не глядя на меня, будто нехотя.

— Будет. И прогулка будет дольше. И шахматы. Уже заказала Стефану найти доску.

— Ненавижу шахматы, — пробормотал он, но в его тоне не было прежней смертельной усталости. Было что-то вроде… раздражённой живости.

Вечером, оставив его на попечение Стефана (с категорическим запретом приносить пергамент для летописи страданий), я удалилась в свою келью. Но уснуть не могла. В ушах стоял скрип его пера, а в ноздрях — тот самый химический запах из-под запертой двери. Кто-то из этого мира знал химию? Или… кто-то из моего мира побывал здесь до меня?

Я ворочалась, пока за стенами не воцарилась полная, глубокая ночь. И тогда я услышала шаги. Медленные, тяжёлые, но не призрачные. Очень даже материальные. Они шли не по коридору, а по чему-то просторному — вероятно, по большому залу под моей комнатой.

Вера медсестры, которая всегда должна проверить, всё ли в порядке с беспокойным пациентом, заставила меня накинуть поверх платья простыню (в качестве халата) и бесшумно выскользнуть из комнаты.

Зал внизу действительно был огромным — тронным залом, как я поняла. Луны не было, и пространство тонуло во мраке, который лишь кое-где разрывали слабые блики на латах стоящих у стен рыцарей-статуй. И в центре этого моря тьмы, перед одним из огромных портретов в золочёной раме, стоял он.

Казимир. Без бархатного халата, в одной простой тёмной рубашке и штанах. Он стоял неподвижно, спиной ко мне, и смотрел на портрет. Его осанка была иной — не драматичной, не сгорбленной. Напряжённой. Сосредоточенной. И бесконечно одинокой.

Я сделала несколько осторожных шагов по холодному каменному полу. Скрипнула половица. Он обернулся так быстро, что моё сердце ёкнуло. Его глаза в темноте горели. Не метафорически. Буквально. Лёгким, зловещим багровым светом, как у крупного хищника. На его лице не было ни капли прежней театральности. Только холодная, древняя настороженность и что-то ещё… боль.

— Ты что здесь делаешь? — его голос был низким, беззвучным, но он резал тишину, как лезвие.

— Слышала шаги. Проверить, всё ли в порядке. Не случился ли ночной приступ хандры, — ответила я, стараясь говорить спокойно.

Он фыркнул, но пламя в его глазах не угасло. Он снова повернулся к портрету. Я подошла ближе, чтобы увидеть.

И у меня перехватило дыхание.

На портрете была изображена женщина в платье из простой, но странно скроенной ткани, не похожей на пышные наряды других дам в галерее. У неё были прямые тёмно-каштановые волосы, собранные в практичный узел, умные серые глаза, смотрящие прямо, и немного устало, и упрямый подбородок. Она сидела за столом, уставленным не вазами и безделушками, а какими-то странными приборами: стеклянными колбами, мерными цилиндрами, весами.

Она была похожа на меня. Не как родная сестра, но… будто мою старшую, более умудрённую коллегу перенесли на холст триста лет назад.

— Кто это? — выдохнула я.

Казимир долго молчал. Потом его плечи, бывшие до этого напряжёнными, слегка опустились.

— Её звали Элинор, — произнёс он так тихо, что я едва расслышала. — Она… была здесь. Долгое время назад. Она тоже пришла не отсюда. И тоже пыталась всех… лечить.

Он обернулся ко мне. Багровый свет в его глазах смешался с чем-то невыразимо сложным — с тоской, с гневом, с незаживающей раной.

— И она исчезла. Оставив только этот портрет… и дверь в подвале, которую я приказал запечатать.

Он посмотрел на меня — долгим, пронизывающим взглядом, в котором не осталось ни ипохондрии, ни капризов. Только чистая, неразбавленная древняя мощь и вопрос, который висел в воздухе, тяжелее камня:

А ты исчезнешь?

Не дожидаясь ответа, он резко развернулся и растворился в темноте зала быстрее, чем я успела моргнуть.

Я осталась одна перед портретом женщины с моими глазами. Химический запах из-под двери, приборы на столе, её профессия… Исчезла.

Тепло от чая с ромом окончательно испарилось. По спине пробежал холодок, куда более пронзительный, чем ночной воздух замка. Моё попадание сюда было не случайностью. И моя работа только начиналась. Но теперь вопрос стоял не только о том, как вылечить хандру вампира. А о том, что случилось с той, кто была до меня. И не повторится ли это со мной.

Я посмотрела в темноту, куда он ушёл, и медленно пошла к своей комнате, понимая одну простую вещь: граф Казимир фон Дракор не просто капризный ипохондрик. Он — человек, который однажды уже потерял то, что начинал ценить. И теперь он этого панически боится. А бояться тысячелетний вампир, внезапно начавший чувствовать тепло, может куда сильнее, чем просто страдать от скуки.