Сидящие в нас. Книга 2

            Рун сидел в кресле, расслабив спину на горке подсунутых под неё подушек. Старые кости ныли. В голове отзвуком этого нытья носились досадные мысли. Нет покоя в княжестве – демоны их забери! Как умер князь Риндольф, так и унёс с собой в могилу покойное житьё. Если так пойдёт дальше, вскоре вслед за покоем скончается и достаток. Эти две вещи неразделимы. И счастье народу, у которого за ними надзирает сильный хозяин. Каким был Риндольф – светлая ему память.

            Рун заворочался, пытаясь найти спине менее болезненное положение. Не вышло. Видать, теперь его от этой холеры избавит только погребальный костёр. Он-то известный избавитель и от бед, и от хвороб. Иной раз ловишь себя на мысли, что поскорей бы уже. Сроду бы не подумал, что доживёт до затейливого денёчка, когда, пребывая в здравом уме, созреет на добровольный уход. Когда смерть из врага обратится в лучшего друга. А то и в родную мать…

            Рано. Хоть и невмоготу жизнь дряхлого старика, в какого он превратился, да покуда не дождётся порядка в княжестве, помирать не смеет. Раз уж поклялся покойному Риндольфу, должен терпеть. Княжество Риннон-Синие горы не какое-то там захолустье. Один из столпов Лонтферда. Причём, основополагающих: с него – в числе других четырёх – королевство и начиналось. Самое обширное да могучее государство севера – всколыхнулась в душе привычная, но отнюдь не угасшая гордость. Сколько Рун будет дышать, столько и продолжит гордиться своей землёй. Он лонт, а это великое дело!

            За спиной грохнула дверь, запустив волну боли по позвоночнику.

– Высокочтимый! – рявкнул молодой ухарь из стражи святилища. – Она прибыла!

– Ты чего орёшь, болван? – морщась, процедил священник. – Не в лесу чай. Поди, из новичков?

– Ага, – виновато выдохнул вестник.

– Ну, так и запомни на будущее: я не глухой. А станешь так орать да, входя, дверями бухать, враз осыплюсь горстью костей. С тебя тогда семь шкур спустят.

– Скажешь тоже, – встревожился страж.

Обернуться бы да глянуть на эту орясину. Но тревожить лишний раз спину не хотелось. Вроде только-только пригрелся.

– Одна прибыла или с провожатыми? – уточнил верховный священник княжества Риннон-Синие горы.

– При ней две послушницы скита.

– Послушниц устроить, накормить и дать, что попросят. А эту… Передай, что велю ей себя в порядок привесть. Скоро позову. А княгиня?

– Ждёт твоего зова, высокочтимый.

– Всё-таки явилась, – проворчал под нос Рун. – Ну-ну. Ладно, с неё и начнём. Зови, – велел он и…

Чуть не взвыл от боли, когда дверь, будто издеваясь, снова громыхнула. Ну да: на входе ею бухать не велели, а про выход разговора не было.

 – Где вас только берут, – едва не заплакал Рун, – на мою голову? Будто нарочно прикончить вознамерились. Лучше бы отравили паршивцы.

Не успел раздышаться, как дверь тихонько скрипнула, пропуская в его келью первую гостью.

– Наконец-то, – раздражённо выдохнула она, привычно прошествовав к гостевому креслу.

Обстоятельно подобрала широкие юбки и уселась, как у себя дома. Рун смотрел на неё и чувствовал, как досада разгорается в истомившемся за полдня теле. И ведь не прогонишь. Как не крути, клятва старому дружку Риндольфу и её касается: скорбной княжьей вдовы Гулды – дочери старого Гуфрена Лукавого.

Вот кого никакая лихоманка не берёт. Они ж, почитай, ровесники, а властитель княжества Гуннон-Южный берег крутится целыми днями, как заведённый. Скрипит, конечно, кряхтит да за бока хватается. Но силушки в нём ещё надолго хватит. Как и жадности со злобой. И угораздило же Риндольфа втюриться в дочку этого старого упыря! Раздобыл для всего Риннона болячку – задумчиво наблюдал Рун, как устраивается напротив гостья. Будто гнездо тут намеревается свить – хозяйственная бабёнка.

И, как не крути, вполне себе достойная: не злодейка, не дура набитая. И над делами княжества – после смерти мужа – с утра до вечера убивается. Жаль бестолку. С той поры, как поместные воины Риннона повышибли из княжьей крепости советничков её отца – что слетелись туда после смерти князя Риндольфа – Гулда заметно подрастерялась. Ставленники князя Гуфрена хоть и пытались грести под своего хозяина, да дело своё знали: порядок в княжестве блюли. А без них поместные владельцы давят свою княгинюшку во все бока. Так и норовят облапошить да навязать вдовице свою волю. И падчерица ей свет застит… Сиротка.

Рун только головой покачал, подумав о старшей дочери Риндольфа. Беда приходит не со смертью матери – с приходом мачехи. 

– Ты опять мною недоволен? – сходу обиделась притихшая Гулда, ожидая из вежливости, когда верховник к ней обратится.

– У меня все заботы лишь о тебе, – проворчал Рун. – Ты у нас, конечно, красавица писанная. Только мне оно давно без надобности.

Гулда – высокая, большегрудая, белокожая, большеглазая да золотоволосая красотка – польщённо улыбнулась. Расцвела, засияв синевой очей. И без того прямой стан вытянулся струной – хороша, нечего сказать. Да и молода: всего-то двадцать восьмой годок доживает. Можно понять, отчего у Риндольфа взыграло ретивое и начисто повыдуло из башки весь разум. А пыжился-то, врал, дескать, все мысли у него о наследнике. Мол, приведёт он в дом жену – к слову сказать, лишь восьмью годочками старше дочки – и та немедля родит ему сына.

Родить-то родила – зря хулить Гулду не за что. Да только не наследника, а ещё двух девок. Занозу неописуемую. По первородству княжество достанется падчерице – тут закон не переплюнуть. Верней, её мужу, которого выбирали всем миром: и наместник Северного края, и поместники княжества. А после Совет наместников Лонтферда утвердил избранника – десять дней назад, о чём вот-вот раструбят на весь свет. Пока что тайный гонец уведомил о том лишь поместников княжества Риннон-Синие горы – кровно заинтересованных.

Дочерям же Гулды – как подрастут – выдадут приданное и вытурят к мужьям. А княгинюшке выделят на прокорм вдовью долю землицы с парой деревенек и забудут о ней. Недаром её батюшка Гуфрен Лукавый места себе не находит. Такое богатство мимо рук плывёт. Вот уж кому падчерица дочери ровно кость в горле – невесело усмехнулся Рун, вновь покачав головой.

– У тебя что-то недоброе на уме, – встревожилась Гулда, пытая его сузившимися глазами. – Ты уж говори, не мучай. Рун, мне и так многого не говорят, словно я приблуда какая-то. Словно незаконно на своё место затесалась. Ни во что не ставят.

– Угомонись, – отмахнулся верховник и сухо поинтересовался: – Ты знаешь, какая у меня нынче гостья объявилась?

– Нет, – растерялась, было, княгиня.

Но тут же подобралась – чисто кошка перед мышиной норкой – и зыркнула на своего верховника с таким отчаянием, что грех бабу не пожалеть.

– Да-да, – вздохнул он. – Вытащили-таки белу рыбицу на свет. Как не упрямилась, как не изворачивалась, а против Совета наместников идти остереглась.

– Она уже здесь? – невольно огляделась Гулда.

– Здесь. И на днях предстанет перед наместником.  

– Зачем? – нервно передёрнулись плечи княгини под меховой накидкой.

– Так сирота же, – пояснил Рун. – Вот он её заместо отца жениху и передаст. У себя в крепости. Потом обоих сюда вернёт: свадебку сыграть. Так что вскоре Ринда станет законной властительницей. Женой нового властителя княжества Риннон-Синие горы.

– Проклятая! – зажмурившись, простонала княгиня.

– А она-то здесь причём? – деланно удивился верховник. – Мужа себе не она выбирала. А в том, что в мужья ей достался не твой младший братец, Ринда и вовсе не виновата. Тут ты батюшку своего неуёмного благодарить должна. Больно уж ретиво за дело взялся. С угрозами да подкупами переборщил. Показал себя во всей красе. Кто бы из наших неукротимых поместников после такого его сынка восхотел? Смешно и надеяться.

– Мой брат хороший человек, – так и не раскрыв глаз, прошептала Гулда.

– А кто спорит? – мягко приободрил её Рун. – И воин знатный, и уважением славен. Жаль, не старший в роду. Был бы у княжества Гуннон-Южный берег достойный князь. Но до места властителя Риннона его никто не допустит.

К чести княгини, в себя она пришла быстро. Открыла глаза, развернула поникшие плечи. Глянула прямо в мутноватые по-стариковски глаза верховника и прямо спросила:

– Ты знаешь, кого ей выбрали?

– Знаю, – невесело вздохнул Рун, поморщившись.

И отвёл взгляд, ибо решением Совета наместников Лонтферда был изрядно недоволен.

– Скажешь? – с надеждой спросила Гулда.

– А чего теперь-то таиться? Твоим поместникам весть прислали. Не сегодня-завтра и тебе бы сообщили. По окончании ритуальных боёв, как ты знаешь, победили двое.

– Знаю, мне докладывали, – нетерпеливо отмахнулась княгиня. – Чем кончился последний бой?

– А ничем. Долго они друг друга месили. Да ни один верх не взял. Так что Совет самолично выбрал нового князя Риннона-Синие горы. Кеннера сына Кендульфа Железная лапа.

– Этого…, – не нашлась Гулда, что бы такое сказать нелестного при звуке опасного имени.

– Да уж, – согласно кивнул Рун. – Обрадовали нас с тобой. Тем и утешаюсь, что недолго мне осталось. А вот тебе несладко придётся.

– А то до сего дня сладко было! – возмутилась княгинюшка. – Сплошное умилительное благоденствие. Мало я слёз пролила из-за… падчерицы своей? Она же мерзавка мне всю жизнь испоганила! Всю кровушку из меня повыпила.

– А ты за собой грехов не знаешь, – укорил её верховный священник, неизменно поддерживающий свою госпожу с самого первого её дня в Ринноне.

– Да уж, велик грех, – несогласно скривилась Гулда. – На ручках её не качала, дылду девятилетку. Сопли не утирала. Да когда я за Риндольфа вышла, эта стерва уже волчьими зубами обзавелась. Так меня и встретила звериным оскалом. Или ты забыл? Трижды ведь мерзавка убить меня пыталась! Да зубы обломала. А сейчас точно убьёт. Её родной отец сослал в дремучий скит: так она его замытарила. И года не прошло, как избавился от злодейки. Так злобная поганка и его проклясть не постеснялась – срамно и вспомнить.

– Ну, это дело прошлое, – примиряюще пробубнил Рун.

– Да из-за неё змеищи Риндольф прежде срока умер, – не сдавалась Гулда. – И с чем он меня оставил? С двумя малыми сиротками безземельными? Кому они такие нужны? За кого выйдут с одними лишь тряпками да золотом?

– А вот здесь ты неправа, – сухо указал Рун, завозившись в кресле.

Он быстро устал от тягостного визита, и спина разнылась пуще прежнего. А впереди ещё один: хуже этого. Не потому что вторая гостья славиться дурным нравом. Потому что умна поболе многих прочих, а это опасней всего. Недаром девчонка затаилась, будто земля перед грозой.

Почти десять лет не видел Ринду, однако дурных вестей из скита не поступало. Настоятельница девчонку изрядно нахваливала: и умна де сверх меры, и миролюбива, и домой не рвётся. Прижилась в ските, растёт, учится – не девка, а заедка медовая. Мачеху дурным словом не поминает – тут Рун даже не удивился чудным новостям. Риндольф правильно сделал, что отослал дочь. Видать, та и впрямь перемогла свою детскую злобу. Остаётся молить Создателя, что не обзавелась новой.

– Твоим дочерям изначально назначалась судьба младших, – напомнил он княгине. – И ты о том знала, когда замуж шла. Понятно, что на сына надеялась. А коль не случилось, так нечего на Ринду пенять. Тут она тебе ничем не подгадила. Ей нынче и самой несладко придётся…

– О! – злорадно ухмыльнулась Гулда. – Ещё как несладко! Отольются ей мои слёзы. Кеннер ей покажет почём у раба кишки. Уж этот известный злыдень. Чистая скотина. Она у него каждый день под плёткой ходить станет. Понапробуется собственного яда…

– Хватит! – сипло гаркнул Рун.

И закашлялся, надрывая сухую грудь.

– Ты мне рот не затыкай! – не к добру разошлась княгиня.

Он замахал на неё руками, дескать, убирайся подобру-поздорову. Зашарил рукой по столику, что сдвигали для него к самому подлокотнику кресла. Наткнулся на гонг и затюкал в него ослабевшей от кашля рукой.

Двери порывисто, но тихо растворилась.

– Высокочтимый? – попридержал голос всё тот же молодец.

Рун указал рукой на гостью и махнул в сторону выхода, мол, убери её с глаз моих.

Никто, понятно, не стал хватать пока ещё единоличную властительницу княжества под микитки. Не поволок прочь. Однако при нужде могли обойтись с ней и напористо – нужно знать вежество.

Впрочем, Гулда и сама поняла, что перегнула палку. Резко встала, не заботясь о своих расшитых золотом широких юбках. Подошла к верховнику, опустилась на колени и приникла губами к морщинистой высохшей руке. Рун посмотрел на свою подопечную тепло и грустно: он ничем не мог ей помочь, как бы ни хотелось. Погладил её по плечу – на голове-то понаворочено загогулин так, что, не ровен час, напорешься на шпильку.

– Благослови, – прошептала она, вскинув на него полные слёз глаза.

– Будь благословенна, – просипел Рун, проведя пальцами по её высокому чистому лбу. – И ничего не бойся. Я не умру, покуда у тебя всё не устроится. Защищу – смело надейся. А теперь ступай. Нехорошо мне.

Гулда кивнула. Неловко поднялась, путаясь в широком подоле. А затем выбежала из кельи, словно за ней гнались.

– Зови вторую, – собравшись с силами, приказал Рун застывшему за спиной стражу.

– А, может, передохнёшь? – робко позаботился молодчик о дряхлом верховнике.

Они все любили своего доброго, но крепкого духом и рукой наставника. Даже когда он бил их по лбу, чем под ту руку попадётся.

– Зови, – выдохнул Рун, занятый лишь спиной, которую вновь нужно пристроить поудобней.

Что не мешало ему собираться с духом для встречи покруче прежней. Он, конечно, частенько интересовался положением дел у наследницы. Однако, помятуя о сообразительности, недюжем уме и расторопности этой девчонки десять лет назад, от возмужавшей двадцатилетней девицы покорности не ждал. Ибо её норов со всей определённостью указывал на то, чья она дочь.

Князь Риндольф был не только другом Руна, но и его постоянной болячкой. Нрав покойного могло смягчить лишь его сердечное отношение к своему верховнику. А вот что может смягчить нрав его дочери, ведомо только Создателю. Но тот, как всегда, не отвечал на молитвы, предоставляя своему верному слуге самому разбираться с делами земными.

Задумавшись – а, может, и задремав – Рун очнулся, когда распроклятая дверь отворилась в очередной раз. Он не сразу вспомнил, какого демона кто-то решился его побеспокоить. Но тот, кто замер где-то за его спиной, напомнил о себе. Ни звука, ни даже лёгкого вздоха, однако она была там. Затаилась – мысленно усмехнулся Рун, сделав знак рукой приблизиться.

Девушка в тёмном строгом платье послушницы скользнула к нему и встала так, чтобы старику не пришлось ворочать непослушной шеей. Рун оценил её вежество, на миг позабыв о проблемах, что волочились за ней верной свитой. Внимательно осмотрел долговязую худощавую фигуру, что замерла без малейшего видимого напряжения: просто выставила себя напоказ. Верховник желает увидеть? Пускай увидит то, что она пожелает ему показать.

Рун вновь махнул рукой – гостья невозмутимо развернулась, прошла к только-только покинутому её мачехой креслу. Села, прямая, как палка, сдула со лба выбившуюся прядь русых волос. Ледяные серые глаза уставились поверх головы Руна. Голова коротко склонилась в приветствии, и в келье повисла настораживающая тишина.

– Доброго тебе дня, Ринда, – мягко поприветствовал он, вдруг растеряв все заготовленные по такому случаю слова.

– Рада, что застала тебя живым. Отец тебя очень любил, – с безликой вежливостью ответила законная наследница княжества Риннон-Синие горы.

Что никак не вдохновляло на откровенную беседу.

– Ты скучаешь по нему? – неожиданно для себя выпалил Рун.

– С какой стати? – холодно ответила она. – Я и вспоминать-то его перестала, как только мне надоело вредничать. Высокочтимый, я буду тебе благодарна, если мы не станем говорить о покойном князе.

Чистая змеища – и неодобрительно, и одновременно с какой-то теплотой подумалось Руну. Подлинная княжна, чистокровная. Такую на кривой козе не объедешь.

– А о чём ты хочешь поговорить? – устало пробормотал он, почуяв, что от долгого разговора его избавят.

– О тебе, – наконец-то взглянула ему в глаза явно решительно настроенная девица. – Я бы не назвала это разговором. Потому что намерена всего лишь уведомить тебя, что явилась испортить тебе жизнь.

– Ну, это понятно и без уведомлений, – одобрительно кивнул Рун. – В этом ты дочь своего отца. Но позволь узнать: как именно ты намереваешься её испортить?

– Отказаться стать женой этого ублюдка Кеннера, – не моргнув глазом, хладнокровно поделилась крамольными планами наследница.

– Это невозможно, – отмахнулся верховник от полнейшей чуши, неуместной в устах такой умницы.

– Ну, почему же? Вполне возможно. Но для начала я попробую договориться по-хорошему. Кто знает, вдруг меня освободят от неугодного мне жениха? Да ещё и княжество оставят.

– А ещё сократят зимние ночи и заодно сделают тебя непревзойдённой скромницей, –  язвительно прибавил Рун к её дурацким чаяниям.

Ринда поскребла ноготком подбородок – совсем, как её отец. Она и лицом его живо напоминала, хотя Риндольф был далеко не красавец. Дочь, на первый взгляд, тоже не назвать отменной красоткой. Но то лишь на первый взгляд. От покойной матери – дивной красавицы – княжна унаследовала большие чуть раскосые глаза и тонкий гордый нос. Вот они-то и придавали вполне себе обычному лицу северянки – с его высокими скулами и светлыми прямыми бровями – нечто неуловимо загадочное. Притягательное, несмотря на тонкие бесцветные словно бы вечно поджатые губы.

– Думаешь, я сбрендила? – бесстрастно осведомилась Ринда.

– Думаю, не запереть ли тебя, – честно признался верховник.

– Зачем? – удивилась она. – До разговора с нашим достопочтенным наместником я никуда не сбегу. Это не в моих интересах. Ну а после… Глупо судить о несбывшемся. Ладно, – поднялась она и одарила верховника почтительным кивком: – Не стану тебя больше мучить. Тебе обязательно нужно дожить до моей встречи с наместником.

– Не вздумай обижать Гулду, – строго повелел он.

– Гулду? – вновь удивилась Ринда. – Зачем? Мне совершенно невыгодно её обижать.

– Почему? – с подозрением осведомился Рун, чувствуя, что опасная и весьма настырная девка вовсе не лжёт.

– Если придётся вас покинуть, я хочу, чтобы наследницей стала дочь моего отца, – жёстко уведомила его законная наследница. – Не желаю, чтобы княжество попало в чужие руки.

– Твоей сестре Састи всего девять лет, – укоризненно напомнил Рун. – А Фротни вообще пять.

– Ну, они же подрастут, – равнодушно пожала плечами Ринда.

Поклонилась ему в пояс – чего Рун и вовсе уж не ждал от гордячки – и направилась к двери.

– Все бы так, – проворчал верховный священник княжества Риннон-Синие горы. – Без обиняков и выкрутасов. В двух словах и все намерения начистоту. Осталось понять, в чём подвох, – задумчиво постучал он пальцами по подлокотнику.

Тот не ответил.

Крепость князей Риннона подпирала те самые Синие горы, что по традиции вошли в поименование княжества. Самые северные земли самого обширного королевства – риносцы присоединились к Лонферду первыми лет двести назад. Однако по сию пору сохраняли свою самобытность единого в своих устремлениях народа.

Собственно, устремлений было всего лишь два: навалять любому, кто сунется, и при случае, сунуться самим, если добыча обещает быть знатной. Соседи, не скупясь на ругательства, обзывали риносцев бесчинными бандитами. И многие века сходились-расходились в политических союзах против неуёмных гадов. Как уж там прежнему королю-Раану удалось с ними договориться – а скорей, им с демоном – но Риннон-Синие горы стало частью королевства. И его могучей северной границей, через которую из соседнего Нотбера вечно пытались залезть в закрома богатого Лонтферда.

Людям трудно бороться со старыми привычками – проще превратить их в новые, весьма похожие на прежние. Риносцы защищали королевство на свой лад. Если набег из Нотбера проходил не слишком далеко от княжьей крепости – а нотбы по пути не грабили деревни Риннона – за ними предпочитали не гнаться. И вообще не замечать тех, кто пойдёт обратно с добычей.

Вот тогда-то риносцы рьяно вступались за честь Лонтферда, обдирая налётчиков до нитки. И забирая отвоёванное себе – таковы уж законы на всей территории северного материка: что взято с боя – то твоё. И даже не пытайся напирать грудью, доказывая, что перерезанные бандиты хапнули добычу именно у тебя. Что с возу упало, то пропало. И неча глотку драть – лучше научись хорошенько защищать своё добро.

Однако в целом Лонтферд, обзаведясь княжеством Риннон-Синие горы, здорово выиграл: и выгодно расширился, и осильнел. Потому что в любой открытой схватке с врагом риносцы проявляли завидную отвагу и выучку боевому делу. Про них так и говорили: риносец рождается с ножом в беззубом рту. А когда у него начинают резаться зубы, так он начинает прыгать на тебя с мечом в руке.

Что уж говорить о вожаках столь воинственного народа? Князья в Ринноне не рождались – ими становились. Не успев поднять на погребальный костёр прежнего почившего, вожаки всех известных родов затевали битву за княжью крепость – иной раз и смертельную. Не брезговали они и пришельцами из других земель, если имя тех громыхало на весь север. Вся сила в крови – истово верили северяне, что сильные рождаются лишь от сильных. И приток в твой народ сильной крови – единственное мерило успеха.

Ну, а золото и земли всего лишь результат улучшения породы – едко усмехнулась Ринда, размышляя о том пути, на который намеревалась встать. И не просто созерцающей безрукой пустышкой. Нет, она будет создателем и защитником своего собственного пути, по которому ещё не ходила ни одна женщина её высокого положения.

Конь под ней неодобрительно фыркнул, словно имел наглость подслушивать мысли седока. И не он один.

– Плохо, – скрипуче протянула её спутница.

Рядом с могучим чистокровкой, на котором рысила Ринда, лошадка под сопровождающей её послушницей скорей походила на поджарую длинноногую свинью. И не рысила, а семенила, часто цокая копытами по крытой каменными плитами дороге. Смех, а не лошадь – встречные повсеместно тыкали в нелепое чучело пальцами и ржали навзрыд. Однако Ринда знала цену ко всему безучастной терпеливой лошадке своей единственной настоящей подруги.

Как и самой подруге, сидящей в седле, скрестив ноги, и при этом ни разу не слетевшей на землю. Будто её гвоздями к конской спине приколотили. А ведь на тех невероятно далёких островах, где прежде жила Аки, лошадей не водилось. Так утверждала она, ибо никто из обитателей обоих огромных материков до тех островов ни разу не доплыл.

Аки подобрали далеко в океане, куда утащило бурей неудачливых китобоев. Чудного загибающегося от жажды задохлика сняли с плотика, связанного из диковинных тонких полых стволов то ли дерева, то ли куста. Поначалу приняли её за подростка: маленькая – иным мужикам чуть ли не по пояс – худющая, безгрудая. Оказалось, молодая девушка. Такой уж малорослый народец на тех почти сказочных островах.

Вернувшись, китобои не оставили нелепую чужачку в своей деревне – чего ей там делать? Передали найдёныша в скит, где сидела затворницей наследница княжества Риннон-Синие горы. А настоятельница передала попечение над Аки строптивой княжне, дабы та приучалась думать не только о себе.

Аки-Ри-То-Буа-Ных – таково было полное имя девушки, которая как-то незаметно прокралась в сердце Ринды. Её, пожалуй, единственную – не считая настоятельницы – совершенно не отталкивало острое хищное плоское личико чужеземки – с виду чисто жёлтая тыквенная семечка. Вместо носа пупырыш без переносицы, но с положенными человеку носопырками, что вечно раздувались, принюхиваясь ко всему подряд. Похожие на головастиков глаза: тёмные круглые головки, с хвостиками. Когда Аки щурилась, хвосты вовсе исчезали, оставляя на лице две чёрные бусины, отчего она ещё больше походила на неведомого опасного зверька. Маленькие прижатые к голове ушки и чёрные, как смоль, жёсткие волосы, вечно торчащие во все стороны.

Нелепая и страшная одновременно – Ринде нечаянная подруга казалась самой обычной девушкой необычной внешности и повадок. Какая разница? С лица воду не пить, а среди родовичей и не такие морды водятся. Аки пришлась ей по душе своими повадками. И особо редким по чистоте прямодушием: не юлила, не врала, не выпячивала из себя того, кем не являлась.

 А ещё она умела любить. По-настоящему. Без условий и оговорок на обстоятельства. Именно любить, а не делать тебя своей собственностью, как водится сплошь и рядом. Аки любила свою Ринду просто и понятно: всегда рядом и никогда не в тягость. А главное, прямо-таки безошибочно чуя, что на душе у подруги. Именно подруги – Ринда принимала её только так и не иначе. Когда же кто-то пытался позубоскалить, дескать, завела себя княжна зверушку, наказывала зубоскала любыми доступными способами. И плёткой по насмешливо кривящейся роже – это ещё малость.

 Славу себе заслужила! Иначе, как синегорской змеищей и не называли. И её такая слава вполне устраивала: будут меньше лезть. Аки же, что оказалась в чужом огромном для неё мире одна-одинёшенька, приняла защиту своей рослой высокородной властной подруги, как должное. Её как бы приняли в семью, значит, заслужила. А в семье, какие счёты между своими? Во всяком случае, на её родине именно так и не иначе. А каково оно в землях чужаков, её ничуть не волновало. Как ни странно, Ринде это здорово нравилось.

– Плохо, – чуток помолчав, повторила Аки и протянула руку: – Льденчик.

Губы Ринды сами собой разъехались в улыбке. Из болтающейся на груди торбы она выудила сахарного петушка на палочке и протянула своей чучелке. В её торбе леденцов не оставляла: сластёне дай волю, так она их вообще изо рта вынимать не будет, и есть толком не станет. Сама время от времени оделяла, против чего Аки не бунтовала, стоически перенося борьбу подруги с её мелкой вредной слабостью.

Цапнув петушка, она тотчас запихнула его в рот и блаженно прижмурилась.

– Поохо, – прошамкала набитым ртом и вопросительно покосилась на подругу.

Дескать, почему плохо?

– Замуж не хочу, – усмехнулась Ринда. – Чучелка, тебе не жарко?

Аки еле заметно мотнула головой, скосив глаза вниз, на свою богатую, расшитую золотой нитью бирюзовую меховую безрукавку. Причём, напяленную чуть ли не на голое тело – чёрная льняная рубашка не в счёт. Она страшно любила всё яркое и блестящее. Одни только ядрёно-яичные шаровары чего стоили. И лишь Ринда знала, что под ними узкие кожаные тёмные штаны, что прекрасно скрывали свою хозяйку в темноте – вздумай та прогуляться по ночной поре.

А ту иной раз пробивало на подобные прогулки – чисто кошка.

– Не надо тебе замуж, – глубокомысленно изрекла Аки, вынув петушка и вновь сунув в рот.

Не надо, а требуют – вздохнула Ринда, передёрнув плечами. Ибо, схоронив великого делами князя Риндольфа, риносцы пошли по проторённому пути. У него остались целых три девки? Отлично, значит, его могучая кровь не пропадёт бестолку. Но главное, должна непременно соединиться с не менее могучей кровью. Прошло два года с того дня, как прах Риндольфа рассеяли на полях, возвращая земле-кормилице долг. И два же года по всему Лонтферду не унимались стычки лучших богатырей за право обладания княжьей крепостью Риннона-Синие горы.

Кеннер – средний сын князя Кендульфа из Кенна-Дикого леса, что на востоке королевства – всем доказал своё право сильного на обретение желаемого. Правда, ходили слухи, будто строптивый богатырь вовсе не искал себе столь хлопотливой постылой доли. Не горел желанием впрягаться в воз хозяйственных хлопот по содержанию княжества в порядке – подобным недомоганием страдало большинство отпрысков княжьих домов. Насмотревшись на обременённых властью отцов, они с детства заражались отвращением к заботам мирной жизни: тягостным, заунывным и нескончаемым. Куда как веселей болтаться от стычки к стычке, от пирушки к пирушке. Не жизнь, а малина.

Однако старый Кендульф Железная лапа не задарма носил такое прозвище. И все его шесть сыновей-богатырей не раз пищали зайчатами в сокрушительной отчей длани. Так что Кеннер, глубоко и от души почитая отца, сдался под напором его стремления породниться с риносцами. Соединить две великие крови в потомках, что непременно потрясут мир.

Весь север беспрестанно сотрясало от подобных потомков – куда уж больше? Но против воли батюшки не попрёшь. Кеннер по прозвищу Свирепый – которое тот завоевал уже к двадцати годочкам необузданной жизни – согнул-таки шею. И теперь позволил навздрючить на неё ярмо княжьей власти. С чем, впрочем, сей молодец тридцати трёх годочков отроду явно не торопился. С удовольствием порезвился в последней схватке с последним недобитым претендентом. Одолеть не смог, сам не поддался, а после оба претендента закатились подальше от столицы, ожидая решения Совета наместников. Причём, так и гулеванили прославившей себя парочкой непобедимых богатырей.

А заодно и пощипали кое-кого из соседей соседей Лонтферда – с ближайшими пока замирились до лучших боевых времён. Северный материк – в отличие от южного – столь огромен и бескраен, что землями всё ещё гораздо богаче, нежели землепашцами.

Риносцы вовсе не огорчились беспечностью будущего князя: сами такие, та чего ж пенять на молодца? Пускай напоследок разгуляется, раззадорится. Выпустит пар, дабы после крышка не прыгала, а потом уже и впряжётся.

А эта Гулда пусть катится к своему папаше князю в Гуннон-Южный берег. Отвалить ей золотишка поболе, дабы не кочевряжилась, и проследить, чтобы вдовица забыла дорожку назад. Неча ей тут соблазны для князя Гуфрена Лукавого плодить. Отец княгини столь славен загребущими ручками, что непременно нарвётся на кровавый отлуп Риннона. А король Эгуаран подобной веселухи шибко не одобряет. Такой разгон устроит, что год будешь хвататься правой рученькой за меч, а левой за рваную задницу. Это если твой властитель Рааньяр вообще тобой не пообедает. А твоими дружинниками не подкормит своих приятелей демонов.

Так что Гулде придётся ой, как нелегко – размышляла Ринда, покачиваясь в седле. В родную крепость она возжелала въехать верхом, как и подобает наследнице воинственного рода. Жаль, конечно, что женщинам запрещено становиться самовластными княгинями. Ох, как жаль! Она бы точно смогла. Дружину в бой, конечно, не поведёт – смешно и надеяться. Хотя…

Встречаются иной раз среди северных богатырей и богатырши: редко, но метко. Такие стервы, что мужики лишь диву даются, насколько кровожадной может быть баба, если той дать волю и меч. Однако заслуги воительниц прошлых и нынешних времён – всем скопом – так и не поменяли ничего в деле владычества над землями. Будь то владычество наследственным – как на южном материке или в некоторых мелких королевствах северного – глядишь, и женщины дорвались бы до власти. А поскольку князья суть люди выборные, мужики никогда не поставят над собой женщину, будь у неё хоть десять возов заслуг.

Неужели с этим ничего не поделать – так и этак прикидывала Ринда. Сколько она перечла древних свитков да новых книг – на целое войско малограмотного мужичья хватит. А то и нечитанным останется. Однако нигде ни единой мыслишки, что могла бы навести её на исполнимый план, как стать самовластной княгиней. За неисполнимый она хвататься не станет – не дура.

Но и за Кеннена Свирепого из Дикого леса не пойдёт, хоть режь её. Свирепый, конечно, воин знатный. И полководец, говорят, не из последних. Но мириться ради этого с такой свиньёй Ринда не станет. Всему Лонтферду известно, как он груб с женщинами. Даже с полюбовницами.

В конце концов, на Ринноне свет клином не сошёлся – сложилось у Ринды в голове непростое решение. Сбежит, и пускай они тут сами кипят в своём котле – она им не пескарь безмозглый. Может, не попади ей в руки книга о нравах южан, и смирилась бы с участью родовитой пленницы собственного мужа. Но, прочитав о вольготной жизни женщин южного материка, Ринда прониклась. И такое в ней взыграло свободолюбие, что искры из глаз.

Свои мужики, конечно, баб всячески оберегают. За битьё жены или дурное содержание семейства можно и под топор попасть. Или на обед к демону. Однако и прав северным женщинам отвесили сплошные крохи. С рождения ты в полной власти отца, с замужества – супруга. Он тебя и накормит, и оденет, и в обиду не даст. Но, поди попробуй свою волю проявить: не успеешь рот открыть, как тебе туда кляп сунут.

Настоятельница скита объяснила, откуда пошли такие жёсткие нравы. Дескать, у них на севере жизнь куда трудней, чем на юге. И мужики вечно прилагали уйму сил для защиты баб. А чтобы легче защищать, лишили их права отходить от себя хотя бы на шаг: и ногами, и в помыслах. Прилежные деспоты – скривилась Ринда, разглядывая приближающиеся ворота княжьей крепости. Радетельные властолюбцы.

Ну, ничего – мстительно сощурилась она, подгоняя коня – со мной это не пройдёт. Мне это ваше княжение под рукой каменноголового невежи и хама ничем не улыбается. Сбегу – окончательно решилась она перевернуть свою судьбу с заду на перёд. Но сначала попробую договориться с наместником. Тот, говорят, недавно овдовел. Старик, конечно, но и за него она пойдёт с бόльшим удовольствием.

А что – поразилась Ринда, как прежде не приходило в голову столь простое и плодотворное решение. Старик вскоре умрёт, ей выделят вдовью долю: скупую, однако совершенно самостоятельную. И никто никогда уже не принудит её к жизни в мужнином загоне. Если, конечно, она сама не соизволит.

Приободрённая нечаянной блестящей находкой, Ринда пустила коня в галоп. И вскоре подняла его на дыбы в распахнутых по случаю её возвращения воротах. Прямиком перед знакомым с детства лицом. Только повзрослевшим. Но излучающим прежнюю незабытую приязнь к подружке детских игр.

– Дарна! – кивнула наследница Риннона-Синие горы.

Недовольный тем, что его резко осадили, конь заплясал, вынуждая выворачивать шею. Ринда спрыгнула на землю и досадливо шлёпнула капризника по крупу. Тот всхрапнул  и отпрянул от злыдни, которую вёз на себе целый день, не заслужив благодарности.

– Ты стала красавицей! – похвалила Ринда, направившись к бывшей подруге.

С которой не виделась десять лет. В глазах Дарны плескалась тёплая улыбка – как не поверить, что тебя помнили и ждали? Конечно, помнили – согласилась Ринда, приняв объятья совершенно незнакомой ей женщины. И ждали – отметила, отстранившись:

– Ну, ты и вымахала, – скупо усмехнулась она. – Меня дылдой обзывают, а ты ещё хлеще. Говорят, стала воительницей?

– Ну да, – отступив на шаг, развела руками Дарна, дескать полюбуйся.

Полюбоваться было на что. Длинные сильные ноги в кожаных штанах и высоких сапогах. Узкая талия под широким воинским поясом. Короткая куртка в нашлёпках из такой жёсткой кожи, что не всякий нож возьмёт. Из неё же наручи да высокий ворот, что защищает шею. А над ним светло улыбается лицо записной красотки с дивно голубыми глазами и смачными губками. Длинные золотистые волосы собраны в тугой пук. Дыры под серьги давно заросли. А Ринда отлично помнила, как матушка колола им уши под первые дарёные серёжки.

– И что, тебе это по душе? – нарочито обвела она взглядом воительницу. – От тебя, надо думать, мужики шарахаются. Где же ты мужа раздобудешь?

– Шарахаются, – ухмыльнулась Дарна, ухарски сунув руки под пояс. – А мужа я уже раздобыла.

– Да ну? – удивилась Ринда интересам бывшей подруги, выбившейся в богатырши. – Я его знаю?

– Нет, – загадочно повела глазками воительница и махнула рукой: – Пошли. Тебя уже заждались. Такой переполох устроили, что только держись, – хмыкнула она.

И впервые коротко по-волчьи зыркнула на Аки – та продолжала сидеть в седле остановившейся лошадки. Ринда тоже бросила на чучелку мимолётный взгляд и отметила в глазах подруги искорки мрачного недоверия к Дарне. Этим злым светлячкам в чёрных бусинах она верила, как себе.

– Кто устроил? – безо всякого видимого интереса осведомилась наследница, входя под широкую арку ворот. – Случайно, не Гулда?

За её спиной зацокали копыта смешной клюющей носом лошадёнки.

– Нет, – вдруг посерьёзнела шагающая рядом Дарна, косясь на княжну. – Надеюсь, тебе не встрянет её убить?

– Я что, конченная злодейка?

– Нет, ты не злодейка. Ты злыдня. Пока нас не слышат, признай, как на духу: ты ведь не пойдёшь замуж за Кеннера. Можешь не отвечать. Ответишь, так не ври.

– И не думала врать, – холодно заверила Ринда. – Как и раскрывать душу на каждом шагу.

– Ишь, как поднаторела. Ровно змеюка шипишь. Так что, подруга, в бега ударимся?

– А ты что же, со мной вознамерилась? – по мере приближения к внутренним воротам второй стены всё тише говорила Ринда.

Да постреливала глазами по сторонам: не затаился где в какой-нибудь щели хозяин больших ушей и длинного языка.

– Понятное дело, с тобой, – бестрепетно заверила Дарна, как о деле давно решённом. – Даже не думай в одиночку бежать. Поймают. Сколько бы ты ума в своём скиту не набралась, по лесам да болотам вряд ли бегать научилась. Да ещё и тайными тропами.

– В корень смотришь: не научилась, – и вовсе уж перешла на шёпот княжна. – Надеюсь, ты не в сговоре с моей разлюбезной мачехой?

– Я? – удивилась Дарна. – Да она меня терпеть не может. Если бы не твой отец, вовсе бы со свету сжила.

– Из-за меня?

– Угу.

– А князь? – уточнила Ринда, которая давным-давно зареклась называть отца отцом.

Дарна отметила её причуду, но в душу лезть не стала, помятуя о полученном предостережении.

– А князь узнал, чего я для себя хочу, и отправил меня в столицу. На обучение воинскому мастерству.

– Ты жила в Лонто? Счастливица, – уже в голос заметила Ринда, обводя взглядом встречающих её воинов всех мастей. – А я в Лонто так и не побывала. Говорят, огромный город.

– Паршивый! – фыркнула в голос сообразительная Дарна. – Жульё на жулье. И бабы все манерные, будто шлюхи.

Ринда нарочито криво усмехнулась навстречу хмурившимся поместным владельцам земель княжества. Те встречали наследницу, выстроившись плечом к плечу. Столпы народа Риннона-Синие горы, которых она совершенно не знала – разве пара лиц всплыла из памяти. А впереди всех два знакомца. И первый – рыхлый дюжий мужик в златотканном кафтане – гордо задрав бороду, неодобрительно прогудел:

– Не девичьи разговоры разговариваете.

Ринда расщеперила ноздри, сжала губы в презрительно натянутую нить.

Дарна, покосившись на неё, мигом подобралась, уложила руку на рукоять длинного воинского ножа. Аки стекла с лошадёнки густой каплей и закосолапила вокруг них с видом равнодушной к людским делам утицы. Вот-вот закрякает да затрясёт куцым хвостом. Никому и невдомёк – подумалось Ринде – что перед ними не косорылое безрукое пугало огородное, а сама смертушка.

Она остановилась в паре шагов от напыщенного просветителя. Недобро сощурилась и с шипящей лаской в голосе молвила:

– Уж не поучать ли меня вздумал, Торсел? С чего бы? У меня учителя были подостойней всяких мерзавцев.

За её спиной всхрапнула неказистая лошадёнка – будто фыркнула со смеху.

Круглые навыкате блёклые глаза толстяка выпучились и вовсе уж без меры. Он побагровел, схватившись за навершие ножа, и угрожающе пропыхтел:

– Ты бы язычок-то прикусила.

– Прикушу, – с ледяной угрозой в голосе пообещала Ринда. – Прямо, не сходя с места. Только не себе. Тебе, ублюдок.

 – Убить? – тотчас под локоть нахальной княжны подлезла её замысловатая спутница.

Причём вопрос задала на полном серьёзе. Правда, на неведомом языке заморского народца Ных, к которому принадлежала, на что указывало её полное имя Аки-Ри-То-Буа-Ных. Ринда потратила немало времени на изучение этого вроде и простецкого, но весьма сложного языка. Полезно, когда тебя никто не понимает. И зловеще.

– Посмотрим, – спокойно бросила она, положив руку на плечо той, кто проходил у неё под мышкой с гордо задранной головой.

Поместники недоумённо запереглядывались, загудели. Торсела – управителя делами покойного князя – все, как один, почитали за выжигу и подонка. Однако тот умел быть полезным – за то и терпели. Смерть господина, конечно, поколебала его положение. Но кончать его за старые обиды не торопились: а ну, как пригодится? Мало ли кого притащит на хвосте новый князь. А проныры вроде Торсела, если приспеет нужда прижать кому-то хвост, самый полезный народец.

– Не слишком ли ты…, – начал, было, пучиться злобой Торсел, не забывая настороженно коситься на застывшую воительницу Дарну.

– Не слишком, – бесстрастно заверила княжна. – Даже опоздала не слишком. Покойный князь отчаянно желал тебя удавить. Как только перестанет в тебе нуждаться. Потому и затребовал у меня те кляузы, что собирал на тебя.

– Какие кляузы? – тотчас подобрался управитель, прожигая её острым взглядом.

– Ты знаешь, какие, – скривилась Ринда. – Наверняка искал заветный свиток, едва князь испустил дух. А то и раньше. Зря старался. Свиток у меня. Риндольф переслал незадолго до смерти.

– Плохой, – на языке Ныхов указала подруге Аки.

– Помёт ядовитой ящерицы, – поддакнула Ринда в духе того же народа, выбрав самое страшное ругательство.

– Не знаю, о чём ты, – зыркнув на соседа, опомнился и холодно процедил оборзевший говнюк.

А стоящий рядом с ним воевода Виргид злорадно сверкнул глубоко посаженными глазами под непомерно лохматыми бровями.

Он, как и верховник Рун, числился среди близких друзей покойного князя: и рос бок о бок с Риндольфом, и гулеванил по молодости, и воевал. Ринда знала, что покойный князь доверял ему, как себе. Как бы там у неё не складывалось с отцом, его доверие к Виргиду говорило о многом. Таким не разбрасываются.

Она задумчиво посмотрела на невысокого жилистого худощавого воеводу с морщинистым загорелым длинноносым и длинноусым лицом. А он здорово постарел – отметила затворница, что заплетённые в косички усы и собранные в конский хвост волосы воеводы белы, как снег. В теле всё ещё чувствуется хищная сила, но и усталостью от него уже попахивает. Той самой, что пожилые воины всё норовят упрятать за бравадой.

Однако Виргид Длинноус явно не страдал старческой похвальбой. И ссутуленные временем плечи не норовил молодечески расправлять при каждом взгляде молодок. Что имел, то напоказ и выставлял – чтил своё достоинство.

– Виргид, – с подчёркнутым уважением склонила голову княжна. – У меня есть, что предъявить достопочтенным поместным владельцам Риннона.

– Так предъяви, – поторопился разобраться с опасным делом Торсел, старательно избегая коситься на приободрившегося воеводу.

Старый враг почуял его кровь – и враг весьма опасный. Его, а не управителя, князь перед смертью во всеуслышание назначил опекуном княжества. До самого до ритуала вхождения во власть будущего зятя. И нынче Виргид Длинноус обладал почти неограниченной властью, опиравшейся на плечи и мечи дружно принявших его поместников.

Все они одна бандитская шайка – прочитала Ринда на побелевшей морде управителя, которого поклялась сжить со света. Понятно, что все – усмехнулась она – ибо свои интересы блюдут дружно, как один. А Виргид их вожак. И вожак удачливый. Для воинов же удача вожака всегда стоит выше его силы с отвагой. Кто знает, чего это стоило воеводе, однако тот ни разу не подвёл свою волчью свору под ножи охотников. И захоти он уничтожить ненавистного управителя, поместники пальцем не пошевелят, дабы выгораживать этого прохиндея.

Вон как оживились – полюбовалась она рожами подступающих ближе владык-воинов. В мыслях уже делят богатства Торсела. Стоит только кинуть клич «ату его», бросятся на добычу и разорвут в клочья. Вот она тот клич и кинула. Даже не переступив родного порога, за которым всякое может случиться. Опасное это дело: тянуть с местью.

– Предъявлю, – нарочито покладисто пообещала княжна.

И даже глазки опустила, дабы этот упырь не разглядел в них торжества той, кто долгими днями в уединении мечтал увидеть, как слетит с плеч его башка.

– Завтра поутру. При всех честных мужах Риннона.

– Это по закону, – одобрительно прогудел кто-то из поместников.

– Достопочтенный Виргид, я надеюсь, Торсел никуда не пропадёт из крепости? – опять же нарочито насмешливо осведомилась княжна, не собирается ли воевода упустить их общую добычу.

– Деться-то не денется, – сощурился воевода, укрыв от молодой нахалки, что написано в его глазах. – И порукой тому моя честь. А вот тебе-то есть что предъявить? Или это так, пустячок, девичьи придумки?

– Есть, – многообещающе протянула княжна. – И в том порукой моя честь. Если не предъявлю, можете меня зарезать на месте. А невинно оболганному Торселу отдать в жёны одну из моих сестёр.

Мужики в доспехах, что уже обступили княжну с её супротивником, захмыкали: отменная хохма! Наследницу, значит, на месте зарезать, а её сестрицу отдать Торселу-живоглоту. И тем самым сделать его князем, вопреки традиции и воли короля-демона. Который, как известно, любит полакомиться чёрными душами. А уж черней души поганца Торсела во всём Ринноне не найти.

Управитель давно бы слинял, да кто ж его отпустит, когда на горизонте замаячила счастливая возможность порыться в его закромах. Теперь они его живым не выпустят – мстительно позлорадствовала Ринда. И поздравила себя с тем, что первое замысленное в затворничестве дело на мази. Слишком долго она ждала этого дня.

Всю дорогу её здорово тревожило, что Торсела может не оказаться в крепости. Или Виргида – на остальных поместников особо не рассчитывала. А этакое дело, как расправа над управителем, возможно провернуть лишь вот так, с наскока. Стоит ему покинуть крепость, и лови его потом по всему материку. Сколько у него по всяким дремучим углам нычек, никто достоверно не скажет. Долго может бегать ублюдок – зловеще ухмыльнулась Ринда в рожу ненавидяще вытаращившемуся на неё Торселу.

Ты даже не ворохнёшься в мою сторону – неприкрыто издевались её глаза, подначивая приговорённого ею врага. Ибо казнь за воровство не позволит остальным поместникам добраться до твоих земель – растащат золотишко вора и только. Зато нападение на княжну-наследницу – это уже измена. Тогда вечно алчущие добычи поместные владыки-воины растащат и земли.

– Ты плохо выглядишь, – с издёвкой озаботилась Ринда, больше не глядя на пышущего злобой врага. – Не заболел часом? Тебе бы к лекарю. Виргид, не окажешь мне честь? – протянула воеводе руку вернувшаяся из долгого затвора в скиту змеища княжеского рода.

Воевода чинно протянул свою. Сграбастал её тонкокостную ручку мозолистой лапой и повёл в отчий дом, где по благополучно выросшей гадюке вовсе не соскучились.

Рука об руку с воеводой Ринда проплыла обширную прихожую горницу, где обычно дожидались приёма у князя все, кого допускали в его княжий терем. Затем и гостевую горницу для ближников, что вечно крутились тут в ожидании приказов и всего прочего, что касалось службы. Полутёмной узкой лестницей поднялись на второй жилой уровень с покоями князя и его приспешников. Затем ещё выше на третий бабский уровень, как его пренебрежительно обзывали в народе.

За княжной следовала её ручная зверушка, как мигом окрестили Аки теремные холопы. Один даже осмелился вякнуть вслух – в придурка тотчас полетела одна из подставок для писцов, на которых те в прихожей горнице карябали княжьи распоряжения. Штука хоть и одноногая липовая – не особо тяжёлая – однако крепкой на руку наследнице пришлось поднатужиться. Холоп никак не ожидал скорой кары, оттого и огрёб награду поперёк спины – только и успел, что отвернуться да прикрыть руками дурную головушку.

За Аки вверх по лестнице поднималась задумчиво притихшая Дарна. Спорить с любимицей княжны за очерёдность в восхождении воительница не стала. Но явно о чём-то взасос призадумалась. Глазу любого непосвящённого в её жизнь Аки казалась бестолковой иноземкой. Но Дарна каким-то своим особым бабьим чутьём опознала в ней опасного соперника. Ринда отметила это, но думы её прочно увязли в ином, более важном.

Многие века в Лонтферде – как и в прочих северных землях – главенствовал закон: если ты не воин, права на землю не имеешь. Ибо на той земле живут мирные землепашцы, что кормят тебя, покуда ты способен защищать их с мечом в руке от чужих мечей. Крестьянам нет дела: способен ты защитить или не способен – вынь да положь. Окажешься слабаком, так за что тебя кормить? В окрестных землях полно охотников за дармовщиной. И что? Кормить этих оглоедов за здорово живёшь? Дураков нет. Лучше уж найти другого защитника, а слабака гнать всем миром.

Так что все поместные владельцы были не просто воины, а лучшие среди прочих – неспешно текли мысли Ринды по пути к светёлке. И сыновей растили воинами, ибо земля в любой момент могла отойти более удачливому защитнику. А все свои дела поместники решали на воинских сходах. Куда, кстати сказать, бабам ходу не было – даже воительницам, как бы те не кипятились.

За редким исключением. Да и то не заседать наравне с мужчинами, а сказать своё слово и быстрей убраться с их глаз. Мужики сами разберутся с их правами на неприкосновенность женской жизни, имущества и чести, что соблюдались жёстко. Чай не обидят. Ибо женщинами множился род – что может быть важней? Вот пускай этим самым важным делом и занимаются: раздвигают ноги, рожают да растят мелюзгу – презрительно скривилась Ринда, почёсывая подбородок. Для них что женщины, что свиноматки в загоне – без разницы.

И это её несказанно угнетало последние два года – с тех пор, как она стала признанной наследницей почившего князя. А, говоря начистоту, заложницей своей крови. И все эти годы мозг Ринды работал с размеренностью, упорством и безжалостностью кувалды, загоняющей сваи в гранит. Что угодно, только не судьба курицы, запертой в курятнике с кормушкой и корзиной для высиживания яиц.

Она довольно насмотрелась на маму, которая в собственном доме не смела и шагу ступить по своей воле. Князь Риндольф почитал за особую любезность позволять жене выезжать иногда к верховному священнику. А после требовал у неё отчёта о каждом слове, произнесённом за его спиной. Незадолго до смерти мама взбунтовалась, требуя уважения к её нуждам. И князь повелел запереть жену в подземном узилище рядом с преступниками, ожидающими казни. Там-то она и застудила грудь, после чего слегла в горячке. В тот день, когда её прах развеяли над полями, Ринда отреклась от отца.

Сама она вовсе не жаждала стяжать славу бунтарки, в чём княжну Риннона, наверняка, тотчас и с удовольствием обвинят. Но взбунтуется, что бы с ней не делали. Обязательно взбунтуется, отстаивая шкурные интересы – пускай те идут вразрез с традициями и законами. Эка невидаль! Да все, в кого не ткни пальцем, занимаются тем же самым.  Конечно, предпочтительней не поднимать бучу, дабы не злить собак. Но, как ни досадно, задуманное так просто не отвоевать.

Ей не позволят стать самовластной княгиней – ещё чего не хватало! Дай волю одной, и завтра каждая вторая богатая сиротка-невеста задастся вопросом: а зачем он нужен – этот навязанный традициями муж? Её богатством распоряжаться? Так она в том не нуждается – сама как-нибудь распорядится. Или распорядителя найдёт, но под свою руку, по своему выбору.

Ринда прекрасно отдавала себе отчёт в опасности, что таит оглашение её запросов на весь белый свет: родовитое мужичьё ни за что не признает за бабой свободу быть хозяйкой собственному добру. Можно, конечно, добиться того же и при муже, если взяться за дело с умом. Но только не с этим их Кеннером из Кенна-Дикого леса.

У этого башка хоть и варит, всё равно квадратная. По двум углам, как положено, воинская отвага да мужеская доблесть. В третьем братская приверженность дружкам. Подельничкам, с которыми немало выпито, завоёвано, набито на охотах и натрахано на деревенских сеновалах с подобающим ухарством молодчиков, не страшащихся замараться. В последнем углу того квадрата самомнение да самодурство, взращённые традициями.

В каком углу этого квадрата найдётся местечко жене, даже гадать не хочется – пустое занятие. И так понятно, что Ринда не впишется ни в один, оставшись за бортом, как мама. А случись ей попенять муженьку, тот возьмёт за привычку допекать её наказаниями. А она ему не спустит. А он не спустит ей. А она взбеленится – себя-то знает, как облупленную – и наделает дел. И вот тогда-то он с полным правом объявит её падшей женщиной, покончив с немилой жёнушкой на законных основаниях. Так, с какой же стати участвовать в заранее провальном деле и зазря мучиться?

Конечно, всё это пока её умствования, а для крепкой уверенности слишком мало знания о предмете рассуждений. И вот об этом стоит позаботиться в первую очередь, тем более что возможность вот-вот представится.

– Ты просто бесишься? Или что-то замышляешь? – не утерпела и вклинилась в её размышления Дарна.

Ринда вздрогнула и обернулась. Подруга сидела в высоком кресле, неподобающе для женщины закинув ногу на ногу. И наблюдала, как она бродит из угла в угол небольшой маминой светёлки, которую дочке, не кобенясь, предоставили по первому требованию. Бродит, то и дело скребя ногтем подбородок – явно не о нарядах с развлечениями замечталась.

– Злишься, что тебя не допускают на их посидели в тесном кругу? – ткнула Дарна пальцем в пол, подразумевая рассевшихся в парадной горнице мужиков. – Или не доверяешь Виргиду? Тогда зачем отдала ему свиток с грешками Торсела? Зачла бы его при всех. Во всеуслышание. Показала, что писано рукою князя, и забрала бы обратно.

– Зачем? – рассеянно осведомилась Ринда, остановившись у окна и выглядывая на крепостной двор.

– Думаешь, тебе его вернут?

– Конечно, нет, – задумчиво отмахнулась княжна, что-то внимательно высматривая внизу под окном. – И Торсела не казнят. Хотя и ощиплют, как курёнка. Думаю, он лишится всей своей казны. И не меньше половины земель.

– Тебе, вроде как, всё равно? – уточнила Дарна, поигрывая ножом. – Странно. Мне показалось, что ты горела желанием увидать цвет выпущенных потрохов этого говнюка.

Ринда хмыкнула, обернулась и пообещала:

– Может, и увижу.

– Вот как? – протянула Дарна. – И кто же их выпустит?

– Кто-нибудь, – пожала плечами Ринда.

– Хочешь сделать из меня убийцу? – усмехнулась воительница.

– А его из тебя ещё не доделали? – дурашливо изумилась княжна.

– Хорош хвостом крутить. Говори прямо: хочешь, чтобы я его убила?

– С какой стати? – выгнула брови Ринда.

– Не финти.

– И не думала. Пускай достопочтенные поместники сами решат, кто из них прирежет этого упыря.

– Не боишься, что передумают? – хмыкнула Дарна.

– Может, и передумают. В первый раз что ли? Ничего, они так же легко передумают обратно. Впрочем, мне до этого дела нет. Князь велел бросить им на растерзание Торсела, я сделала.

– А мне показалось, будто у тебя к нему личная злоба скопилась, – никак не желала отцепляться подружка из полузабытого детства. – Есть что-то, чего я не знаю? Это из-за Гулды? Торсел же тогда весь исхлопотался с её сватовством. Тащил княжну Гуннона-Южный берег в княгини Риннона-Синие горы. Чуть пупок не надорвал. В этом всё дело? Ты что, по сию пору не угомонилась?

– Угомонилась,  – с какой-то отстранённой покладистостью успокоила княжна и тут же холодно хлестнула голосом: – И больше не желаю слушать дурацкие намёки на смертельную опасность, грозящую Гулде с моей стороны. Не стоит мне докучать. И особенно лезть в наши семейные дела. Мы с княгиней и без вас всё решим.

– Правильно, решайте, – усмехнувшись, несколько покровительственно поддакнула Дарна, вызывающе покачивая ногой в высоком боевом сапоге. – А я о другом спрашивала. О том, что ты имеешь против Торсела, – с неприятной лёгкостью солгала она. –  Не князь с его кляузами против этого вора, а ты. Лично.

Никто не знал о том, что княжна совершенно случайно проведала, кто подогрел ярость князя Риндольфа против взбунтовавшейся жены. И кто подсунул разбушевавшемуся мужу задумку заточить строптивицу в сыром промозглом узилище. Не задаром, конечно. Обуреваемый порывом расчистить достойное место для подросшей дочери, Гуфрен Лукавый – властитель княжества Гуннон-Южный берег – щедро заплатил за эту услугу. А Торселу его жадность не позволила усомниться, что ему всё сойдёт с рук. Одна Гулда тут не при чём.

Ринда не знала, зачем настоятельница скита рассказала ей об этом после смерти князя. То ли мстила самому Торселу за какие-то пакости, то ли – зная свою воспитанницу, как облупленную – подтолкнула её убрать мерзавца со своего пути. Прямо с первых же шагов в родном доме, дабы тот не сотворил против неё очередную мерзость.

Настоятельница учила свою послушницу со всем прилежанием и даже некой душевной отдачей. Однако подлинной душевности в их отношениях так и не появилось, к чему обе никогда не стремились. Ринда знала, что при случае непременно отплатит сполна своей наставнице и за науку, и за горькую правду, ставшую предостережением. Представился бы случай – подарки та не возьмёт, слишком уж высоко чтя своё достоинство.

– Ты слишком хорошо обо мне думаешь, если подозреваешь, будто мне интересен хоть кто-то кроме меня самой, – улыбнулась Ринда отточенной годами никому не понятной улыбкой. – Мне смерть Торсела за старые грехи неинтересна. Как и сами старые грехи. А вот подрезать ему крылья, дабы не совался в дела грядущие, не помешает. В мои дела, – подчеркнула будущая княгиня Риннона-Синие горы. – Пусть залезет в какую-нибудь щель и прижухается там, если головой дорожит.

– Он не прижухается, – насмешливо предупредила Дарна.

– Что ж, посмотрим.

– Тут и смотреть нечего. А ты нажила себе хитрого и сильного врага. И Торсел отомстит.

– Если доживёт до мести, – пренебрежительно отмахнулась Ринда. – А доживёт, так ему придётся иметь дело с князем Кеннером. Тому до меня, конечно, дела нет. А вот княгиня Риннона – это его княгиня. Интересно будет посмотреть на того, кто осмелится отнять у Кеннера Свирепого его собственность.

– Пожалуй, – хмыкнула Дарна.

Из её глаз разом пропало нечто въедливое, настырное – еле уловимое, но Ринда наловчилась это распознавать. В душе болезненно карябнуло, засаднило. Понятно, что на прежнюю душевную близость с подружкой детства рассчитывать не приходилось. Время самая неохватная и безотказная мельница, что перемалывает всё подряд. И особенно жадно брошенные на произвол судьбы чувства, что сродни костру, в который перестали подбрасывать хворост. Но всё-таки подспудно Ринда надеялась на возрождение старой дружбы: тянулась к ней и помыслами и чаяниями. Видать, не судьба. 

– Поместники долго заседать не станут, – напомнила Дарна. – Званый обед уже готов. Вестник от верховника давно примчался. Принёс счастливую весточку, что наследница возвращается. Вот-вот за столы усядутся, а ты ещё не готова. Опоздаешь.

– Подождут, – ровно хлыстом щёлкнула Ринда.

И Дарна не стала настаивать. Поднялась, посмотрела на неё долгим испытующим взглядом. Кивнула, не понять кому или чему, и вышла из светлицы тяжкой поступью воина.

– Плохая? – уточнила Аки.

Всё время разговора с Дарной она, поджав скрещенные ноги, сидела на богато застланной лежанке неподвижным разнаряженным идолом. Даже глазами не водила, будто её душа провалилась в какой-то потусторонний мир. Дарна то и дело косилась на чудаковатую, непонятную чужачку. И Ринда ощущала, насколько беспокоит воительницу появление рядом с наследницей чего-то чужеродного. Некого прежне невиданного заморского ореха, к которому не знаешь, как и подступиться, дабы его расколоть. Ещё и сердцевину сожрать не сразу отважишься – хмыкнула Ринда – а то враз отравишься. И чирикнуть не успеешь.

– Дарна не плохая, – покачала она головой, грустно улыбаясь любезной её сердцу чучелке. – Просто она чужая. В детстве да, была мне будто сестра. Но детство, чучелка, давно прошло. А мы слишком давно разошлись.

– Наврледит тебе? – с неповторимым выговором уточнила Аки. – Если больше не сестрла, может наврледить.

– Да и сестра может навредить, – едко заметила Ринда. – Такие уж у нас людей звериные повадки. Ладно, нужно и вправду одеваться. У нас с тобой впереди целых два очень важных дела. И первое мы сделаем сегодня.

– Сделали, – спрыгнув с лежанки, напомнила Аки и протянула руку: – Льденчик.

– Я не о Торселе, – поморщилась Ринда, выуживая из брошенной на стол для рукоделья сумы сахарного петушка. – Другое дело.

– Сестрла, – понятливо кивнула Аки и запихнула в рот долгожданную радость.

Званый обед в честь возвращения наследницы сгоношили на скорую руку. Ибо известная синегорская стервозина княжна не соизволила уведомить о своём прибытии. Благо хоть верховник Рун позаботился. А то и вовсе бы сели за столы за полночь – совсем уж не почтить наследницу стыдобственно.

Однако прибыв в парадную горницу почтить лучших воинов-поместников княжества, Ринда справедливо отдала должное мачехе: даже впопыхах та собрала богатый стол. Стало быть, уж в крепости-то у княгини порядок. У неё самой так вряд ли получится – отдала княжна должное и себе. Сроду не чуяла за собой тяги к ведению большого хозяйства.

Вдова сидела за княжьим столом во главе пира рука об руку с воеводой. Вопреки ожиданию, Гулда не переборщила с украшательством своего наряда – лишь бы только указать злонравной падчерице на своё высокое положение. Оделась сдержанно и вид приняла соответствующий. Давнюю свою вражину встретила нервным кивком, будто у неё шею заклинило.

Войдя в огромную пиршенственную горницу, занимавшую половину нижнего уровня терема, Ринда первым делом отметила присутствие Торсела. Правда, на весьма непривычном для того месте: чуть ли не в конце одного из двух столов, приставленных торцами к княжьему. Кто бы чего от неё ни ожидал, она сделала вид, будто её врага тут вообще нет. Чинно протопала к мачехе и подчёркнуто вежливо склонила голову – ниже некуда. Гулда, понятное дело, нисколечко не поверила её приветливости и насторожилась.

– Здорова ли ты? – осведомилась наследница, усевшись в высокое кресло по правую руку княгини.

– Благодарствую. Здорова, – бесцветно отчеканила Гулда.

– А девочки? – продолжила Ринда, оглядываясь. – Я слыхала, что по зиме Састи сильно болела. Тебя здорово напугала. Надеюсь, теперь-то всё в порядке?

– В порядке, – нервно сглотнула Гулда.

– Со мной прибыла послушница из скита, – как ни в чём не бывало, продолжила Ринда. – Её тебе настоятельница прислала.  

– Зачем? – почти испугалась княгиня.

– Она знахарка. Настоятельница считает, что ты в ней нуждаешься.

– Что ты задумала? – не выдержав пытки неведением, прямо спросила Гулда еле слышным шёпотом.

Ещё бы ей не дёргаться – честно покаялась Ринда. Можно понять, когда в твой дом возвращается лютый недруг, едва тебя не прикончивший. Несладко пришлось молодой жене князя Риндольфа, когда она вошла в его дом. Девятилетняя соплюшка падчерица не просто зашипела на мачеху, не просто окрысилась. Одними поносными ругательствами да истериками не обошлась – в который уже раз обругала себя Ринда, пусть и давние то дела. Ей за давностью лет ничего не забыли и не простили.

Да и как забудешь? Она ж не раз, и не два – трижды пыталась спровадить мачеху на тот свет. Обдуманно и злокозненно. В первый подсыпала в её бокал крысиного яду. Гулду спасли головные боли, удержавшие юную княгиню в постели дольше обычного. А её бокал с вином утащили обратно на поварню, где господское вино с наслаждением вылакал какой-то холоп. Вылакал и помер в корчах. А князь Риндольф встал на дыбы, требуя разыскать покусителя на жизнь княгини.

Пока злодея искали, Ринда – обозлённая неудачей пуще прежнего – раздобыла небольшую, но отменно ядовитую серую гадюку. Прокралась в светёлку Гулды и сунула гадюку под одеяло. Прямо перед послеобеденным отдыхом. Не просчитала по малолетству, что воодушевлённый юным телом жены князь явится его потискать среди бела дня. А такому отменному воину справиться со слабенькой змейкой, что высморкаться.

Тут уж Риндольф и вовсе залютовал. Принялся вытряхивать душу у теремной челяди без разбора: чем кто занимается, и у кого имеется доступ в господские покои. А у Ринды не хватило ни умишка, ни совести, ни опять же расчётливости дабы затаиться – не говоря уж о том, чтобы угомониться. Вот и попалась, когда напихала под потник Гулдиной кобылы горсть репьёв. Мачеха в седло и задницу толком опустить не успела, как бедная кобыла взбеленилась и сбросила её наземь. И вновь князь Риндольф показал воинскую удаль, пихнув брыкающуюся лошадь всем телом и вытащив из-под копыт жену.

Княжну-сиротку цапнули за шиворот – кое-кто увидал, как она совалась к седлу княгини. Отец её чуть не прибил – еле отняли. Отойдя от первого нахлынувшего бешенства, князь потребовал у дочери родовой клятвы на крови: дескать, она никогда больше не поднимет руки на мачеху. Ринда так упёрлась, что теперь и сама не могла припомнить кипящих в ней тогда яростных чувств. Ведь мама только-только умерла. И не просто, а по злому произволению отца.

Как же она тогда на него озлобилась. А уж юную Гулду, быстрей быстрого явившуюся заменить маму, ей было просто невозможно не возненавидеть. И отъезд в скит Ринда приняла безоговорочно: лишь бы подальше от этих упырей, сгубивших маму – так она себе это представляла. Понятно, что годы и мудрость настоятельницы всё расставили на свои места. И в душе к той же Гулде нет ни единого враждебного чувства. Хотя и всесокрушающим стыдом тоже не пахнет. Стыдно, конечно, но свет виной не застит.

Всё это ерунда. Главное, что усилиями настоятельницы до Ринды дошло: мачеха с её дочками единственная семья, что у неё есть. Что это её сёстры – мысль, пустившая в душе настоящие глубокие и цепкие корни. Гулда ладно: тут уже ничего не поправить. Хотя настоятельница твердила, что и это подвластно всепожирающему времени. А вот защитить сестрёнок хотелось от всего сердца – без этого условия она ни единого шага не сделает.

– Против тебя? – усмехнувшись, тоже притушила голос Ринда. – Против тебя ничего. Но задумала. Чутьё тебя не обмануло. И потому весьма заинтересована, чтобы Састи была здорова. Да и Фротни.

– Какое тебе до них дело? – ни на волос не поверила княгиня ненавистной падчерице.

– Они мои сёстры, – пожала плечами Ринда, всем своим видом выражая внимание к первой громогласной здравице, задавившей бодрый гул пирующих.

Поместника, что первым объявил здравицу по поводу её прибытия в отчий дом, Ринда помнила. Как и то, что князь Риндольф его уважал. Поэтому она расстаралась: такое почтение во взоре изобразила, что сама в него чуть не поверила. Откуда ему взяться – истинному почтению – если все эти мужчины видели в ней выгодный товар. Наверняка каждый получил немалую мзду, выбирая, кого допустить к соперничеству за её руку и за Риннон. А кому от ворот поворот, если у претендента в закромах или в башке гуляет ветер.

Слов нет, все они защитники княжества. И защитники ревностные – честь им и почёт. Ум-то понимает, а вот душа любуется на собравшихся и страшно против них досадует. Ум понимает, что её досада по детски дурацкая, а с души всё равно воротит. Не из-за этих мужчин, что соблюдают традиции и пользу княжества – из-за самих несправедливых традиций, что явно устарели. Во всяком случае, в её глазах. А раз уж на весь этот мир каждый смотрит своими глазами, то и традиции оценивает на свой лад – с удовольствием оправдывала Ринда свой бунт.

Она приветливо улыбалась, кивала головой на каждую бравую здравицу, поднимала тяжеленный кубок, от которого быстро заныла рука. Думая о своём, рассеянно водила взглядом по горнице. Пока не наткнулась на лицо, которое надеялась не увидеть до конца пира – если он, конечно, не конченый дурак. Хитроумный Торсел явно старался не вылезать из-за тучного высоченного соседа, дабы не нарываться на её гневные выходки. Однако не утерпел: вылез глянуть на её лицо и хоть что-то на нём прочитать.

Ринда не стала разочаровывать врага: поймала его настороженный, как у крысы, острый взгляд, и многообещающе улыбнулась. Так, как умела только настоятельница скита, послужившая воспитаннице примером не только в мудрёных книжных науках, но и в жизненных. Торсел мигом спрятался обратно за соседа.

– Не беспокойся, – прошептала, между тем, Гулда, не желая оставлять тяжёлый разговор с падчерицей на потом. – Я вскоре покину Риннон.

– Ни в коем случае, – затвердев скулами, процедила Ринда, сверля глазами блюдо перед носом. – Ты не должна покидать крепость ни на день.

– Почему? – опешила мачеха.

– Гулда, я слыхала, что ты умеешь держать слово, – решилась Ринда на многожды обдуманный, но рисковый поступок. – И что твоё слово дорогого стоит. Даже они, – кивнула она в сторону поместников, – это признают и прославляют. Да и пользуются твоей твёрдостью, если удаётся выцарапать из тебя какое-то обещание.

– И что? – удивилась Гулда, расцветая натянутой улыбкой на закруглившуюся здравицу и поднимая кубок.

– Дай слово, что сохранишь в тайне мою задумку, – подняла свой и Ринда.

Они отпили по глоточку. Озадаченная и тем чуть успокоившаяся княгиня помолчала и задала резонный вопрос:

– Надеюсь, твоя задумка не навредит моим девочкам?

– Как сказать, – не стала лукавить княжна. – Кто может знать, что для них лучше? Может, именно покинуть Риннон. Найти себе доброго мужа и жить спокойно.

Гулда вновь напряглась, поджав губы и глядя перед собой остекленевшими глазами.

– Однако если ты считаешь, что в Ринноне им будет лучше, так тому и быть.

– Не темни, – холодно бросила мачеха.

– Я ещё не получила твоё слово, – напомнила Ринда, ковыряясь в блюде женским ножиком для хозяйских нужд.

– Я тебе не верю. И давать слово, не зная, как оно мне отзовётся, не стану.

– Да, ты рискуешь, давая мне слово втёмную, – усмехнулась хитромудрая змеища, невесть чему обученная в далёком прославленном скиту. – И так же ты рискуешь, не узнав, что я задумала. Выбор труден, но прост.

– Будь ты проклята! – шёпотом простонала княгиня, прикрыв на мгновенье глаза. – В конец меня замучила, семя злодейское.

– Ну, я себе судьбу не выбирала, – пожала плечами Ринда, продолжая высматривать ненавистную рожу затаившегося за соседом Торсела.

Холодная, расчётливая злоба не била в башке набатом, застя свет. Но и оставлять её в покое не желала. Свилась в глубине души ледяной змеёй и шипела, готовясь укусить и впрыснуть в кровь яростной отравы.

– Как и отца с матерью, – пробормотала она, раздумывая, как бы разобраться с отвратной докукой нынче же.

Если Торсел доживёт до утра, непременно смоется из крепости – ищи его потом, свищи. Она же просто не переживёт провала своего плана мести и начнёт гоняться за этим ублюдком по всему свету. Для чего ей понадобятся немалые средства, что выделяют законной княгине Риннона-Синие горы на достойное содержание. Для чего, в свою очередь, придётся смириться с Кеннером – чтоб ему лопнуть! Беглянке же не по силам объявить охоту на врага: самой бы умудриться заползти в такой уголок, где её с собаками не отыщут.

Ринду передёрнуло, едва её умопостроения зашли в не менее чем Торсел ненавистный тупик. Нет. Она ни за что не продаст свободу за месть – больно жирно будет. Поэтому толстомордый упырь не должен дожить до утра.

– Хорошо, – тем временем, закончила размышлять и Гулда. – Я даю тебе твёрдое нерушимое слово сохранить твои намерения в тайне. В тайне ото всех живущих. Клянусь в том жизнью своих дочерей.

– Смело, – оценила Ринда отчаянный жест матери. – Что ж, тогда спешу тебя обрадовать: я никогда не стану женой Кеннера сына князя Кендульфа из Кенна-Дикого леса.

– Вот как? – иронично скривила губы княгиня. – И это твоя хвалённая тайна? Не смеши меня. Без него тебе не видать княжьего венца. Ты, конечно, достаточно дерзкая, чтобы потребовать самостоятельного княжения. Я не сомневалась, что ты осмелишься на столь нелепый шаг. Однако…

– Никто мне этого не позволит, – целиком и полностью согласилась Ринда. – Ты меня неправильно поняла Гулда дочь князя Гуфрена Лукавого из Гуннона-Южный берег. Я не стану его женой любой ценой.

От вовсе уж оглушительного признания мачеху развернуло к ней всем телом. Она впилась глазами в невозмутимый лик падчерицы и неверяще пробормотала:

– Этого не может быть. Ты никогда не откажешься от…

– Откажусь, – расплылась в улыбке Ринда, кивая поместнику, который покончил с очередной здравицей. – Возьми кубок, княгиня. И сядь прямо, как подобает столь высокородной женщине.

Та схватила кубок, будто не пила несколько дней, и выхлебала чуть ли не всё вино без остатка. Горницу сотряс довольный рёв множества лужёных богатырских глоток. Ещё бы: очередная здравица сподвигла княгинюшку выпить до дна. И не будь славящий её поместник совсем уж древним старцем, Гулду могли заподозрить в нежных чувствах к нему – мысленно рассмеялась Ринда.

Она тоже выпила остатки вина и нарочито перевернула кубок, дескать, любуйтесь, как я уважаю говорившего. Старик-поместник прослезился. Выполз из-за стола и поклонился ей в пояс, рискуя свалится на подгибающихся ногах. Пара его внуков уже стояли рядом, кланяясь и следя, чтобы дедуля не навернулся принародно – бесчестье страшное. Ринда, не чинясь, поднялась и склонилась перед старым человеком, едва не тюкнув лбом стол.

Само собой, мужики снова разразились приветственными криками одобрения. И дружно полезли из-за стола: кланяться княжне-наследнице, что – вполне может быть – не такая уж стерва, какой они её помнят. А вдруг время да скит змеищу пообтесали? На Торсела да: кинулась ровно бешеная волчица. Ну, так на него любому в радость кинуться, если оно не во вред делу.

– Так что, Гулда, тебе придётся остаться в Ринноне, – как ни в чём не бывало, продолжила непростой разговор Ринда, едва откланялась последнему соискателю её внимания и плюхнулась обратно в кресло.

За это время мачеха пришла в себя и многое обдумала – надеялась она, что с этой стороны хлопот не будет.

– Что-то мне плохо верится, что ты действительно откажешься стать княгиней, – не разочаровав её, холодно заметила Гулда.

– Почему? – сотворила удивлённый вид Ринда. – Думаешь, меня так уж прельщает доля вроде твоей? Нет, быть княгиней хотелось бы. Однако самовластной. И уж никак не женой этого дуболома Кеннера. Ты сама признала: это невозможно. Я тоже не верю в благоприятный для меня исход. Но попробую непременно. Я об этом несколько лет мечтала. А когда получу отлуп, Састи станет наследницей Риннона.

– Не обязательно, – закусив нижнюю губу, промычала Гулда. – Они могут тебя заставить…

– Станет, – холодно припечатала её сомнения Ринда. – Потому что я сюда никогда не вернусь. И ты дала слово, что об этом никто не узнает. Впрочем, тебе невыгодно болтать. Потому что до совершенных лет Састи именно тебе управлять княжеством. Кстати, у тебя это неплохо выходит.

Гулда ещё помолчала, то улыбаясь поместникам, то кивая. Потом медленно повернула к падчерице голову и заметила:

– Побег княжны дело непростое. Тебе понадобятся верные люди.

– Вот уж это не твоя забота, – усмехнулась Ринда.

– Побег княжны дело непростое, – напористо повторила Гулда. –  Тебе понадобится немало золота.

– А ты дашь? – искренно удивилась Ринда.

– Столько, сколько тебе понадобится, – отвернувшись, преспокойно заявила княгиня. – И прямо сейчас, и укажу людей, у которых ты сможешь получить ещё. Клянусь жизнью дочерей.

Сидя по левую руку от княгини, Виргид то и дело пытался прислушаться, о чём шушукаются неугомонные бабы. Бедолага – от души посочувствовала воеводе Ринда. Он всем своим многолетним служением Риннону-Синие горы натаскан на единую задачу: хранить княжество. Ну, и, понятно, всякие традиции. А она для него что булдыган, брошенный в воду: вон какие круги разбегаются. Даже не камень – хмыкнула она – а целый мешок навоза, от которого не только круги, но и вонища во все стороны.

Ничего, воевода, и это пройдёт – мысленно пообещала Ринда. Как пройду и я – мимо вас.

Пир ожидаемо затянулся дотемна. Воинам, что биться насмерть, что вусмерть пить – всё не привыкать. Рожечники, песельники, фигляры и распутные девки помогали своим господам, не щадя живота

 И как только глотки не надорвут так орать – морщилась Ринда от несносного гудения в башке. Будто туда забралась разухабистая шайка рожечников и со всей мочи дула в рожки – ещё и притопывала. Причём, гудело не от вина, которое она так и цедила в час по капле, а от шума. И всего того громогласного выспреннего бреда, что утопил её с головой. Вроде и княжну чествуют, а задуматься, так друг перед дружкой выхваляются. А до блудной наследницы им дела ровно столько же, как морской рыбе до лошадиной кормушки.

Когда в окна заглянули сумерки, Ринда объявила себя совершенно разбитой, что для смиренной послушницы скита не диво. Такая на дружеской попойке лишь помеха: не пьёт, ничего весёлого не поведает. И рожа кислая, будто в придорожном кабаке со всяким отрепьем застряла. Так она, как порядочная благовоспитанная княжна, подарила поместникам повод изгнать себя на боковую.

Что ни говори, детская злость Ринды против мачехи была пуста и смешна. Гулда, вступив с ней в заговор, на первых же шагах показала себя верным союзником. И честно предупредила, что Виргид ни на волос не поверил, будто наследница и впрямь вернулась из скита благонравной да готовой услужить княжеству. То ли воевода не мог забыть злобную брыкучую соплячку, какой Ринда покинула родной дом. То ли взаправду считал всех баб подлой породой, о чём не раз сокрушался. Как бы там ни было, старый пёс велел не спускать с неё глаз.

Так что княжна под присмотром аж трёх сторожей проследовала в свою светёлку под самой крышей терема. И села в компании Дарны под замок – сторожа остались торчать под дверью. И не просто какая-то занюханная продажная челядь, а воины, что подтверждало: воевода шутить не намерен. Наплёл Ринде, дескать, остерегается, что её похитят неудачливые соискатели руки. А в глазах неприкрыто читалось, что и от самой невесты он добра не ждёт.

– А ты чего хотела? – резонно заметила Дарна, помогая подруге избавляться от тяжёлого княжеского платья с широченной юбкой и прочими неподъёмными причиндалами её высокого положения. – Виргид кто угодно, только не дурак. А ты, уж прости, совершенно не умеешь притворяться.

– Будто бы? – не поверила Ринда, с облегчением переступая через груды осевшей на пол безбрежной юбки.

– Нет, улыбаешься ты исправно, – хмыкнула Дарна, отпихивая расшитую серебром красотищу ногой. – Прямо-таки истекаешь сладким мёдом. Жаль, что при этом не видишь собственных глаз. Там в одном змеища шипит, а в другом белена колосится. Ты, поди, и не знаешь, что тебя иначе, как змеищей, за глаза не кличут.

– Из-за старых делишек? – рассеянно усмехнулась Ринда, плюхнувшись в кресло и взявшись стягивать чулки. – Ну, это же смешно. Десять лет прошло.

– Ага, – иронично выгнула брови Дарна, копошась в сундуке с барахлом подруги. – А всем помнится, будто ты чудила буквально вчера.

– Перегибаешь.

– Да, это уж как водится! Тебя заставь признать себя виноватой – пупок надорвёшь. Это ж для сопли девяти годочков самое обычное дело: отравить мачеху. Твоё счастье, что обошлось. Если бы дочь Гуфрена Лукавого у нас тут померла, кровавая месть и по сей день бы тянулась.

Ринда открыла, было, рот и тотчас захлопнула: возражать не тянуло. Как и продолжать надоевшую беседу. А то она сама не знает, что её злобная выходка могла погубить кучу невинного народа. Не ведает, что война не разбирает, кого сожрать, а кого выплюнуть. Интересно, с какой целью ей решили напомнить о грехах прошлого? Бесцельно о таком стараются не поминать.

– А болотная гадюка, которую ты ей в постель подсунула? – напомнила Дарна, выудив из сундука простенькое домашнее платье, больше похожее на рясу послушницы скита. – А горсть репьёв под седлом? Гулда чуть шею не свернула, когда бедная скотина её сбросила. Она ж даже ноги в стремена сунуть не успела. Не будь рядом твоего… Не будь рядом князя, точно бы убилась. Или конь бы затоптал: тоже пострадал бедолага невинным.

– Тебе доставляет удовольствие вгонять меня в стыд? – скинув рубашку, Ринда поёжилась от холода.

Обнажённое тело махом обметало мурашками.

– А он у тебя что, прорезался? – сунув ей платье-рясу, проворчала Дарна.

И направилась к открытой печи: затопить, дабы изнеженная в скиту княжна не мёрзла. Хотя лето уже началось, ночи всё ещё стылые.

– Не перегибай, – поморщилась Ринда, нырнув в холодное платье. – И не путай детские обиды с бесстыдством взрослого. Можешь не верить, но мне так-таки стыдно за те выходки.

– Верю, – возясь с аккуратно сложенными у печи дровами, вздохнула Дарна. – Только, смею тебе заметить, то были не выходки. То было самое натуральное злодейство. И вовсе не детское. До такого далеко не каждый ребёнок додумается. Да и не каждый взрослый.

– Хочешь сказать, что я жестока? – весьма заинтересованно уточнила Ринда, кутаясь в старый меховой плащ.

– А ты как думаешь? – зачиркала кресалом подруга.

– Думаю, что я не столь жестока, сколько не умею себе отказывать. Настоятельница каждый день твердила, что мне с моим упрямым себялюбием нужно бороться, как с врагом. Все десять лет вдалбливала, – задумчиво поделилась Ринда.

– Успешно? – тоже весьма заинтересованно уточнила Дарна, помогая огню набрать силу.

– Она говорила, что побороть это насовсем не выйдет. Так не бывает. Дескать, какими мы рождаемся, такими и помрём. Так что это борьба длиной в целую жизнь.

– Мудрая женщина, – покивала воительница, продолжая сидеть на корточках у очага и пялясь на огонь.

Вот уж, с чем не поспоришь, так с этим.

Ох, и намучилась же наставница скита со свалившейся на её голову обуянной гордыней злонравной соплячкой. Поначалу Ринда ни в какую не желала слушать то, что несло ей пользу. Кобенилась, как последняя дура, вставала в позу. Потом как-то незаметно стала прислушиваться, а после и примерять на себя.

Послушницы, что нарочито не желали общаться с высокородной строптивицей, постепенно всё чаще удостаивали Ринду беседой. А поговорить с ними было о чём: в скит неисправимых дур не принимали. Да и там учили их многому такому, что недоступно прочим женщинам. Как и большинству мужиков. Как быстро юная княжна позабыла и отца, и мачеху, Ринда не помнила: жизнь в скиту увлекла её с необоримой силой. Ей было так хорошо, так невероятно интересно, что через год, когда отец за ней прислал, наотрез отказалась возвращаться туда, где ничего не грело.

Дарна ни разу не навестила подружку в её долгом добровольном затворничестве. Она, конечно, тоже не пребывала в праздности – рассаднике глупости и никчёмности. Стать воительницей среди сплошных воинов – это будет потрудней, нежели стать образованной умницей среди дураков. Ринда, познавая мир, резко опережала прочий народ – мало, кто догонит. А вот Дарне наоборот приходилось вечно догонять тех, кто больше приспособлен для битвы.

К тому же смерть матери Ринды и у неё вышибла из-под ног землю.

Дарна выросла без матери – в семье помимо отца-сотника да трёх братьев-воинов ни единой женщины. В детстве она страшно горевала из-за своего сиротства, и княгиня пригрела подругу дочери. Заботилась о ней, как о родной. Вроде бы для Дарны кровная месть подруги чужой быть не должна. Всё так.

Однако у Ринды сердце не лежало довериться ей, как она привыкла доверять Аки. И всякие там сердечные резоны не в счёт. Просто у Аки в этом мире не было ничего кроме неё. А вот у Дарны, куда не кинь, может образоваться выбор между подругой и чем-то сугубо шкурным. И тут уж ничего не попишешь. Ринда и сама не желала ничего знать, помимо собственных шкурных интересов, и других за это не осуждала. Так уж устроены люди. И Дарна имеет полное право лелеять лишь собственную выгоду.

Но только подальше от Ринды. Не этой воительнице намотать на палец природную княжну, что с детства насобачилась крутить людьми – не по ней добыча. Хотя и ссориться с приставленной оберегательницей прежде времени неразумно. Пусть думает, будто водит княжну на поводке – с Ринды не убудет.

– Всё, – нарочито устало выдохнула она. – Спать. А то глаза уже не смотрят.

– Мне, что ли, у тебя примоститься, – деловито огляделась Дарна, прикидывая, где устроить себе лежанку.

Аки стрельнула в подругу непроницаемым взглядом и безмятежно чирикнула:

– Уходи.

Когда Ринда вернулась с пира, застала чучелку всё так же сидящей на лежанке в том же положении, подобрав под себя ноги. Казалось, разнаряженный идол так и не шевельнулся, хотя времечка минуло ого-го сколько. Ринда знала, что это вовсе не так: Аки нарочно их встретила таким образом, производя впечатление на Дарну. И та впечатлилась, хотя виду не подала.

– Что? – удивлённо вскинула она брови.

– Уходи, – повторила Аки, но уже без прежней безмятежности.

Не чирикнула, а шикнула с каким-то звенящим присвистом.

– Указывать мне вздумала? – иронично осведомилась воительница.

– Ты здесь не нужна, – с непередаваемым холодным равнодушием отрезала Аки.

– Даже так? – уставилась Дарна на княжну с преувеличенным недоумением, ожидая объяснений.

Чуть ли не требуя их, чего Ринда сроду никому не позволяла.

– Оставь нас, – спокойно, но с чувствительной прохладцей попросила она. – Мы привыкли спать вместе. И только вдвоём.

– Хорошо, – неохотно пошла на попятный Дарна. – Пойду к себе. Кстати, меня поселили тут же. В светлице, что у самой лестницы. А там ещё пара псов-волкодавов ночуют, стерегут лестницу. Так что ничего не бойся.

– Не буду, – пообещала Ринда, скрыв напрашивающуюся улыбку. – Спи спокойно. Ваши с Виргидом страхи напрасны: никому я не сдалась. Похищать меня бессмысленно. Силком меня замуж не выдать. На ритуале должен быть наместник. Без него права нового князя Риннона-Синие горы медной монеты не стоят.

– Но…

– А бежать я не собираюсь, – чуть холодней перебила она Дарну. – Хотела бы, слиняла бы ещё по дороге. Хватит глупостями заниматься. Я спать хочу.

Воительница выдержала отповедь с отменной выдержкой. Коротко кивнула и вышла, нарочито плотно прикрыв дверь. Аки тотчас вспорхнула с лежанки и ринулась задвигать засов. Почти одновременно по ту сторону двери лязгнул другой засов.

– Даже так? – иронично покривила губы Ринда. – Ну-ну.

Снаружи раздался отрывистый лай Дарны: требовала, чтобы княжну не запирали, как какую-то преступницу. Но стража напомнила ей о приказе воеводы и посоветовала валить отсюда. Дескать, не твоё собачье дело и всё тут. Воительница подчинилась и потопала восвояси, что-то недовольно бурча.

– Вот и ладно, – удовлетворённо хмыкнула Ринда и поскребла подбородок: – Теперь, Аки, займёмся делом. Нам с тобой до света нужно управиться.

– Упрлавимся, – кивнула та.

И сиганула к сундуку княжны, что так и стоял, как внесли, запертым на два заковыристых замка. Аки провела пальчиком по обоим и буркнула:

– Ковырляли.

– Конечно, ковыряли, – направилась к сундуку и Ринда, на ходу выуживая из ворота рубахи тонкую золотую цепь с обычным оберегом от сглаза, что висел на каждой шее. – И ещё будут.

– Дрляни! – презрительно фыркнула честная до мозга костей Аки.

– Ещё какие, – усмехнулась Ринда, поковырявшись в обереге.

На свет явился замысловатый ключик. Она присела, осмотрела замки: тончайший слой воска на обоих был оцарапан. Отперла сундук и подняла тяжёлую крышку. Аки нырнула в него и принялась расторопно выкладывать на стол свёрнутое бельё – Ринда помогала. Затем они осторожно выложили пару старых книг и несколько берестяных трубок, в которых покоились копии совсем уж древних свитков – подарок настоятельницы. Достали пару невзрачных платьев послушницы скита, в которых Ринда намеревалась щеголять до самого побега, и свёртку мехового плаща.

Обнажилась аккуратно сложенная одежда из кожи: целых два разномастных наряда. Один обычный дорожный из крепкой кожи, какой есть у всякой женщины. Просторные штаны, куртка с жёстким воротом – в отличие от женской короткополая на подобие мужской. Широкий пояс, куда можно нацеплять кучу ножей и прочих полезных вещей. Высокие крепко сшитые сапоги на толстой подошве и обычные грубоватые перчатки.

А вот второй наряд – такой вряд ли у кого сыщется во всём Лонтферде. А то и на всех северных землях. Его настоятельница через десятые руки заказала купцам привезти из Суабалара. Местные мастера такого не делали, ибо незачем. Узковатые штаны и короткая куртейка из замши – куда такое наденешь? В дороге бесполезно, а дома северянки носили штаны лишь зимой, да и то под платьями. Низкие мягкие сапожки из столь тонкой кожи, что долгого пути не выдержат. Нарядец на разок надеть да и выбросить – решила бы любая рачительная хозяйка.

Но Ринда не собиралась испытывать заморскую нелепицу долгими дорогами – у неё иная цель. Для подобных целей воин напялит на себя полную снарягу: убийство врага дело трудное. У тихушников, что убивают тайком, тоже особая одежда, но всё же не такая хлипкая. А ей в самый раз – отстранённо размышляла Ринда, натянув замшевые штаны и присев. Только бы всё получилось.

– Получится, – напяливая на неё сапожок, ободрила подругу Аки.

Надеюсь – мысленно буркнула Ринда. Только это ей и оставалось. Нет, решимости прикончить врага у неё хоть отбавляй. А вот навыков кот наплакал. Тут она целиком и полностью уповает на умения девушки с недостижимых островов, где обитает загадочное племя Ных. Где на свет народилась и выросла Аки-Ри-То-Буа-Ных: Аки – священный воин храма богини Буа.

Как воительница попала на тот плотик, с которого её сняли, и в каком месте она священная – Ринда никогда не спрашивала. Вот чуяла, что первым же неуместным вопросом она порушит их доверительную дружбу навсегда. Аки же вообще не заикалась о своей прошлой жизни. Лишь изредка вытаскивала из-под рубахи амулет-раковинку: невероятно красивую и блестящую. Смотрела на неё мрачным взглядом, будто чем-то недовольна, и запихивала толстый кожаный ремешок с амулетом обратно.

Всё воинское снаряжение Аки состояло из обычных холщёвых штанов да короткой рубахи: чёрных и ладно сшитых собственноручно. А ещё примитивных мягких поршней, узкого ремня, широких кожаных наручей и узкого длинного платка – всё черней ночи и сделано добротно.

Вот в таком-то скромном виде священный воин храма богини Буа и предстал перед своей подругой, пока та облачалась в куртейку. Если бы не наручи, набитые мелким смертоносным железом, и плотно обмотавший голову плат – одни глаза-бусины наружу – Аки можно было принять за обычного пастушка. Обычного, но слабого на головушку: облюбовал тёмные цвета, будто какой-то злой волхв из сказки, и не сообразил, что может получить по загривку от суеверного деревенского люда.

Ринда оглядела Аки. Чёрные бусины Аки прокатились по Ринде с ног до головы. Та присела, и священный воин умело замотал голову подруги в такой же плат, как у себя.

– Я и сама спрлавлюсь, – в последний раз предложила сердобольная Аки. – Ты не умеешь. Всё дело испорлтишь.

– Я тоже справлюсь, – упрямо возразила Ринда. – Мне это нужно. А то сердце никогда не успокоится.

Аки безразлично пожала плечами. Люди Ных не знают личной мести – только месть оскорблённых богов. Но подруге надо, значит, надо.

Ещё раз проверив, надёжно ли задвинут засов, они вошли в маленькую умывальню, присоседившуюся к светлице. Тут в одном из углов Ринда сдвинула в сторону резной столик из кости морского зверя: с виду массивный, а на деле гораздо легче. Они подцепили и подняли узкую короткую сосновую половицу, вторую, третью. Сунули головы в образовавший лаз, осмотрели такую же тёмную умывальню нижних покоев. Ринда не зря поселилась в светёлке матери: знала про эту хитрость. Как и то, что под ней покои почившего князя, куда никто не захаживал: накрепко заперто в ожидании нового хозяина. Так что застукать их тут не должны.

Аки сиганула вниз ловкой кошкой. Ринда легла пузом на пол и сползла осторожно, повисла на руках и лишь потом спрыгнула. Огляделись, подошли к окошку, приоткрыли, украдкой выглянули на двор.

На боевом ходу стены напротив их оконца прохлаждался один единственный дозорный. Ещё облачаясь, Аки то и дело поглядывала за ним: мужика явно тяготило торчать в стороне от гулянки, устроенной воеводой для дружины. Он то и дело спускался со стены, дабы чуток «приобщиться». Но возвращался на пост с похвальной добросовестностью и заметно помягчевшими членами. В конце концов, вернувшись в очередной раз, оболдуй присел, прислонившись к брустверу, и захрапел. Как раз вовремя, когда приспело время выбираться наружу.

Аки сняла с плеча вычерненную верёвку с навязанными на ней узлами, дабы сподручней залезать туда, куда не зовут для всяких сомнительных делишек. Ринда натянула пресловутые ежовые рукавицы – тонкие перчатки из шкуры шипастой ящерицы, дабы руки не скользили. Одна за другой петли веревки исчезали за окном, приглашая прогуляться по ночной прохладе. Две завзятые нарушительницы всех мыслимых запретов спустились на двор, никем не замеченные.

Аки закрепила верёвку, дабы не болталась, привлекая внимание – Ринде бы и в голову не пришло – и две лазутчицы направились в сторону одного из гостевых теремов. Скользя от стены до стены неуловимыми тенями. Прислушиваясь и оглядываясь. Аки многому научила подругу за время, проведённое в скиту. До самого священного воителя Ринде, понятно, как до звёзд небесных, но и она в грязь лицом не ударила. Справилась.

В гостевой терем, где у Торсела имелись собственные покои, пробрались легче лёгкого. Хотя в парадной горнице первого уровня привольно расселись несколько поместников, продолжая пировать тесным кружком. Надрались неугомонные до полной упоительности души и оплыва телес, однако всё никак не могли угомониться. Языками еле ворочали, как чахлые однорукие гребцы на речных ладьях. Да таращились друг на дружку слипающимися от переизбытка гульбы глазами.

Ринда слегка растерялась, прикидывая, сколько времени понадобится, чтобы превратить горницу в дровяной сарай с пьяными в дымину храпящими брёвнами. Как иначе пробраться мимо них, если Торсел не присоединился к пирующим? Или его не присоединили, низвергнув с высоты прежнего положения. Гулять куда-то в иное место поганца тоже не пригласят: побрезгуют.

Его теперь вообще станут держать за этакого поместника-холопа: прочим не ровня, зато плут отлично умеет приумножать богатство, чем воспользуются прежние товарищи. Голову ему сохранили, но болеть ей – не переболеть. Каждый поместник не преминет плюнуть в поганца при каждом удобном случае – унижение такое, что лучше в петлю. Но этот в неё не полезет: Торсел умеет самозабвенно любить свою шкуру – и тут ему равных не сыскать.

Аки не видела причины дожидаться, пока мужики догулеванят и попадают замертво. Ей взять приступом бревенчатый терем проще простого. Птицей взлетела по его стене, изукрашенной резными наличниками и прочими украшательствами – есть, за что цепляться при должной сноровке.

Когда задумавшуюся Ринду шмякнуло по маковке концом сброшенной сверху верёвки, она чуть не подпрыгнула. И тут же чуть не выругалась: нашла время думы думать! На широкое гульбище, куда выходили двери верхних горниц, вскарабкалась так споро, что саму себя удивила: вон как умеет, когда приспичит – залюбуешься. Аки одобрительно шикнула, дескать, её наука пошла впрок. И указала на дверь, за которой свершится второе задуманное подругой дело. Они осторожно обступили нужное узкое слабо светящееся окошко и заглянули в него с двух сторон.

Торсел – известный поклонник плотских безобразий – сидел на краю широкой лежанки, утопая в пышной перине. Довольно осклабясь, он лез за вырез кружевной рубахи, сползший до сосков грудастой девки на его коленях. Пышная кучерявая прелестница, игриво повизгивая, выползала из сжавших её толстых лап сдобным тестом, к которому Торсел прилип так, что не отодрать.

А его судьба взирала на него в окно двумя парами глаз. Аки покосилась на подругу: не засмущалась ли? Сможет ли доделать начатое? Или лучше заняться её кровником самой, дабы не напортачить? Глаза Ринды полыхали сухой холодной ненавистью – расчётливой, как бывалый казначей.

Она отнюдь не стремилась к званию праведницы. Да и в деревнях вокруг скита всякого насмотреться задолго до того, как наступила пора это испробовать. И когда они проникли в горницу, прикрыв за собой дверь, а Торсел – поди ж ты – уже успел спустить штаны, ей стоило сил не заржать во весь голос. Мерзкий упырь застыл поставленным на попа бревном, которое сверху венчали вытаращенные глаза, а снизу кольцо сползших по ногам штанов.

Аки не разделяла её веселья – не до смеха. Не обращая внимания на застывшую раком девку, метнула ножи. Ринда поняла, что случилось, лишь увидав, как из шеи и правого глаза Торсела торчат тонкие обмотанные кожей рукояти. Она только крякнула: так быстро всё случилось, что сама не поняла, как лихо свершилась её месть. Столько ждала этого дня, так готовилась, предвкушала, а всё решил мгновенный полёт ножей, пущенных чужой рукой.

И неожиданно обескуражил. Вдруг некстати подумалось, что рухнувший на пол Торсел вовсе не был записным злодеем: из тех, кому любо убивать ради самого убийства. Что чудовищная властность, пропитавшая насквозь эту сложную натуру, не оставляла той шансов договориться с совестью по-хорошему. А вкупе с его необозримой жадностью толкнула хозяина на подлые мерзкие поступки

Пока княжна недобро супилась, кусала губы и чуть ли не пыталась искать своему врагу оправдания – нужные покойнику, как припарка для мозолей – Аки завершила дело. Сквозанула молнией к лежанке и оседлала прелестницу, что уже заворачивала к ним башку: полюбопытствовать, где там замешкался любовничек. Ринда видела лишь хищно согнутую худую чёрную спину. Да голые ноги распутной девки, задёргавшиеся на перине под опадающей мясистой задницей. Убита – догадалась мстительница, ожидая, что её вот-вот замутит. Но душа взирала на убийство с холодным равнодушием мясника, что режет скотину каждый день.

Аки отпрянула от обмякшей девки и хладнокровно вытерла нож о покрывало, небрежно его пятная. Обернулась и въедливо посмотрела на подругу, словно ожидала от той бурных слёз или какого-то иного шумного подвоха. Ринда посмотрела на неё и с каким-то непонятным отчаянием порадовалась: перед ней единственная живая душа, что пойдёт за ней в огонь и в воду. Что любит её такой, какая она есть без прикрас и выдумок.

И её тут же накрыл страх потерять эту живую душу, за которую с нынешнего дня она станет цепляться, как за деревянный огрызок в бушующем океане. Лучше, конечно, просто по-человечески радоваться, что у неё есть Аки – так нет, она всё видит и чувствует наизнанку.

Священный воин храма богини Буа не собирался дожидаться, пока все душевные хитросплетения подруги свяжутся в единый законченный узор. Вытолкала оглушённую растетёху на гульбище, закрыв дверь, за которой молниеносно и точно сыграла для Торсела роль судьбы. Ринда сама не поняла, как оказалась внизу, скатившись по верёвке. Причём так ловко, что глаза придирчивой Аки уважительно сверкнули.

Крепость так крепко попировала, что сейчас так же крепко спала, уверенная, что сегодня ей сойдёт с рук подобная небрежность. Удовлетворённые мстительницы беспрепятственно проникли в княжий терем тем же путём, и легко взобрались наверх: в свою умывальню. Пока Ринда закрывала половицами лаз, Аки долго всматривалась да вслушивалась в широкий крепостной двор.

Если кто-то из какой-то щели что-то и увидал, сейчас непременно вылезет наружу. Да кинется к терему воеводы: обрадовать, что тот просрал жизнь врага, которого с такой неохотой и так бесполезно помиловал. Аки долго подстерегала возможного очевидца – Ринда успела и раздеться, и неспешно обмыться в широком тазу холодной водой, к которой привыкла в скиту. Подруга оставила свой пост, когда она принялась натягивать короткую рубашку, дабы улечься в постель.

К Ринде с утешениями или обещаниями, что всё обойдётся, не лезла. Не стала с ней обсуждать и свои переживания – не спеси ради, а лишь по причине отсутствия таковых. Аки всего лишь сделала привычное дело: убила. Не ради себя или своей богини, до которой ой, как далеко. Просто её «сестрла» хотела отомстить: той было за что. Наконец-то, Ринда отомстила, и содеянное тотчас кануло в прошлое: не переиграть. А, значит, и говорить о том бессмысленно. За это не требовалось ни платить, ни расплачиваться.

Последнее, конечно, сомнительно. Однако Ринда, глядя на растянувшуюся рядом – прямо поверх одеяла – свою родную чучелку, отчего-то верила, что всё действительно обойдётся.

– Ты не голодна? – осведомилась она, сонно скручиваясь калачиком.

– Кушала. Прлиносили. Вкусно, – успокоила Аки и зевнула.

Широко, по-волчьи.

– Ты меня осуждаешь? – рискнула залезть к ней в душу Ринда.

Не захочет – не ответит. Спрос не грех.

– Он был плохой, – задумчиво оценила подруга.

– Ты же его не знала, – невольно вырвалось у Ринды. – Тебе он ничего не сделал. А я вынудила тебя его убить.

– Сама рлешила, – резонно заметил священный воин, которого ни силой, ни лестью не принудишь что-либо сотворить против воли.

– Ты меня не оставишь? – чувствуя, что засыпает, всё же забеспокоилась Ринда.

– Нет, – тявкнула Аки, снова зевнула, подгладила свою княжну по голове и приказала: – Спи.

Воевода вломился к ним ни свет ни заря. Будто пёс, науськанный на след добычи. Ещё слова не сказал, а уже обшарил всю светёлку придирчивым взглядом. Ринда как раз закончила обмываться и утиралась широким рушником, которым и прикрыла наготу – благо его хватило на самые приятные мужскому глазу места. Но голые плечи да ноги выставлены напоказ – срамотища, если задуматься.

Только вот Виргиду Длинноусу её прелести нужны, как свинье плавники. И не потому, что на его вкус княжна больно тоща да заносчива – с такой в любовном деле каши не сваришь. Нет, к ней его привела новость, что с рассветом облетела всю крепость: Торсела с полюбовницей жестоко зарезали.

– Твоих рук дело? – без обиняков, ткнул воевода пальцем в подозреваемую.

– О каком деле речь? – брюзгливо прошипела Ринда, изображая несуществующую стыдливость девы, которая прямо-таки запуталась, куда лучше перетянуть рушник: на плечи или на ноги.

– Виргид, ты не обалдел? – холодно поинтересовалась влетевшая вслед за ним Дарна.

Она цапнула с кресла меховой плащ, брошенный туда ночью. Подскочила к княжне и поспешно её укутала:

– Не припомню, чтобы права оберегателя княжества позволяли тебе врываться сюда в любое время без дозволения.

– Это вы или нет? – набычившись, упёрся воевода.

– Что случилось? – раздражённо нахмурилась Ринда. – Или объяснись, или уходи. Не устраивай мне тут представлений.

– Торсел мёртв, – многозначительно поведал Длинноус.

Что-то, а строить подходящие рожи Ринда училась долго и вдумчиво. И строила их чуть ли не поминутно – иной раз и сама не помнила, как очередная вылазила наружу морочить собеседнику голову. Так что сейчас лишь мимолётно отметила, что на её лице расцвела злорадная ухмылка полнейшего удовлетворения.

– Какое чудесное утро, – почти пропела она, обращаясь к Дарне с таким видом, будто кроме них тут больше никого. – Торсел сдох. У меня давно не случалось такого замечательного вдохновляющего утра.  

– Даже делать ничего не пришлось, – язвительно пробурчала Дарна. – За тебя всё сделали.

– Значит, не вы, – задумчиво потеребил ус воевода.

Купился на столь откровенную радость той, кто, не скрывая, пытался уничтожить Торсела. Убийцы так себя не ведут. Даже самые хладнокровные из них где-то в глубине души осознают, что совершили злодейство. То есть, какую-никакую вину – хотя бы кончик её хвоста, но чувствуют. Прижми такого к стенке, либо сделает рожу непроницаемой, либо начнёт горячо запираться. А эта поганка радуется.

– Да брось ты, – презрительно прощебетала княжна, опускаясь в кресло. – Виргид, не делай вид, будто тебя это огорчает. Ты этого мерзавца почище меня ненавидел. И прикончил бы его прямо там, во дворе, едва понял, что скользкий говнюк, наконец-то, попался.

– Тебя в скиту обучили так изысканно выражаться? – недовольно проворчал воевода.

– Не твоё дело, чему меня там обучали. Жаль, что не убивать. Кстати, как его прикончили?

Длинноус досадливо поморщился. Собирался нас на этом подловить – догадалась Ринда, продолжая изображать донельзя довольную злыдню.

– Надеюсь, он долго мучился? – добавила она, плотоядно расщеперив ноздри.

– Нет, – буркнул воевода, укоризненно покачав головой.

– Жаль! – выпалила Ринда, пристукнув кулачком о широкий дубовый подлокотник. – Я для него хотела совсем иного. Чтобы он долго мучился. Как мучилась моя мама, которую он погубил ради Гулды.

– Даже не думай! – мгновенно ощерился Виргид, бросив руку на рукоять меча.

– Она стерва, а не дура, – насмешливо напомнила ему Дарна, подпирая кресло госпожи и так же держа руку на мече. – Угомонись. Княгине ничего не грозит.

– Руку дашь на отсечение? – ответил ей злой насмешкой воевода.

– Зачем? – скучным голосом удивилась Дарна. – И без того понятно, что нашей княжне такое дело не по зубам. Сколько бы она не шипела да не плевалась ядом. Кишка у неё тонка людей резать. Да и золота не густо, чтобы подрядить на такое опасное дело рукастых мастеров. А я ей не помощница. С какой стати чужой грех на душу брать?

– Складно поёшь, – язвительно похвалил воевода, явно остыв и теперь размышляя, кто же такой резвый подсуетился насчёт его личного врага.

– Пошёл вон! – насмешливо фыркнула Дарна. – А то всем расскажу, что ты нашу наследницу-невесту голой видал.

– Тьфу! – разворачиваясь к двери, досадливо сплюнул Длинноус. – Балаболка!

И вышел.

Ринда бросила на Дарну в меру недоумевающий взгляд: в тонком деле притворства перебарщивать нельзя. Воительница ответила ей не слишком доверчивым прищуром. Испытующим. Ринда вопросительно вздёрнула брови, дескать, опомнись.

Воевода уже расспросил её ночных сторожей. И те доложили, что девки чуток пошушукались, а после оберегательница княжны ушла, и за ней заложили дверь, за что Дарна на них нагавкала. Княжна же быстро затихла и до самого рассвета у неё царили тишь да гладь.

Короче, ни с какой стороны к ним с Аки не придраться – решила Ринда больше не волноваться по этому поводу. Кое-кто, понятно, будет их подозревать – пускай подозревает. Ей-то с того что за печаль?

Уж кого-кого, а назвать Торсела невинно убиенным ни у кого язык не повернётся. И законную месть его родичам не увидеть, как собственных ушей: за тех, кого признали преступником, мстить не дозволяется. А если всё-таки решишься на такое, так сам преступишь законы. Наследничкам Торсела и без того достанутся лишь крохи от прежних богатств, что расхватали, дорвавшись до правосудия, поместники.

– Чем сегодня займёшься? – прервала её размышления Дарна.

Ринда глянула на себя и обнаружила, что продолжает сидеть в кресле голая, закутанная в прилипший к телу мокрый мех. Распахнув плащ и полюбовавшись на влажный живот, она сделала вывод:

– Заняться совершенно нечем.

– Может, осмотришь своё хозяйство? – иронично предложила язва воительница, что давным-давно привела себя в порядок.

– Зачем?

– Пока оно твоё, – напомнила Дарна, что вскоре тут объявится новый хозяин.

– Не каркай, – поморщилась Ринда.

– Кеннер тебе разгуляться не даст. Даже не надейся, – усмехнулась Дарна, бросив ей на колени рушник. – Утрись и одевайся. Нечего тут своими прелестями сверкать.

– Да уж, эту скотину будет трудно обуздать, – вздохнув, признала её правоту наследница. – Но я всё же попробую.

Она выпросталась из плаща и начала обтирать задохнувшееся во влажном мехе тело.  

– Влюби его в себя, – подсказала Дарна. – Дело, на самом деле, нехитрое. Если с умом подойти.

– Нет, мне это не подходит, – категорично заявила Ринда, яростно скребя ногтями подбородок. – Не хочу. Ты права: дело нехитрое. Но после придётся всю жизнь притворяться любящей женой. Не по моему характеру.

– А ты постарайся, – ласково протянула Дарна. – Поднатужься. Выгода с того немалая: останешься хозяйкой в собственном доме. Кеннер на одном месте не усидит: не по его характеру, – передразнила она княжну. – То и дело станет срываться мечом помахать. Может, ты его и видеть-то будешь нечасто. А без него владычествуй в своё удовольствие. Тебе никто слова поперёк не скажет. Особенно теперь, когда Торсела так вовремя зарезали. Так это точно не ты?

– Не успела, – добавила Ринда в голос искренней мрачной досады и отшвырнула скомканный рушник: – Только прикидывать начала, как это провернуть да не попасться. Интересно, кто же мне перешёл дорогу? – задумчиво протянула она, недобро сощурившись. – Кто моего кровника перехватил?

– Несвершённая месть почище гниющей раны, – понимающе поддакнула Дарна, протянув ей дерюгу послушницы.

Спорить о том, что пристало носить наследнице великого княжества, а из чего лучше сварганить мешки под репу, воительница и не думала.

– Так, чем займёшься? – повторила она, покосившись на заваленный барахлом стол.

Ринда нарочно не стала убирать его обратно в сундук. Пускай видят, что в нём ничего крамольного. Потому как крамольное – заморский наряд из тёмной замши – Аки преспокойно намотала вокруг себя да увязала верёвкой. Под широкой златотканной душегреей на щуплой чучелке можно и не такое спрятать. А найти трудненько. Кто догадается ощупать приспешницу самой наследницы, да ещё и послушницу скита? А попробуют, вмиг останутся без пальцев, и Аки за это никто не накажет: защищалась от насилия – девка в своём праве.

– Сестрла, – напомнила она, оторвавшись от книги, которую с увлечением читала.

Чем несказанно удивила Дарну, едва до той дошло, чем занимается маленькая поганка, валяясь на лежанке княжны.

– Третье дело, – смущённо пробубнила под нос Ринда.

Забыла, что на все три намеченных ею дела у неё всего пара дней. А один уже прошёл. Завтра с рассветом её торжественно поволокут к наместнику Северного края Лонтферда. Для передачи, так сказать, с рук на руки женишку. А потом…

А что потом, Ринда уже переиграла, лишь углядела существенный и душераздирающий прокол в своих планах. Буквально, только что, едва услыхала в голосе Аки затаённую укоризну.

Своих сестёр она никогда не видела: девчонки родились после её отъезда в ссылку. Однако нередко думала о них. Что-то такое неопознанное грело при мысли, что у неё есть сёстры. Но это там, вдали от них. А тут, рядом Ринда явственно прочувствовала: её вовсе не приводит в восторг, что устраивая свою судьбу, она может изгадить их судьбы. Представить, что тихую, робкую – по словам Дарны – и умную Састи выдадут за Кеннера! Ещё и взбешённого побегом старшей сестры. Беда.

А если она сбежит не из-под надзора наместника – как всегда, лихо заработала голова. Если из-под надзора уже самого Кеннера, которому передадут невесту? Интересно, ему так и позволят занять княжью крепость? Или дорога в Риннон будет заказана олуху, что проворонил жену? Нужно срочно узнать – чуть не побежала бегом Ринда.

Однако не побежала. У кого спрашивать? И, главное, о чём? О последствиях своего побега? Совсем дурная стала – обругала она себя. Надо же: как её подбросило! Чуть выдержка не погорела. Скверно, когда находишься в сильном напряжении непозволительно долго – попеняла самой себе Ринда.

– Что ты задумала? – потребовала ясности Дарна, насторожившись.

– Пойду навестить Гулду, – задумчиво ответила княжна.

– Оставь уже её в покое, – поморщилась Дарна.

– Не могу. Остались нерешённые вопросы.

– Мне с тобой её навестить? Или без кровопролития обойдёшься?

– Ха-ха-ха, – отчеканила Ринда и попросила: – Слушай, не в службу, а в дружбу: достань из сундука ларец с подарками. Он там, на самом донышке. Под дорожным нарядом.

Дарна и глазом не повела, но Ринда была уверена: оберегательнице понравился подвернувшийся случай пошарить в её сундуке. Вот и пусть её душенька успокоится. А после успокоит суровую душу воеводы, ждущего от наследницы подлого подвоха. Ей нечего скрывать от своих надсмотрщиков: вся на виду – не без ехидства подумала Ринда, покосившись на Аки.

Та искоса глянула на подругу – всегда остро чувствовала обращённый на себя взгляд – и еле заметно кивнула. Дескать, правильно: пусть смотрят, раз уж замки доковырять не сподобились.

Дарна, как и ожидалось, не просто сгребла в сторону дорожный наряд. Вынула его, отложила в кресло. Обнажила дно сундука и вытащила довольно увесистый ларец розового дерева, украшенный серебряной чеканкой, какие привозят с южного материка.

– Пошли что ли? – усмехнулась воительница и направилась к двери.

Ринда вздохнула и потопала следом. Они прошли в другое крыло верхнего бабьего уровня, где проживала княгиня. Дарна толкнула массивную дубовую дверь, обитую железом, и пропустила её вперёд.

Гулда восседала в высоком, крытом мехом кресле. Матушкино – безотчётно заметила Ринда, невольно нахмурившись. Гулда оторвалась от свитка, который читала. Заметила гримасу падчерицы и так же невольно отдёрнула руки от подлокотников, на которые опиралась локтями.

– Нет, к тебе это не относится, – поспешила её заверить Ринда.

Зачем трепать душу человеку, вина которого в смерти мамы никакая? Не она устроила себе тёпленькое местечко под боком князя Риннона-Синие горы – богатейшего княжества Лонтферда. Не её руками погубили прежнюю княгиню, расчищая это самое местечко. Один убийца уже наказан – чтоб его чёрная душа не знала покоя во веки вечные! А до второго – даст Создатель – Ринда тоже доберётся. Гуфрен Лукавый – властитель княжества Гуннон-Южный берег – ответит за своё злодейство. Если, конечно, удача будет на стороне той, кого он осиротил.

– Ты по праву занимаешь своё место, – мягко улыбнулась Ринда, подходя к напрягшейся мачехе.

Но смотрела вовсе не на неё. Под большим узорчатым окном на лавке за столом для рукоделья сидела её сестра. Средняя в их троице – никогда не виденная старшей сестрицей. Девочка смотрела на неё с заметным испугом – видать, понаслушалась про злодейку, что чуть не убила её мать. Однако под защиту той не бросилась и под стол не полезла. Истинная княжна.

– Какая же ты красивая, – от души восхитилась Ринда, любуясь голубоглазой, златовласой девочкой с на редкость чистым личиком и весьма вдумчивым взглядом. – Хвала Создателю, пошла в маму. А то у нашего отца красоты не набраться. Я вон, говорят, здорово на него похожа. И вот тебе пожалуйста: ни рожи, ни кожи.

– Красота счастья не приносит, – сухо пробормотала Гулда и указала рукой на лавку: – Присаживайся. Ты ведь не просто так заглянула?

– Не просто, – кивнула Ринда и протянула руки к сестре: – Састи, поди ко мне. Дай хоть поцелую тебя. А где Фротни?

– Приболела, – чуть смягчился голос Гулды.

– Что с ней? – обеспокоилась Ринда. – Та послушница, что я привезла, отменная лекарка.

– Она с ней и возится. Благодарна тебе за неё. Не будь её, малой кровью бы не обошлись.

– Так, что с Фротни? – нетерпеливо повторила Ринда.

Састи осторожно досеменила до старшей сестры и спокойно рассудительно пояснила:

– Ягоду дурную скушала. Ту, что на заднем дворе под забором растёт. Мы там гуляем. И на качелях качаемся.

Ринда рассвирепела – сама от себя не ожидала, что сердце так живо откликнется на беду, приключившуюся с младшей сестрёнкой. Вон и Гулда удивилась, когда падчерица пронзила её злобным взглядом.

– А куда, интересно, её няньки смотрели? – прошипела она готовой к броску гадюкой

– Остынь, – отмахнулась озадаченная её откликом мачеха. – За Фротни не всякая нянька уследит. Уж больно хитра да непоседлива.

– За пятилеткой, какой бы та не была егозой, не уследит лишь набитая дура, – холодно процедила Ринда.

Её руки сами собой вцепились в Састи, подтянули к себе, прижали сестрёнку к сердцу. Огромные голубые глаза распахнулись навстречу и обожгли душу. Ринда поцеловала девочку в лобик. Погладила по головке дрогнувшей рукой. Та нерешительно улыбнулась.

– Я вам с Фротни подарки привезла, – остывая, сообщила Ринда, оглаживая узкое плечико прижавшейся к ней сестрёнки. – И матушке вашей. Кое-что сделала сама, своими руками. Рукодельница я скверная, но очень старалась.

– Почему скверная? – удивилась Састи.

– Потому что руки не оттуда растут. А ты, я вижу, рукодельница. Не покажешь свою работу?

Девочка кивнула и посеменила к столу, а Ринда бросила на мачеху многозначительный взгляд и пояснила свой визит:

– Хочу о ней поговорить, – кивнула она в спину Састи. – Как подарки подарю. Удостоишь?

– Что-то серьёзное? – вновь насторожилась только-только отмягшая Гулда.

Ринда лишь кивнула, ибо Састи уже несла перед собой какую-то расшитую яркими нитками тряпку. И смотрела на старшую сестру с какой-то затаённой надеждой. С той самой, что предрекала мудрая настоятельница: две маленькие девочки в душе надеялись, что их старшая сестра окажется не такой злодейкой, как её расписывают. Что их она всё-таки любит – чистая смешная, но великая детская надежда.

Ринда очень постаралась расцветить своё вечно хмурое лицо самой радужной улыбкой, на какую способна. И от души похвалила незатейливое рукоделье, аккуратно уложенное на колени. Вспомнила, что Дарна так и стоит на входе с подарками. Махнула ей рукой, дескать давай. Воительница подошла, почтительно поклонилась княгине. Поставила на лавку ларец, вновь поклонилась и неспешно удалилась.

Едва за ней закрылась дверь, Ринда подняла крышку, подмигнув затаившей дыхание Састи. Гулда не стала ломаться, раз уж падчерица ведёт себя достойно. Поднялась, подошла, опустилась на лавку по другую сторону от ларца. Заглянула в него и прищёлкнула языком.

– Вот, – торжественно провозгласила Ринда, осторожно вынимая женское оплечье из жемчужных нитей, заплетённых в затейливый узор.

– Как зимой на окошке, – задохнулась от восторга Састи, прижав ручки к груди. – Красиво. Ты сама это сделала?

– Как раз на это моего умения никогда не хватит, – усмехнулась Ринда, покосившись на понимающе улыбнувшуюся мачеху. – Это сделали мастерицы из скита. Нравится?

Састи лишь жарко закивала, поедая взглядом дивную красоту.

– Это тебе, – загадочным голосом прошептала Ринда. – Иди ближе, одену. Твои плечики, конечно, ещё маловаты. Но ты быстро вырастешь.

– Знатный подарок, – оценила Гулда, проведя пальцами по жемчугам в руках падчерицы. – Где ж ты столько жемчуга раздобыла?

– Поверишь, если скажу, что семь лет собирала? Жемчужину к жемчужине. Да ещё полгода его плели. Вместе с подвесками. Там глянь в ларце. Это мой свадебный подарок Састи. Боюсь, иного случая вручить его уже не будет, – как бы, между прочим, пробормотала Ринда, опуская на плечи сестрёнки тяжеловатое для неё украшение.

Оплечье закрыло той и грудь, и полживота. Свесилось с тонких сразу же просевших плеч. Личико Састи сияло. Глазёнки прыгали с матери на сестру в ожидании горячих похвал. И они обе расстарались, на минуту позабыв неприглядную историю их отношений.

– А Фротни? – вспомнив, всполошилась Састи.

– И Фротни есть подарок, – улыбалась Ринда, купаясь в непомерном удовольствии, которое знавала лишь при жизни матушки. – И маме твоей. Сейчас все вместе и полюбуемся. Гулда, мы можем навестить Фротни?

– Конечно, – степенно кивнула мать семейства и по-доброму усмехнулась: – Ты ларец-то сама дотащишь? Или слуг покликать?

– Не надо, – поморщилась Ринда, закрывая крышку. – Дотащу. Знаешь, сейчас как-то особенно остро не хочется никого лишнего. Хочется побыть с девчонками наедине. С вами со всеми, – поправилась она, дабы не обижать, а то и попусту не настораживать мачеху.

Но Гулда всё поняла правильно. Благодушно кивнула, поднялась, взяла за руку Састи – та еле ножками передвигала, боясь стрясти с себя сказочно прекрасное оплечье. Ринда подняла ларец и потопала за теми, кто был – как не крути – её настоящей семьёй. Её единственной семьёй.

И всё-таки она так и не решилась поделиться с Гулдой своими тревогами насчёт судьбы Састи.

Поначалу преподносила подарки маленькой Фротни. Младшая сестрёнка здорово ослабела от промывания живота, и встретила старшую вялым полудохлым котёнком. Жемчужное ожерелье взбодрило непослушницу, вечно – как оказалось – встревающую во всякие неприятности. Ринда на себя не могла наудивляться: ей и вправду было интересно слушать сетования Гулды. А потом расспрашивать о том, как девчонки тут без неё росли.

Затем почтительная падчерица преподнесла подарки самой княгине. И не привычное всем оплечье, а редкую и страшно дорогую заморскую диковинку из южных земель. Полный женский убор – ожерелье, серьги да браслет с перстнем – из горячих огнём рубинов. Наследство, что осталось от матушки. И не дарёное отцом, а передаваемое в роду матери от бабок внучкам.

Это своё решение не смогла объяснить даже себе. Захотелось не уму, а сердцу, и захотелось отчаянно – она просто не стала перечить. Пусть у Гулды останется память по её матушке. Кто знает, в чьи руки попадёт наследный убор, если жизнь Ринды оборвётся? А тут всё-таки родные. И после смерти мачехи убор достанется одной из её сестричек.

Гулда прониклась её помыслами без слов. Подарок приняла с великой честью: встала и поклонилась падчерице в ноги – прямо при своих челядинках. Поклялась хранить подарок для дочерей. Но про отдарки за богатые подношения не обмолвилась и словом.

Потом они всем своим семейством обедали и долго гуляли – даже Фротни вынесли погреться под полуденным солнышком. После прогулки Ринда намеревалась вернуться к себе, но как-то не смогла оторваться от Састи. Гулда не стала её прогонять, однако и наедине с дочкой не оставила. Винить её за недоверие язык не поворачивался: падчерица сумела оставить по себе такую память, что волосы дыбом. Княгинины челядинки косились на неё со страхом, то и дело зыркая на змеищу и ожидая, кабы та чего не выкинула.

Ринда смотрела сквозь пальцы на их многозначительные гримасы. И наслаждалась тем, чего больше никогда не отведает: душевной теплотой двух маленьких добрых сердечек, принявших её, как нечто важное и дорогое в их жизни. Да и Гулда чуть отмякла: тоже повзрослела за эти десять лет, научившись терпению и пониманию.

Кто знает, может, они бы, в конце концов, и сошлись, постаравшись забыть былое. Но это сердце Ринды не задело: у них не было общего будущего. Нашли, на чём слегка примириться – уже хлеб.

К себе она вернулась уже под вечер. Дарна ожидала её в светёлке, куда не впускала никого из теремных челядинок. Утром они покинут крепость, и всякие там гнусные неожиданности Ринде вовсе ни к чему. А неожиданности очень даже возможны: родню Торсела наверняка уже известили о его внезапной жестокой кончине. Вряд ли поганца так уж любили даже его домочадцы. Однако у него два сына, как и все прочие воины, повёрнутые на кровной мести. Мало ли что им стукнет в головы, по которым вечно молотят во время стычек, от которых молодцы не привыкли увиливать?

Ринда стояла перед своим единственным выпотрошенным дорожным сундуком. После того, как из него исчез ларец с подарками, осталось чуть ли не вдвое больше места. Впрочем, какая разница: эта громадина ей больше не понадобится. Разве доехать до наместника и там его бросить? Придётся привыкать к дорожной торбе. И отвыкать от книг. Такую тяжесть на себе точно не унести. А носильщиков в побег не прихватишь. Благо, хоть дорожный наряд не придётся в торбу пихать: на ней поедет. Интересно, сколько золота ей отвалит Гулда? Тоже ведь тяжесть приличная. Если, конечно, мачеха не пожадничает.

Ринда задумчиво приподняла небольшой битком набитый кожаный кошель: её собственное золотишко, несколько памятных матушкиных колец, две пары серёг и дивно сплетённая золотая цепочка южных мастеров.

– Плащ бери, – неправильно поняла её прикидки Дарна. – На ночёвку, понятно встанем не в поле, на постоялом дворе. Однако лето на исходе. Непогода в дороге застанет, не обрадуешься.

– И не думала его оставлять, – рассеянно пробормотала Ринда, поскрёбывая ноготком подбородок.

– Тогда чего замёрзла?

– Да вот думаю: брать книги, или нет?

– Книги-то тебе зачем?

– Скуку развеять, – равнодушно пожала плечами Ринда. – Кто знает, сколько мы у наместника проторчим.

– Там тебе найдут развлечение, – насмешливо предрекла Дарна.

– Смейся, – ласково дозволила княжна. – Я потом посмеюсь. Когда начну со скуки подыхать. А вы от моих капризов да злобства.

– Да ладно тебе. Я пошутила.

– А я нет, – холодно отрезала Ринда.

И взялась укладывать в сундук то, что оставит здесь. Ей верилось, что Гулда приберёт вещи падчерицы и станет хранить до новой встречи с ней. Отъезд намечался на предрассветный час: только-только успеть продрать глаза да что-нибудь по-быстрому съесть. Так что приготовиться нужно загодя. Чем она и занялась.

Дарна посидела, полюбовалась на её хлопоты да и слиняла по своим делам. Закрылась дверь, лязгнул снаружи засов.

Аки мигом сдуло с лежанки. Она скинула с себя безрукавку, размотала замшевую одёжку подруги и свернула её в тугую колбасу. Хотела, было, запихнуть в сундук, но Ринда предложила:

– Давай-ка мы его сожжём? Чтобы даже случайно не наткнулись. А то ведь сразу догадаются, куда я могла использовать такое.

– Жалко, – вздохнула Аки, прижавшись щекой к нежной замше. – Дорлогой.

– И мне жалко, – призналась Ринда, присев на край расчищенного стола. – Уж больно хорош. Словно вторая кожа. Вот только уходить мы с тобой, чучелка, будем не по ровной дороге. По таким дебрям, где от такой одёжки и клочков не останется.

– Прлодадим, – с надеждой посмотрела на неё Аки. – Сжигать плохо.

– Не продадим, – усмехнулась Ринда. – Те, кто захотят его купить, живут в городах. В больших да богатых. А нам туда хода нет. Крестьянам же такое не нужно. И с собой таскать лишняя тяжесть.

С другой стороны – тут же пришло ей на ум – из ненужного ей больше барахла можно скроить наряд для Аки. Всё лучше, чем её холстина. Там и делов-то, что лишнее отрезать, а после сшить – это тебе не толстую кожу колбать. В четыре руки они быстро управятся.

На том и порешили. Только взялись торопливо подгонять наряд на счастливо лупающую своими бусинами Аки, как явилась Гулда со свитой и подзадержавшимися отдарками. В светлицу вошла не одна – две рослые девки плюхнули на стол тяжёлый ларец. Затем отошли и остались торчать у двери, рыская глазищами по всем углам.

– Свадебный подарок, – степенно пояснила Гулда, подойдя к столу и откинув крышку. – Не побрезгуй, прими от всего сердца.

– Благодарствую, – улыбнулась Ринга, встав с ней плечом к плечу.

Так, чтобы стоящим за их спинами челядинкам не было видно, что в ларце.

– Вот, прими, – вынула мачеха широкое ожерелье из чеканных золотых бляшек.

– Знатный подарок, – не преминула восхититься Ринда. – Очень красиво.

А главное, чрезвычайно удобно, что в ожерелье ни единого камушка. Те камушки при нужде ещё поди продай. Не всякий купит вдали от больших городов да богатых купцов. А кто и согласится, так настоящую цену не даст. Золото же всякому пригодится, и цену имеет твёрдую. Знай отщипывай золотые бляшки, как понадобиться за что-то расплачиваться. Они, конечно, приметные, чеканные. Да потюкай по ним чем-то тяжёлым, и получишь просто золото. Умно – благодарно кивнула мачехе Ринда.

Заглянула в ларец, где на белом бархате лежали такие же подвески, пара браслетов да три перстня. Однако под бархатом было ещё что-то – уж больно высоко к крышке его настелили. Две трети ларца заняли чем-то, не предназначенным чужим глазам.

– Красота какая, – вновь восхитилась Ринда, опустив руку в ларец и ткнув пальцами в бархат.

Так и есть: почувствовала округлые края плотно стоящих столбиками монет. Судя по тому, что ларец не звенел, золото уложили плотно. Богато – оценила она, благодарно склонив голову. Гулда не пожадничала. На таком при скромном житье с десяток лет протянуть можно. А при подлинно скромном житье простого человека так и все тридцать.

– Я там уложила мази да притирания для мягкости кожи, – степенно соврала Гулда, тронув падчерицу за руку и незаметно вложив ей в ладонь невзрачный перстенёк. – Станешь такой красавицей, что Кеннер непременно тебя полюбит.

– Спасибо тебе, – вновь склонила голову Ринда. – Я утром ещё до света уеду. Передай девочкам… Передай, что я их люблю. Пусть Создатель не оставит их своей заботой.

– Да не оставит он и тебя, – вздохнула Гулда.

Развернулась и вышла прочь. Одна из челядинок за ней, а вторая состроила умильную рожу и прямо-таки пропела:

– Я сундук-то уложу.

– Я тебя сейчас саму уложу, – вполне миролюбиво пригрозила Аки, поигрывая ножом.

Девку, как ветром сдуло.

– Погань холуйская, – брезгливо проворчала Аки, заложив за ней дверь.

– Это не Гулда. Это их Виргид настропалил, – усмехнулась Ринга, выкладывая на стол украшения.

– А то. Тебя долго не было. Эти курлвы сюда так и лезли. По углам пошарлить.  

– Они люди подневольные? – сняв бархат и мысленно подсчитывая монеты, рассеянно уточнила Ринда.

– И вчерла лезли. Меня боятся, но лезут.

– Куда же ты наши торбы укрыла? – удивилась Ринда.

– Под себя, – презрительно скривила губы Аки. –  Сверлху села. Долго сидела. Ты видела. Ну, перлесчитала?

– Целое состояние, – невесело вздохнула Ринда, захлопнув ларец.

– Теперль чего вздыхаешь? – забралась Аки в кресло с ногами и вернулась к прерванному шитью.

– Не терпится поскорей с этим покончить, – взялась за урезанные штаны Ринда, раскладывая их на краю стола. – Если бы не Састи, я бы, пожалуй, и к наместнику не поехала. Прямо сейчас бы и сбежала.

– Састи нужно спасать. А жениха убить, – ловко орудуя иглой, преспокойно заявила Аки. – Жалко её. Маленькая.

– Нет, – категорично воспротивилась Ринда, вдевая нить в иглу.

– Жалко его? – удивилась кровожадная чучелка.

– Просто не сможем. Вокруг Кеннера слишком много воинов. Обязательно попадёмся. Будем надеяться, что своим побегом мы его здорово опозорим. И ему откажут в княжьем месте Риннона-Синие горы. Тогда ему и Састи не видать.

Так за разговорами да шитьём провели чуть ли не всю ночь. За разговорами, да за раздумьями, хотя думано о своей судьбе передумано – тех думок и не счесть. Не так уж её и тянет шляться неведомо где среди чужих людей. Да бегать от самых корыстных из них, что за вознаграждение станут гонять высокородную беглянку по всем северным землям.

А то ещё тайным торговцам рабами попадёшься. И занесёт тебя в проклятущую Империю на тяжкие работы – не с её гордыней по гаремам отираться. Зато ростом Создатель не обидел да силушкой: как раз землю пахать. В Лонтферде ей не укрыться – смешно и надеяться. К соседям податься, так те выдадут, не пожелают вступать в драку за какую-то вздорную девку.

Есть добрая мыслишка: перебраться с купцами в Суабалар. Там рабства нет. И у женщин куда больше свободы. Настоятельница рассказывала, что там женщина может сама купить себе дом. Даже завести лавку и торговать наравне с мужчинами – никто слова не скажет. Весьма дельная мысль, только как туда попасть? Ни один купец её на корабль не возьмёт. Или возьмёт? Золото показывать опасно: отнимут и выбросят обобранную девку в море. Куда не кинь, всюду препоны.

А с другой стороны? Подчиниться традиции и выйти за Кеннера? Нет, первое время она сумеет под него подлаживаться. Крутиться-вертеться, приручая этого облома… Чушь! И покраше неё приручалки были, да не сдюжили. Да и долго притворяться у неё не выйдет: обязательно вспылит, и завертится у них война. Он ещё и полюбовницу за собой притащит – за ним не задержится. Поселит прямо рядышком с женой и станет поплёвывать на её бесчестье. А то и вправду лупить примется – аж передёрнуло Ринду от подобных допусков. И пуще прежнего укрепило в сделанном выборе: бежать.

Но прежде она-таки опробует свою отчаянную задумку: предложит себя в жёны старому наместнику. Если тот на неё обзарится, в недалёком будущем в руках у вдовы окажутся куцая вдовья доля и почти безграничная свобода. Да ещё, к тому же, защита родичей мужа. Заживёт молодая вдова собственным разумением. Но ещё при живом муже она постарается стравить наместника с Кеннером. Его руками избавит Састи от ужасного мужа. Только бы Создатель оказался милостив к своей грешной дочери.

К утру чучелка получила достойную обновку: такая не у всякой княжны имеется. Она и обрезки все подобрала: вознамерилась что-то сплести. Когда княжне притащили воду для умывания да завтрак, она велела челяди подобрать Аки мягкие сапожки по ноге – еле и уговорила строптивицу. Убедила, что её воинские умения в дороге не понадобятся. Напротив, до наместника им надлежит добраться паиньками.

На крыльцо терема они выкатились – одна другой краше. На обеих ладные дорожные наряды, у обеих на поясах охотничьи ножи. И пускай только рискнут отнять!

Под высоким крыльцом княжьего терема уже стояли конюшие, держа в поводу осёдланных коней. Тут же гудели сытыми, до срока разбуженными пчёлами поместники: и провожающие княжну в дорогу, и её провожатые. Ринда нарочно дождалась, когда вся эта крепко спаянная шайка соберётся во дворе. И вышла к ним, гордо вздёрнув подбородок.

– Всё ли собрала? – вынырнул из-за ближайшего коня Виргид в полном боевом доспехе, но без шлема.

– Всё, – вежливо склонила голову княжна и нарочно ткнула пальцем в того коня, из-за которого вылез воевода: – Этот конь мне подойдёт.

– Нос не дорос на моём Кречете разъезжать, – криво усмехнулся Длинноус, уперев руки в боки. – Да и вообще тебе не стоит верхом скакать. Место наследницы в карете.

– Боишься, что сбегу? – злорадно и звонко осведомилась Ринда, стараясь, чтобы её услыхало как можно больше народа.

Раз уж двор переполнен, нужно ловить момент: напомнить всем, какая их княжна синегорская змеища, и лучше с ней по пустякам не ссориться.

– Гонор-то поумерь! – добродушно прогудел пожилой, но подтянутый и с виду сильный поместник, что натягивал перчатки у самого крыльца. – Ишь, распрыгалась. То для её удовольствия Торсела прирежь, то воеводина коня предоставь. Не круто ли забираешь, попрыгунья?

– Так без этого никак. Сожрёте и не подавитесь, – ласково пропела Ринда, завлекательно сощурив глазки.

Всяким таким женским штучкам она так же училась нарочно и старательно – была в скиту пара бывших мастериц заплетать мужские мозги в канаты. С годами обе угомонились и, овдовев, подались на службу Создателю. Но, хлебнув винца, незаметно для себя втягивались в воспоминания после хитрых вопросов юной воспитанницы с дивно наивными глазёнками.

– Мужики! – всплеснул руками её собеседник, напоказ разворачиваясь к посмеивающимся товарищам. – Она мне глазки строит!

– Иль глаз на тебя положила! – разухабисто предположил кто-то из старпёров-затейников.

– Чего ж не положить, когда есть на что?! – подхватил другой, ничуть не сомневаясь в собственном остроумии.

– Есть на что, – княжна оценивающе и чуть нагловато ощупала взглядом удостоившегося похвалы поместника. – За такого мужчину любая пойдёт с удовольствием.

– Эвона как, – крякнул тот, обескураженный и не девичьим взглядом, и прямотой, прозвучавшей в голосе признанной змеищи.

– За тебя бы я пошла, – твёрдо постановила Ринда во всеуслышание. – И какой дурак вас надоумил искать себе князя на чужой стороне? Лучше бы кого-то своего выдвинули. Тогда бы я приняла вашу волю безропотно. А так извините: ваш избранник мне совершенно не подходит.

– И впрямь побег решила учинить, – сделал вывод ещё какой-то умник.

Мужики заколыхались, стягивая кольцо вокруг брыкучей наследницы.

– Не стоит меня унижать! – нарочито язвительно прошипела Ринда, сверкнув глазами и поджав губы. – Чтобы я ударилась в бега в одних штанах? Без золота да припасов? Побираться что ли? За дуру меня держите? – уже грозно прибавила она, срисовав лицо настоятельницы в минуты её гнева, что многих пробирало до костей. – Ну, спасибо! – она размашисто отвесила всей честной компании поясной поклон, разогнулась и процедила: – Порадовали.

– Не надоело? – насмешливо осведомился Виргид, который даже с места не сдвинулся, когда прочие уже приноравливались ловить вроде как настропалившуюся в бега заразу. – Ты, княжна, у нас, конечно, большая умница. Вся в отца. И нам это в радость: его могучая кровь в тебе отразилась и перейдёт его внукам. Ты только не перестарайся. Не радуй нас слишком уж часто. А то твой муж – мужик прямой да суровый – прихлопнет тебя прежде, чем кровь Риндольфа отразится в потомках.

– А если я его раньше прихлопну? – с чрезвычайно живым интересом полюбопытствовала Ринда.

– Она что, угрожает? – озаботился очередной умник.

– Опять дурой обозвали, – сокрушённо пожаловалась Ринда воеводе. – Чтобы я угрожала собственным защитникам?

– Хватит уже! – гаркнул Виргид, насупившись. – Хорош скоморошничать! Развела тут… А вы и уши развесили! – попенял он дружкам, пробежавшись по ним раздражённым взглядом. – Княжна изгаляться над нами изволит, а вы и купились, как сопляки безусые.

– Да вроде всерьёз она, – засомневался стоявший перед Риндой счастливец, отмеченный ею, как наилучший соискатель руки наследницы. – Ты уж давай и впрямь растолкуй по-человечьи: чего добиваешься? – добродушно уточнил он, подмигнув заносчивой поганке. – Мы тебя выслушаем. Глядишь, и обдумаем, чего ты там себе намыслила.

– Ну, прямо, так прямо, – от души вздохнула Ринда, вмиг посерьёзнев так, что не подкопаешься. – Я намерена кое о чём просить нашего достопочтенного наместника.

– И чем же ты вознамерилась его порадовать? – скроил скептическую рожу Виргид.

– Я не желаю себе в мужья, а вам в князья Кеннера, – твёрдо заявила наследница. – И никак в толк не возьму: как вам пришло в голову подпустить к себе князя из Кенна-Дикого леса? Вы что, плохо знаете Кендульфа с его загребущими руками? Вам было мало докуки с отцом вашей княгини?

– Вот уж Гулду ты не трогай! – от души возмутился кто-то из поместников.

– И в мыслях не было, – отмахнулась Ринда. – Гулду я почитаю: она достойная женщина.

– Давно ли?

– Это вас не касается! – ощерилась Ринда волчицей. – Это наши с ней дела. И не о ней речь. А о Гуфрене Лукавом. О князе из Гуннона-Южный берег. Вы же не думаете, что мой скит отрезан от всего мира? Что там не знают о делах ваших грешных. Вы не по разу вспотели, покуда вытурили Гуфрена из нашего Риннона.

– Короче! – потребовал Виргид, на лице которого читалась искренняя заинтересованность её словами.

– Можно и короче, – лишь слегка съязвила Ринда. – Я не желаю, чтобы отец Кеннера князь Кендульф совал нос в наши дела. Это наша земля. И только наша. А он обязательно сунется – не мне вам рассказывать.

– Точно!

– Как пить дать!

– Уж этот своего не упустит!

Прикрыв глаза, Ринда дождалась, когда столпы её народа свернут базар, заново переживая выбранного им князя. Ибо традиция возводить над собой лишь лучшую кровь королевства диктовала свои законы.

Нетрудно представить, как все они были раздосадованы, когда ни один из риносцев, вступивших в борьбу за княжескую крепость, не завоевал это право. Причём двух последних победил этот самый Кеннер. Мужику не позавидуешь: первое время ему придётся туго. Поместники Риннона-Синие горы не скоро смирятся с его победами. Такова уж человеческая натура – учила Ринду настоятельница – что в слабости проигравшего всегда виноват победитель.

– Чего ты собираешься добиться у наместника? – спросил в лоб подобравшийся ближе к ней воевода.

– Чтобы нашим князем стал риносец, – не моргнув глазом, солгала княжна.

– Пустые хлопоты, – махнул он рукой.

– Не попробуешь, не узнаешь.

– Зачем тебе эта дурь? – досадливо поинтересовался опытный воин и очень умный человек.

К тому же не особо поверивший в её байку.

– Затем, что я так хочу.

– И всё?

– И затем, что готова броситься на меч, лишь бы не стать женой этого ублюдка из Кенна-Дикого леса.

– Ты его даже не знаешь, – резонно заметил Виргид. – А большинство баек о его воинственном скудоумии сочинили его завистники. Или враги. Чистый поклёп. Кеннер далеко не дурак. И удачливый полководец. Он родился с мечом в руке.

– И с ним же полезет в мою постель, – не удержавшись, презрительно пробухтела Ринда.

– Как интересно воспитывают в скитах высокородных девиц, – съязвил Виргид, испытующе сверля её нехорошим прищуром. – Жаль, что не смогу поприсутствовать при вашей беседе с наместником.

– Ты что, не поедешь со мной? – не стала скрывать удивления Ринда.

– У меня и без тебя куча дел, – проворчал воевода. – Уволь меня. Я отъезжаю на пару дней в своё поместье. Безотлагательно. Наместнику и без меня будет очень нескучно, когда ты явишься.

Уверен, что дорогой она попытается сбежать – догадалась Ринда – и не хочет остаться виновным. Предпочитает быть среди тех, кто станет осуждать виноватого за ротозейство. Ведь это очень многое изменит.

– Так что, на моего коня даже не облизывайся, – напомнил воевода. – Выбери другого.

На его губах расцвела ядовитая улыбочка.

– Я уже и забыла о нём, – капризно повела плечиками княжна. – Но коня требую доброго. Не такого, что заплетается копытом о копыто.

Поместники загалдели, чуть ли не восхищаясь нахальством будущей княгини. Однако поперечничать не стали, и вскоре ей подвели отменного скакуна в богатой сбруе. Не хуже был и конь для Аки. Но забавная чужачка проигнорировала его, заковыляв к своей осёдланной на всякий случай лошадёнке.

Ринда краем глаза поймала удовлетворённый взгляд Виргида: Длинноус понимает, что на такой развалюхе в бега не ударишься. А княжна уж больно цепляется за нелепую приспешницу, разгадать которую у него не было времени.

Прежде, чем взобраться в седло, Ринда поклонилась своим провожатым, не погнушавшись согнуть свою высокородную спину – не переломится. Вежество княжны пришлось по душе. То, что у неё норов, что у болотной гадюки, так это одно дело – невелика невидаль, раз она дочь своего отца. А вот почтение к столпам своего народа дело другое: признание, что на них тут всё и держится.

Так что в ответ спины согнули все: ни один не пренебрёг. И первым это сделал воевода – главный заправила тутошних дел.

– Ты куда это намылилась? – Славгур стоял в двери, заткнув её своим мощным телом почти целиком. 

Ринда как раз прикидывала, как бы проскользнуть мимо распахнутой настежь двери своей оберегательницы, как явился этот. Её новый страж, которому с рук на руки передали мятежную княжну с наказом бдить. В крепости наместника, куда они добрались быстро и без затей, своих сторожей пруд пруди. Но риносцы полагали, что до передачи невесты жениху не грех за ней и самим присмотреть. Одной оберегательницы им показалось мало: присовокупили к Дарне её собственного супруга Славгура.

Ринда приникла к узкой дверной щели и убедилась, что этот великан уже протиснулся в светёлку жены. Стала видна сама Дарна: вздёрнула плечи в рывке – сапог толстой кожи на ногу лез с натугой. Вот и думай, каким может оказаться хозяин этакой шкуры, и как её умудряются у него отобрать.

– Не слышу, – напомнил Славгур, и в его голосе на этот раз прозвучала лёгкая угроза.

Муж Дарны был не настолько грозен, на сколь грозил – ещё при первой встрече догадалась Ринда. Во всяком случае, с женой. Но, с той минуты, как ему всучили наследницу – прославленную стервозным нравом – его служилый раж забрался на заоблачные высоты. Вот же доглядчик выискался – раздражённо подумала Ринда и досадливо поскребла подбородок.

– Придётся запереть, – притворно взгрустнул Славгур и медленно, напоказ повернул обратно к двери, давая жене время одуматься.

Дарна улыбнулась сапогу, в который почти уткнулась носом, затягивая сзади ремни. Ох, и умеет же она мужем крутить – обзавидоваться и помереть. Правда, Ринда быстро уразумела, что подруга не лезет на рожон, метя хвостом вокруг своего ясна сокола хитрой лисичкой. Он вовсе не дурак: всё понимает. Да, видать, нравятся мужику затейливые игры любимой женщины. А что Дарна им беззаветно любима, несомненно.

– Вот же зараза! – выдохнул Славгур, уходя от удара жениной ноги, когда попытка заднего захвата не удалась, и Дарна слетела с табурета, вытекая из-под его руки переворотом. – Она ещё хмыкать мне тут будет. Я тебя научу трепетать перед мужем!

– Только чур, – пискнула Дарна, – сапог не снимать!

– Правильно, ни к чему такие излишества, – пыхтел Славгур, уже сидя на спине супруги и выкручивая её левую руку из рукава куртки.

Пока что Дарне – по её признанию – всё ещё никак не давались две вещи: победить мужа в рукопашной схватке и победить желание отдаться ему немедля после схватки. И сейчас – спустя пять лет семейной жизни – их взаимное влечение оставалось таким же, как в первый раз. Прежде всего, оттого, что они крайне редко укладывались спать вместе – судьба воинов, и ничего не попишешь.

А кроме того, рукопашная схватка, как оказалось, распаляет кровь не только для ратных дел. Это при условии, что разница их телесной мощи превращала борьбу в некую возню кошки с мышью. Правда мышь никогда не использовала все свои возможности, отказываясь от тех приёмов, что могли сделать её вдовой. Или… тоже почти вдовой при живом, но уже не муже.

Скрутив жену, Славгур чуток приподнялся и заехал ногой по двери. Та с грохотом захлопнулась, и Ринда облегчённо прикрыла свою: пускай плотней увлекутся своими играми, и тогда она спокойно улетучится из-под надзора.  

Уже третий день кукует в гостях у наместника, а тот пока не соизволил исполнить её просьбу и переговорить с глазу на глаз. Даже не показался ни разу. Странные у него, однако, взгляды на гостеприимство. Да на уважение к её княжьей крови. Ой, что-то крутит старик – досадливо морщилась Ринда, сбегая вниз по крутой лестнице. Оглядываться да прислушиваться не приходилось: в гостевом тереме, где поселили наследницу Риннона-Синие горы, среди бела дня ни одной собаки. Если тут и есть какая-никакая челядь, по всей видимости, их сунули куда подальше от глаз синегорской змеищи. Будто она какая-то заразная. Впрочем, это ей только на руку.

Только добралась до двери, что вела на крыльцо, как тяжёлая дубовая тварина едва не разнесла ей голову. Отпрыгнув в сторону, Ринда открыла, было, рот, дабы обласкать входящего, как тут же его и захлопнула. Входящий был не челядинцем, а воином – таких лучше понапрасну не ярить. Особо чужака – риносцу злоязычность его княжны не в новость и не в обиду. Иные вон даже хвастают, какая оса у них будущая княгиня. Истинная кровь истинных воинов.

Злить такого облома себе дороже – оценила Ринда стать и рост вторгнувшегося в её терем богатыря. Тот сделал шаг от двери и замер, медленно повернув к ней лицо. Ещё и красавчик – мысленно усмехнулась она, состроив вопросительную и не терпящую возражений рожу. Дескать, изволь немедля объяснить, какого рожна припёрся, и тотчас убирайся.

Половина верхней губы богатыря вздёрнулась, обнажив полоску зубов: великолепный образчик безбрежного презрения. Эка он учудил – озадаченно нахмурилась Ринда и предположила единственно логичное: женишок припожаловал. Лишь у него хватит наглости так щериться.

– Ну? – с ледяным спокойствием переспросила она. – К чему эти зверские ужимки? Уж не обескуражить ли меня вознамерился?

Он промолчал, нарочито медленно ощупав её взглядом с головы до ног. Да с таким пренебрежением, с каким и корыто для свиньи не покупают.

– Неплохо, – вновь не повелась на подначку она, лишь добавив толику оценивающей издёвки. – Осталось столь же презрительно сообщить, что тебя сюда принесло. А затем без поклонов покинуть терем.

Нарочито медленно произнося каждое слово, она продолжала изучать его лицо. Ничего не попишешь: красавец, как из сказки. Длинные тёмно-русые волосы, короткая бородка. Пронзительно синие глаза под ещё более тёмными бровями с грозным изломом у переносицы. Прямой породистый нос. Бабья смерть – если бы не эти его ужимки, что прямо в голос кричат: ни одна юбочница в целом свете не стоит его внимания. Ну, как тут не ответить взаимностью? Не такими же ужимками, понятное дело – ядрёной насмешкой над его потугами. Тоже выискался герой писаный!

Нет, она на такие подначки не поведётся – не дура. Настоятельница верно её учила: ничего так не охлаждает чужие порывы, как твоё непробиваемое спокойствие. Не уподобляйся, будь выше. Иначе всё твоё презрение к дуракам выеденного яйца не стоит. Невозмутимость – вот твоя вернейшая подпорка и надёжнейшее оружие. Таким трудновато действовать – особо при её-то кипучей натуре. Ну, так недаром она училась столько лет держать себя в узде: пора предъявить плоды утомительной науки.

– Подарок принёс, – глухо процедил гость, зло сверкнув синевой из-под набрякших бровей. – Невесте.

– Чьей? – с деланым небрежением уточнила Ринда.

– Своей, – выдохнул он ледяным северным ветром.

– Ну, так неси, – пожав плечами, разрешила Ринда и двинулась к распахнутой двери: – Не стану мешать.

Его лапища вонзилась в толстую боковую притолоку стенобитным тараном. Прямо перед самым её носом. Мысленно Ринда подпрыгнула от неожиданности до потолка. А на деле даже не ворохнулась, натасканная Аки на всякие подобные подлые приёмы. Полезная наука – особенно, когда сердце обрывается и улетает в пятки. Позволяет лицу оставаться невозмутимым. А если уж на нём что и дёрнется в испуге, так лучше недовольно сморщиться, лишь бы не показать своей мгновенной слабости.

– Тебе подарок, – ударил в её висок тот же злой ветер.

– Не нуждаюсь, – досадливо отмахнулась она.

И только пригнула голову, дабы проскользнуть под его рукой, как локоть заломило от боли. Он протащил её через всю прихожую горницу, будто страж пойманного воришку. И швырнул на покрытую ковром лавку у стены, предупреждающе рыкнув:

– Сиди!

– Сейчас заору, – предупредила Ринда, даже не подняв глаза на топорного хама, что навис над ней снежным оползнем.

Предупредила с таким оскорбительным равнодушием, что сама себя похвалила за выдержку. Ибо на самом деле просто нестерпимо хотелось открыть рот и не закрывать, пока не закончатся все поносные слова, что придут на ум.

– Хоть заорись, – насмешливо хмыкнул он.

И в этой насмешке проклюнулось нечто неосязаемое человечное. Еле ощутимый, но уже пробудившийся интерес. Решил оглушить ураганом презрения – поняла Ринда – смять враз и навсегда. Запугать. Наткнулся на неожидаемый отпор, и ураган потерял часть силы. Нужно дожимать – внутренне собралась она со всем отпущенным ей Создателем терпением.

Ни единого шагу навстречу даже самой крохотной искре его интереса – гасить беспощадно. Чужой интерес к тебе преподлейшая штука: так и толкает порисоваться, дабы усилить впечатление. Гордыня – чтоб её!

Никак нельзя поддаваться, выпячивая, какая она – княжна Риннона-Синие горы – умная, сильная и вся такая необычная. Это слабость. А перед ней враг. Враг неумолимый и беспощадный. Чего греха таить, в глубине души она ещё надеялась, что Кеннера и впрямь больше оболгали, нежели разрисовали правдивыми красками. Что она сможет сварить с ним кашу. Не тут-то было! Этот равенства меж ними не допустит. Ему подруга не нужна – только покорная собачонка. А какая из неё собачонка? Так глубоко и достоверно ей сроду не притвориться.

Значит, война – дело решённое. И никаких поблажек с милосердием. Пусть знает, что она ему злейший из врагов. Тем злей будет сам. И тем больше ошибок Кеннер наделает, когда она сбежит. А, чем больше ошибок, тем верней, тем проще будет поместникам Риннона отказаться от этакого безголового князя. И Састи будет спасена.

– Клади свой подарок на лавку и можешь быть свободен, – с чуть досадливым безразличием поморщилась Ринда. – Кто-нибудь потом приберёт. А мне не до тебя.

Она попыталась встать – могучая жёсткая лапа надавила на плечо, не отпуская.

– Что ещё? – раздражённо сморщилась она, так и не подняв на него глаз.

– А ты не перегибаешь? – нависнув над ней, с куда большим интересом осведомился Кеннер из Кенна-Дикого леса.

Даже в стену рукой упёрся, дабы она чувствовала над собой его всесокрушающую мощь. Оно бы сработало, кабы в скиту у Ринды не было столь просвещённых на этот случай наставниц. Уж те-то пространно и скрупулёзно описали все излюбленные мужиками способы давить на женщин. Грех не воспользоваться такой наукой – сдержанно зевнула она в ладошку. Откинулась плечами на стену, сложила руки на коленях и теперь уже просто равнодушно разрешила:

– Хорошо. Можешь поизгаляться, покуда самому не прискучит. Не пропадать же твоим заготовкам. Я подожду. Постарайся не затягивать. У меня куча дел.

– Теперь понятно, почему тебя кличут синегорской змеищей, – задумчиво оценил Кеннер.

– Не поэтому, – холодно возразила Ринда.

– И почему?

– А тебя что, не уведомили? – искренно удивилась она и даже решила показать ему своё удивление.

– О чём?

– О том, как я десять лет назад пыталась убить свою мачеху, – невозмутимо призналась невеста своему жениху при первой же встрече.

– Да иди ты, – не поверил Кеннер.

– Трижды, – хладнокровно добила его Ринда.

– Так, тебе ж тогда было…

– Девять лет. А мы не можем перенести столь увлекательно пустую болтовню на  потом? Мне сейчас совершенно не до тебя, – вновь подосадовала Ринда, но чуть живей. – Какого лешего ты припёрся? Кто тебя звал? –  поморщилась она с непритворным сожалением насчёт его вторжения.

Подумала и выдала безо всякой злости, просто огорчительно:

– И почему тебя никто не убил до того, как тебе вздумалось стать нашим князем? Возись теперь с тобой.

– Возись? – иронично выгнул он свои соболиные брови.

– Я тебя убью, – хладнокровно заявила Ринда, подняв, наконец-то, глаза на жениха. – Ты не станешь моим мужем. Если у тебя на плечах голова, а не шлем пустодырый, ты откажешься от меня добровольно.

– А если-таки шлем? – почти развеселился этот венец воинского самомнения.  

– Я тебя убью, – спокойно повторила Ринда и чуть нетерпеливо осведомилась: – Всё? Насладился встречей с завоёванной невестой? Если нет, можешь строить планы, как будешь мордовать меня каждый день. Ступай, помечтай в своё удовольствие. А мне пора идти. Ты и так отнял у меня уйму времени.

– Не зря отнял, – выпрямился Кеннер из Кенна-Дивого леса, вернувшись к ледяному тону полнейшего пренебрежения. – Поучительная встреча. Новая будет такой же, – намекнул он, что учить будут уже её.

– Как скажешь, – поднявшись, безучастно бросила Ринда, глядя мимо него.

Он отступил в сторону, и она бодро потопала к двери, размышляя, как бы поймать неуловимого наместника. Время поджимало. Через три дня невесту отдадут жениху, и тот станет законным князем Риннона. Всё нужно провернуть до этого.

Не успела переступить порог, как за спиной знакомо шикнули. Ринда обернулась: Аки медленно семенила мимо Кеннера, косясь на него своими чёрными головастиками с опасно удлинившимися хвостиками сощуренных век. И откуда только вылезла её неугомонная чучелка? Ринда знала, что подруга где-то поблизости – всей кожей чуяла. Но с ней никогда не угадаешь, из какой невидимой щели Аки готовится нанести смертельный удар.

И вновь расписную невозмутимость женишка заметно поколебало. Он с удивлением провожал глазами нелепую диковатую чумичку. Та вроде и ковыляла мимо колченогой утицей, однако острый нюх воина не обмануть: почуял незримую опасность, исходящую от неведомой карлицы. И ни единого слова насмешки – неприятно удивилась Ринда, поджидая в дверях подругу. Видать, и впрямь умён, что весьма и весьма неприятно. Умный враг – втрое опасный враг.

Пропустив вперёд Аки, Ринда напоследок бросила женишку последнюю ужимку: улыбнулась с такой предвкушающей лаской, что залюбуешься. Кеннер в ответ сощурился: что-то явно напряжённо обдумывал. Пережимать не стоило, дабы не превратиться в посмешище. И Ринда просто выскользнула вон, скатившись с высокого крыльца на широкий шумный двор.

И надо же случиться такой удаче: выкатилась чуть ли не под нос наместникова коня. Тот хоть и шёл не рысью, а шагом, едва успел остановиться. Недовольно зафырчал над дурной головушкой какой-то девки, норовящей угодить под тяжёлые копыта. Заплясал, отступая боком и зыркая на непутёвую злым карим глазом.

– Ты бы позорче вокруг оглядывалась, – недовольно проскрипел в седле наместник.

А сам так и зашарил вокруг досадливым взглядом. Ищешь повод от меня отделаться – понимающе улыбнулась Ринда. И цапнула конский повод, потянув его на себя:

– Если для встречи с тобой непременно нужно лечь под копыта твоего коня, я лягу, – холодно оповестила синегорская змеища. – А если и тогда у меня ничего не выйдет, брошусь под ноги целой разогнавшейся стае всадников.

– Да-а, – напоказ многозначительно протянул наместник. – Ошибся твой отец, когда отправил тебя в ссылку. Нужно было оставить при себе и драть каждый день.

– Фу, – также напоказ поморщилась Ринда. – Что у тебя за палаческие грёзы? Давно бы уже выслушал да отделался от меня. А бегать от беседы не лучший выбор. Нужно будет, я и в твою спаленку проберусь. На ночь глядя. Пускай потом все гадают, какой от тебя вышла княжна-невеста. Хоть заорись после о моей невинности – кто ж тебе поверит?

Не зная его лично, исподволь Ринда многое разузнала о нраве наместника Северного края Лонтферда. Обескуражить его удавалось столь редко, что об этом в народе ходила пара-тройка знаменательных баек. А вот удивить – тут имелось чуть больше счастливчиков. И она его удивила.

– Ох, и нахальна же ты, – по-отечески деланно вздохнул наместник Бранбор из Рениала, что являлся его родовым поместным городом. – Сверх всякой меры.

– Что есть, то есть, – преспокойно согласилась Ринда, продолжая крепко удерживать узду пятившегося коня. – И для тебя, достопочтенный, это никакая не новость. Что уж поделать скромной беззащитной деве, о которую так и норовят вытереть ноги все, кому не лень. Приходится защищать себя самолично. Вот, как умею, так и самозащищаюсь.

За спиной зацапанного наместника разбежались смешки ближников.

– А княгинюшка-то в Ринноне будет той ещё занозой! – с заметным одобрением оценили молодуху.

– Как бы у тебя эта заноза в глотке не засела, – попытался остудить шутника кто-то более благоразумный.

– А мне-то чего беспокоиться? – возразил шутник. – О том пусть у Кендульфа башка болит. Не моему сынку досталась эта отрава.

– А, если у князь Кенна-Дикого леса начинает болеть его башка, он начинает рубить чужие, – насмешливо пригрозил дерзкой невесте наместник. – Кендульф Железная лапа тебе не мирные злоязыкие сиделицы скитов.

– Сколь бы могучей та лапа не была, а тихая бессловесная ржа сточит любое железо, – не заржавело за синегорской злыдней.

Впрочем, голос Ринды был преисполнен кротостью и почтением к великим мужам Лонтферда. Оттого и заржали те вдвое дружней да втрое веселей.

– Допрыгаешься, – чуть склонившись к ней, негромко предупредил наместник.

– Если не уделишь мне время до помолвки, точно допрыгаюсь, – так же тихо и честно предупредила она. – Чего ты боишься? Того, что я скажу? Или того, о чём промолчу?

– Что ж, – не стерпев от склочной девки затаённой насмешки, решился Бранбор. – Ступай следом. Сейчас и поговорим, раз уж у тебя свербит. А покуда дотопаешь до моего терема, подумай о длине своего змеиного язычка.

И он понукнул коня, с узды которого отлипла настырная и крепкая женская ручка. Вслед за ним потянулась свита. И каждый мужик не преминул бросить на неугомонную невесту хотя бы единый косой взгляд. Смешно-то оно смешно, когда баба столь потешно бросается на воинов с заливистым лаем. Однако ж княжна тебе тоже не простая баба – особо дочь самого покойного Риндольфа, что слыл несгибаемым сукиным сыном. И в его дочери ядрёная жгучая кровь великого воина кипит преизрядно: брызги во все стороны.

Да и окружение у смутьянки мутное – досталось немало косых взглядов и затаившейся за спиной подруги Аки. Где только княжна раздобыла непонятную и смутно тревожащую всех зверушку? Понятно, что в ските – про то всем известно. А вот какой затаённой волей Создателя ту зверушку занесло в их благословенные земли? И на кой ляд?

– С тобой пойти? – деловито уточнила Аки, когда Ринда пропустила мимо последнего всадника и послушно потопала следом.

– Нет, чучелка, – покачала головой она. – Ты всё наше дорожное барахло схоронила? Успела?

– За горлодом, – сосредоточенное кивнула Аки. – В рлоще.

– Хорошо. И я под платье штаны с рубахой пододела. Платье скинуть, куртку вздеть и в путь. Ты, милая, уходи прямо сейчас. Пока я ещё дел не наделала. В терем не возвращайся. Если меня туда запрут до помолвки, я и сама выберусь. А если куда поглубже, как матушку, ты меня вытащишь.

– Прлослежу, куда тебя сунут, – ободряюще сжала её руку Аки.

Затем отпустила, и пропала с глаз – в этом деле за ней и мыши амбарной не угнаться.

Ринда еле заметно прощупала под платьем нож, что вместе с туго скрученной верёвкой приторочен к поясу. Обыскивать её не станут – ещё чего не хватало! А у неё помимо ножа с верёвкой при себе и прочие полезные вещицы. Куда бы её не заперли, отовсюду вылезет. А запрут точно, ибо сегодня, сейчас всё и решится. И не столько ею, сколько наместником.

Что же он надумает? Скорей бы уже. Как же ей надоело ждать да сомневаться в благоразумии собственных решений.

            Пока препиралась с наместником, вцепившись в узду его коня, солнце било прямиком в лицо: толком собеседника не разглядела. Теперь же, сидя напротив него в горнице, поняла, что Бранбор не так уж и стар. Верней, стар, конечно, но, как и многие воины, вполне в силе. И мясо ещё не высохло, и спина прямая, и сосредоточен, словно каждую минуту готов сорваться в бой. Прожитые года выдают глубокие морщины. Да руки в переплетениях вздувшихся жил и тёмных пятен – эти никогда не солгут, сколько не тужься.

            Он смотрел на неё с неким непонятным интересом, будто собирался пробовать на зуб, и решал, с какой стороны начинать срезать кожуру с горькой синегорской редьки. В серых льдистых глазах под кустистыми седыми бровями ничего не прочесть. Пожамканные морщинами бесцветные губы чуть кривятся в усмешке, дескать, давай, удиви меня, если есть чем.

            Как он сейчас похож на мою настоятельницу – чуть, было, не потянулась к нему душой Ринда. Чуть не бросилась её выворачивать. Да вовремя опомнилась. И разозлилась на нечаянную доверчивость глупого сердца, отчего губы скривило в ответной усмешке. Бранбор кивнул каким-то своим мыслям. Повозился в своём огромном дубовом кресле и, наконец-то, соизволил нарушить тишину:

– Что, не пришёлся по душе жених?

– А он способен прийтись по душе хоть кому-то? – почти кротко осведомилась Ринда. – Зачем его вообще втягивать в княжение с каждодневными выматывающими хлопотами? Таких, как Кеннер из Кенна-Дикого леса, нельзя сдёргивать с их стези мордоворотов. Они только и способны, что воротить набок морды. Да жить в своё удовольствие. А моему Риннону какое с того удовольствие? Особо мне самой.

Она могла добавить многое: язык так и чесался. Однако уроки настоятельницы не прошли даром: почуяла, что лучше остановиться, и заткнулась, выжидательно пытая взглядом собеседника. Пускай скажет своё слово, чтобы знать, куда свернёт разговор.

Бранбор чуток помолчал, проедая её ответным взглядом. Потом одобрительно кивнул и похвалил:

– Ладно излагаешь: кратко и осмысленно. Сразу видать, что не один день думала. Так, может, и решение для себя надумала?

– Тебя тоже волнует: не сбегу ли я? – не удержалась от насмешки наследница большого сильного княжества.

– Не сбежишь, – уверенно отмахнулся наместник, пристраивая на широкий подлокотник подушечку и опираясь на неё локтем. – До помолвки я этого не допущу. А чтобы понапрасну тебя не искушать, до завтра с этим делом тянуть не стану. Вот как выйдем отсюда, так сразу же тебя и передам с рук на руки. Слыхал?! – гаркнул он куда-то в воздух.

Неприметного вида хилый мужичок, казалось, выступил прямиком из стены. Не обременив себя поклоном, выжидательно уставился на господина.

– Собери всех, кого надо, – сухо бросил наместник, игнорируя застывшую в напряжении бунтарку. – И двойную стражу для невесты. А то она у нас и в окно сиганёт, если ушами прохлопаем.

Мужичок кивнул и юркнул к двери. Ринда выдохнула, беря себя в руки, и приготовилась бороться за свободу до конца. Хорошо, нож под платьем: слишком долго задирать подол, а то бы прямиком сейчас и ткнула лезвием в собственное горло. Выставила бы себя на посмешище, ибо Бранбора этим не проймёшь: старик ещё и благословит, мол, давай, режь себя, полоумная – баба с возу.

А выставлять себя на посмешище – это хуже самой смерти. Лишь этим её и пронять, заставляя голову шибче работать. И так головушку подстегнуло, что Ринда, наконец-то, уцепила то, что едва не пропустила мимо ушей. Как зловредный старик сказал? Не допустит, чтобы она сбежала до помолвки? Чтобы не брать на себя вину за побег – как и Виргид, в дураках он оставаться не привык. Зато уж после помолвки останется один виноватый: женишок. Вот же дура – ругнула себя великомудрая княжна – чуть Састи не подвела. Сбеги она до помолвки, Кеннеру отдадут сестрёнку.

Бранбор с интересом всматривался в её лицо: искал на нём следы потаённых думок синегорской змеищи. Не нашёл – ишь, чего захотел – и заметно разочаровался, скрыв свой просчёт за насмешкой:

– А я думал, ты визг подымешь.

– А я думала, ты для начала меня выслушаешь, – спокойней спокойного отбила наскок Ринда, лучезарно улыбаясь. – Неужели неинтересно, для чего я к тебе так рвалась?

– Ну-у, – протянул наместник, набивая себе цену.

– Брось, – хмыкнула она, вконец успокоившись насчёт немедленной помолвки. – Тебе интересно. И для чего это скрывать, не пойму. Тебя же никто не слышит. Или слышит? – повела она глазами по стенам, занавешенным пёстрыми южными коврами.

– Не слышит, – отмахнулся Бранбор. – Ну, чего ты там насочиняла, чтобы избавиться от жениха?

– На другого жениха облизываюсь, – кротко призналась невеста, потупив глазки. – Такого, что любого Кеннера за пояс заткнёт.

– Это, кто же у нас такой завлекательный? – полюбопытствовал Бранбор, подавшись вперёд и упустив из-под локтя подушку, которая тотчас шлёпнулась на пол.

Он проводил пухлую беглянку досадливым взглядом, выругавшись в усы. А Ринда вспорхнула со своего кресла и бросилась на выручку. Подскочила, подняла подушку, протянула хозяину и проникновенно предложила:

– Возьми меня в жёны.

От неожиданности цапнувший подушку старик ею же и съездил услужливую нахалку по макушке. Не сильно, но Бранбор смутился своей неожиданной выходке: всё ж таки княжна великого рода.

– Ерунда, – от души извинила его Ринда, с удовольствием любуясь обалдевшим лицом старика. – Отеческая плюха всем на пользу. Особенно сиротам и дуракам. Так, что скажешь, достопочтенный?

– Сама придумала? – ожил наместник, с не меньшим удовольствием залюбовавшись пронырливой девкой. – Или кто надоумил? Это, кто же такой борзый решил меня со свету сжить?

– Вот ещё! – фыркнула Ринда, отобрав у драчуна подушку и подсовывая её под державный локоть. – Я ни в чьих руках игрушкой не стану. А женой тебе буду отменной: молодой, покладистой, верной…

– И недолговечной, – оборвал её старик.

Да так заржал над своей шуткой, что дрогнули стены. А за дверью насторожённо лязгнули оружием.

Смеялся он долго: со вкусом, навзрыд. Утирал слёзы, пытался себя обуздать. Вскидывал на Ринду взгляд и снова ухахатывался. Она терпеливо ждала окончания приступа, раз уж обещала стать покладистой: показывала товар лицом. Наконец, наместник угомонился. Утёр в последний раз глаза, мигом посерьёзнел и сунул ей под нос кукиш:

– Вот тебе, злыдня, а не твои затеи. Ишь, чего удумала! На междоусобицу нас толкаешь? – наклонившись к ней, тишком прошипел державный муж. – У нас за спиной Империя зубами клацает. Мы только-только с Суабаларом задружились. Война на носу. И всё насмарку? Ты думаешь, один Кендульф взбесится от попрания его святого права усадить сына на княжение? Честно выигранного права! – шмякнул он ей по макушке теперь уже отеческой дланью, вновь упустив подушку. – За ним и другие князья хай подымут, – жёсткие пальцы вцепились в подбородок высокородной дурищи, вздёрнув его до хруста в шее. – Хочешь, чтобы они против меня ополчились? Обвинили в незаконном занятии княжеской крепости Риннона?

– Не хочу, – морщилась Ринда, терпя саднящую боль. – Чего ты разошёлся? И кто сказал, что ты станешь князем Риннона? И в мыслях не было.  

– А что там было? – отпустил старик подбородок и щёлкнул её по лбу: – В твоей дурной головушке.

– Свой князь из природных риносцев, – честно призналась Ринда, потирая лоб и ныряя вниз за подушкой. – Пускай сами промеж себя выберут, – выпрямилась она и впечатала поимку в грудь её хозяина: – Риннону-Синие горы чужак не по душе, – бросила она кривляться, холодно и расчётливо заявив чаяния родовичей. – Особенно такой заносчивый дурак, как Кеннер. С ним у нас никогда не будет покоя. Неужели непонятно? Вы суёте факел в бочку смолы.

– А тебе что за печаль, если ты вознамерилась влезть в мою постель? – ядовито осведомился наместник.

– Зато мои сёстры в своих останутся, – сверкнув глазами, твёрдо отчеканила Ринда. – И вырастут в любви да покое. Я их жизнь этому волку Кендульфу Железная лапа ни за что не доверю.

– Выбрать князя промеж себя твоим риносцам не позволят законы Лонтферда, – испытующе сверля её глазами, напомнил Бранбор.

– Законы можно и нужно менять, – чуток занесло Ринду, заставив выдать потаённое.

– Ну, это не твоего ума дело, – насмешливо отмахнулся старик. – Даже не облизывайся на самостоятельное княжение. Думаешь, не знаю о твоих собственных чаяниях? Забудь. Такого не будет. Бабе князем не быть.

– Не будет, и не будет, – поспешила она сдать назад. – Но у Риннона, между прочим, ещё и нынешняя княгиня здравствует. К тому же, неплохо дела делает. И целых двух наследниц растит…

– Я на тебе не женюсь! – досадливо рявкнул наместник. – Стану я пускать в дом такую холеру!

Он протянул руку к монументальному столу, заваленному бумагами. И так грохнул в гонг, что Ринда оглохла. А на пороге тотчас нарисовался давешний мужичок-невидимка.

– Ну? Оповестил?

– Они и не расходились, – прошелестел от двери безликий голос. – Ожидали, чем тут дело закончится.

– Любопытники, – проворчал наместник и приказал: – Стражу нашей невесте. Волоките её в парадную горницу. Будем эту затейницу замуж выдавать, пока змеища тут всех не потравила. Да меж собой не стравила. Кеннер здесь?

– За ним послали.

– Вот и славно, – удовлетворённо проворчал Бранбор, поднимаясь и подмигивая замершей рядом княжне.

Ринда, как могла, изображала великое горе, тревожась лишь об одном: куда её сунет жених, дабы строптивая невеста пересидела несколько дней до свадьбы и не сбежала. Едва провозгласят помолвку, он возьмёт над ней всю полноту власти – даже наместник на защиту не встанет: не вправе. Да и вставать не захочет – укоризненно зыркнула она в спину выплывающего из горницы старика. Впрочем, он и так кинул ей дельную подсказку – дай Создатель ему долгих лет жизни.            Жаль, конечно, что побег неизбежен – поёжилась Ринда. Невелико счастье таскаться по лесам, унося ноги от взбешённого облапошенного женишка. Да ещё куда податься – тоже вопрос. Она ведь так ничего и не придумала – напряжённо размышляла Ринда, покорно шагая промеж четырёх обломов наместниковой дружины. Эх, прорваться бы в Суабалар! Но это самый неверный исход: нет у неё корабля. А соваться на купеческие, всё равно, что самолично сдаться на милость Кеннера.

Только подумала о нём, так и столкнулась с мрачным верзилой в дверях необъятной парадной горницы. Кеннер, противу ожидания, не зыркнул презрительно, губ не покривил. Врезался взглядом, словно желая протаранить невесте голову и вызнать потаённые мысли. Ринда вскинула голову, шагнула к нему и еле слышно выдохнула:

– Откажись.

Он задумчиво сощурился, затем отступил на шаг, пропуская её вперёд. Не откажется – поняла Ринда, направившись к престолу наместника, где уже утвердился Бранбор. И выжидательно пялился на неё, будто приглашая поскорей покончить с досадным делом. Освободить его от надоевшей докуки и убраться в Риннон подобру-поздорову.

Плывя к нему крадущейся кошкой, Ринда улыбалась невинной улыбкой, на которую старик отвечал ироничным взглядом прожжённого хвата. Она ему понравилась – Бранбор не скрывал приязни. Но связываться с княжной, расшатывая устоявшееся в Лонтферде равновесие, не собирался.

Куда же податься – продолжала прикидывать Ринда, не слишком интересуясь происходящим вокруг. На север нельзя – попался ей на глаза один из нотбов, служивших в дружине наместника: дикарь дикарём. К таким в Нотбер только сунься – мигом захомутают. Да ещё и поводу обрадуются: потащатся воевать с Лонтфердом за её княжество. Выдадут замуж за какого-нибудь урода почище Кеннера – передёрнуло её.

– Здорова ли ты, княжна? – озаботился старенький священник, заметив её ужимки.

– Здорова! – опередил невесту наместник с нескрываемым ехидством. – Это её от счастья так корёжит! Вон и жених от того же самого счастья весь светится!

По горнице раскатилось громогласное рыготание. Ринда рассеянно окинула взглядом окружающих: судя по всему, всё те же столпы народа. И большинство из них непременно поучаствовали в борьбе за княжение в Ринноне. Сейчас-то ржут, а ещё недавно грызлись голодными псами за сахарную синегорскую кость. Нынче же от всей разочарованной души желают Кеннеру с его батюшкой Кендульфом той костью подавиться.

Она покосилась на стоящего рядом жениха: рожа кислая, будто в него впихнули бочку стоялой клюквы. Ему тоже не в радость отцова затея, а идти поперёк его воли кишка тонка. Воитель робкий неперечливый – с трудом удержалась она от презрительной усмешки, которую Бранбор тотчас примет на свой счёт. Не стоит старика настораживать, усложняя себе жизнь. Он, по сути, ей уже неинтересен и не полезен, а вот навредить сможет.

Куда же ей податься – крутилось в голове, тревожа всё больше и больше. Не слушая приступившего к обряду священника, Ринда косилась на мужиков, обступивших жениха с невестой. Если пробиваться в Суабалар, так это ей нужно прямиком на юг. А там самые обжитые земли Лонтферда: не пробиться, поймают. Западное побережье, что идёт от Риннона до самого юга, для неё закрыто: тут, что не княжество, то верные риносцам соседи. На восток? Оттуда перебраться на южный материк? Но там, на другом берегу внутреннего моря Империя. Да и берега её впятеро дальше, нежели берега Суабалара: на простой лодке не добраться даже под парусом.

И, тем не менее, восток южного побережья для неё предпочтительней всего. Там земли не такие обжитые. Да и Рааны, которым ушлый князь Кендульф вполне способен нажаловаться на строптивую невесту, живут здесь, на их западном берегу великого океана. Буде даже король-демон впряжётся за князя из Кенна-Дикого леса, далековато ему будет тащиться выслеживать беглую княжну. Как и ловить небольшую парусную лодку на широких просторах моря промеж Лонтферда и ненавистной Империи.

Впрочем, Раанам людские заботы неинтересны – уверяла её настоятельница. Это заставляло надеяться, что демоны не станут вмешиваться. Сами же люди настолько приловчились жить-поживать бок о бок с демонами, что их неудовольствия почти никогда не вызывают. Мир промеж них и благолепие – вздохнула она. И тотчас к рассудку пробился возвысившийся голос священника.

Крепко же она задумалась, если не расслышала обращённого к невесте вопроса. Причём, судя по неудовольствию священника, обращённого не единожды.

– Готова ли ты, Ринда, княжна Риннона-Синие горы без принуждения да сомнений отдать свою волю в руки будущего мужа и господина?

Покосилась на Кеннера: лицо жениха закаменело. Да так, что вот-вот пойдёт трещинами, как после удара молотом. Хочет он её, не хочет – то дело десятое. А вот её отказ нанесёт чувствительный удар по чести его рода. Именно так: в одиночку принять на себя бесчестье не выйдет: и отец замарается, и братья, и прочие родичи.

– Ты задаёшь пустой вопрос, – холодно ответила невеста, неприязненно зыркая на священника. – Сюда меня прийти принудили. И жениха навязали, меня не спросясь. А ты ещё спрашиваешь о принуждении. Так что ответ один: без принуждения нет, не готова. Всё творится именно, что по принуждению.

Высокородное воинство зашумело. И отнюдь не все хаяли невесту за строптивость да непочтительность к традициям. Тут и там все эти «стерва» да «змеища» – а то и вовсе оскорбительное «сучка» – звучали вполне одобрительно. Далеко не у всех поместников с князьями жёны безропотные клуши. Умная, характерная да сильная жена ой, как нужна тем, кто и домой-то нечасто наведывается. Кто, как не их жёны, ведут хозяйство да держат порядок на их землях тонкими железными ручками? Лишь законченный дурак этого не понимает.

– Ты, отец, не о том её спрашиваешь, – довольный, как всю ночку блудивший котяра, успокаивал растерявшегося священника наместник. – Тут обычным ритуалом не обойтись. Не на ту напали. Ты её прямо спроси: подчинишься ли ты, княжна Риннона-Синие горы, нашей воле?

Хитромудрый Бранборище – мысленно рассмеялась Ринда. И в угол её загоняет, и лазейку ей же оставляет. Требует подчинения не от девки по имени Ринда, а именно от княжны. Не станет она княжной, и слово, данное наследницей, не будет стоить выеденного яйца. А наследницей она перестанет быть, едва сбежит.

Ринда посмотрела прямо в глаза старого наместника и широко улыбнулась: чистосердечно, благодарно. Бранбор понял, полуприкрыл глаза, принимая её благодарность за очередную подсказку.

– Подчинишься ли ты, княжна Риннона-Синие горы, воле достойных властителей земель Лонтферда, свято соблюдающих законы нашей земли? – послушно вопросил священник, не упомянув её имени.

– Княжна Риннона-Синие горы подчинится воле достойных властителей земель Лонтферда, – на всякий случай, дословно повторила Ринда, дабы потом к её клятве было не придраться.

К той клятве, которой в эту решающую минуту она обрубила последнюю ниточку сомнений. Ну, или предпоследнюю. Ибо Кеннер, вопреки её ожиданиям, не ерепенился, не зыркал на неё злобно. И руки невесты, зажатой в его кулаке, не калечил. Ринду вновь затормошило сомнение: может, он и не так уж плох, как она привыкла о нём думать? Может, остаться с ним?

Она вновь покосилась на стоящего рядом жениха. Теперь лицо Кеннера было непроницаемым и даже каким-то отстранённым. Тоже думал о чём-то своём, а ни как уж не о творящемся здесь ритуале. Мстительные тени по застывшим чертам не проскальзывают: видать, думает не о том, как её наказать. В то, что он столь превосходно держит себя в руках, Ринда не верила. Откуда столь изощрённые навыки скрытности у того, кто сроду в них не нуждался? Наоборот никогда не стеснялся в проявлении чувств.

– Ну, что же, Кеннер из Кенна-Дикого леса, – поднявшись, с непременной в таких случаях торжественностью изрёк наместник Северных земель Лонтферда. – В присутствии высокородных воителей королевства утверждаю ныне свершившееся: как победитель в сражении за княжий престол, ты получил свою награду. Да здравствует новый князь Риннона-Синие горы! – залихватски рыкнул старик, вздев к небу сжатый кулак.

– Да здравствует князь Риннона! – громогласно и дружно подтвердили присутствующие, что всё начатое два года назад завершилось с честью и ожидаемым исходом.

Лес поднятых рук был подобен вскинутым вверх боевым булавам, увенчанным пудовыми кулаками. Вскинутым и готовым обрушиться на любого, кто осмелится противостоять общей воле. Небось и на мою головушку обрушить их не постесняются – невольно поёжилась Ринда. Было от чего. Кеннон за своей беглянкой рванёт не в одиночку. Даже, если кто из этой толпы не захочет, всё равно побежит вместе с ним. Круговая порука его чести – с таким не шутят.

Она шутить и не собиралась. Не игрушки – это подлинная война, которую одна гордая строптивица объявит им всем. Страшно ли ей? Страшновато – честно призналась себе, съёжившись в кругу обступивших их с женихом поздравителей. Мужики что-то говорили, хлопая Кеннера по плечам да спине. Над чем-то смеялись – она ни словечка не расслышала. Ладошка в жениховском кулачище совсем заиндевела без доступа крови. А тот и не думал её отпускать: жал всё сильней и сильней.

Так и вывел её из хором наместника. Так и потащил к своему гостевому терему. Лишь пройдя через ворота на подворье, отпустил. И, не глянув на невесту, потопал к крыльцу. По ступеням навстречу Кеннеру сбежала дивно красивая девушка с горящим от счастья лицом. Прямо так и распахнулась всей своей любящей душой навстречу хмурому бирюку. Так и разлетелась прижаться к любимому, пропела с щемящей негой в голосе.:

– Ох, и соскучилась, любый мой!

Или таки я ошиблась на его счёт – успела подумать Ринда. Дурной человек такой любви не стоит – как же иначе?

– Отстань! – рявкнул Кеннер, махнув рукой.

И красавица покатилась по земле, разметав золотые толстые длинные косы. Мигом потускнело, посерело вывалянное в пыли белое платье, ладно облегающее завидное тело. А предмет её любви даже не оглянулся на принародно униженную любовницу. И никто из его псов-ближников не кинулся её поднимать – даже не поморщились при виде такого непотребства.

– Свинья! – прошипела Ринда, вознегодовав до самого донышка души.

Кеннер же, взбежав на крыльцо, внезапно оглянулся на неё и коротко бросил:

– В медвежью клетку её!

А чтобы ближники не обознались, указал рукой не на скукожившуюся на земле любовницу, а на княжну из Риннона-Синие горы.

И тут никто не удивился. Нет, грубо хватать Ринду да волочить, будто куль с зерном, никто не осмелился. Но обступили с решимостью поднять брыкающуюся княжну на руки да отнести, куда велено.

Такого удовольствия она доставить не могла: пошла по доброй воле. Пошла облегчённая, с чистым сердцем человека, убедившегося в правоте принятого решения. Губы сами собой разъехались в довольной ухмылке.

– Чему радуешься?! – не справился с искушением и полюбопытствовал с крыльца Кеннер.

И вновь в его голосе просквозил подлинный интерес к гордячке.

– Приготовься! – почти ласково предупредила его почти уже собственная жена.

И пошла, не оглядываясь, в обход терема на задний двор, где и принято держать в клетках пленённых зверей. Где Кеннер из Кенна-Дикого леса нынче вознамерился запереть такого зверя, что будет пострашней чудовищ подземных пределов мёртвых душ: оскорблённую женщину.

Сунуть в замызганную медвежью клетку почитай, что уже собственную княгиню никто, понятно, не осмелился. Ринда преспокойно уселась на покоцанный деревянный чурбак для рубки дров. А ретивые ближники Кеннера бросились приводить вонючее грязное узилище в подобающий вид. Выметали, скоблили заляпанные толстенные прутья. Холопки на три раза вымыли изрытый звериными когтями пол. После зпокрыли его ковром и с трудом втащили внутрь узкую лежанку. Тщательно её застелили, покуда мужики натягивали на крышу клетки толстую рогожу от солнца и возможного дождя, что вроде как, собирался ещё со вчера.

Едва приуготовления завершились, Ринда взошла в своё узилище и нарочито небрежно разлеглась на лежанке. Рядом взгромоздили малый столик об одной ножке из резной кости. Заставили его сластями, кувшинами с водой да вином и оставили невесту готовиться к предстоящей свадьбе. Ту по традиции полагалось играть в родной крепости невесты.

Ринда лежала, рассеянно грызя южный финик и пялясь в решётчатый потолок. От зверской вони так до конца и не избавились, но её это не раздражало. Даже вынужденное безделье ничуть не бесило, хотя она терпеть не могла проводить время в праздности – сказывалась выучка скита. Скучно, однако, придётся потерпеть. До ночи, когда она покинет и клетку, и город.

Ибо свершилось. Все сомнения пережиты и уже почти забыты. На место неприятно дёргающих мыслей о неудобствах побега пришло нетерпеливо подзуживающее ощущение какой-то новизны. И той самой свободы, за которую она взялась бороться, не представляя себе лика подлинной свободы. Намеревалась искать её, дабы разглядеть и насладиться, а она явилась по её душу сама: незримая, но весьма осязаемая.

Вольность высвободившейся от гнёта сомнений души – поняла Ринда – вот с чего начинается всё остальное. Не бывает свободы без независимости от полчищ собственных оглядок на законы, устои да страхи их нарушить. А более всего от страха обмануться, просчитаться и остаться в дураках. До сих пор она вечно кому-то и чему-то принадлежала. Но отныне станет принадлежать лишь себе и своей судьбе.

– Как ты могла?! – требовательно раздалось чуть ли не громом с ясного неба.

Прямо над ухом, отчего Ринда едва не сверзилась с лежанки. Впрочем, с виду, и ухом не повела – даже головы не повернула.

– Могла что? – лениво уточнила она.

– Сбежать от меня, – чуть сбавила тон Дарна, вцепившись в прутья клетки побелевшими на костяшках пальцами. – Так и знала, что вляпаешься.

– Конечно, – усмехнулась Ринда, прикрыв глаза, ибо не горела желанием видеть свою надзирательницу. – Я же старалась. И не шуми: я только вознамерилась вздремнуть.

– Издеваешься? – холодно прошипела Дарна, сотрясая клетку.

– Прекрати, – поморщилась Ринда. – И хватит маяться выспренной дурью. Ты мне больше не оберегательница. У меня теперь иные оберегатели. В твоих услугах нужда отпала.

Дарна сдулась, помолчала, но не смогла не спросить:

– За что ты так со мной?

– А как иначе? – решила Ринда рубануть по живому, дабы больше не возвращаться к прекрасному, но давно минувшему и нынче уже безвозвратному. – Тебе нужна княгиня: защищённая и благополучная. Я же тебе совершенно не нужна, ибо никак не соответствую запросам. И уж точно не намерена им соответствовать. Так что найди себе другую княгиню под свои запросы и будь счастлива. Ей ты станешь превосходной оберегательницей. А мне такая не нужна. Считай, что меня в этом мире уже нет.

Настоятельница права: её язык злейший враг. Вот зачем брякнула нечто туманное, что Дарна поняла по-своему?

– Ты что задумала? – искренно испугалась воительница.

– Прекрати, – вновь поморщилась Ринда. – Уж точно не с жизнью покончить. Я же не в этом смысле. Ещё чего не хватало! Не стоит понимать всё так дословно. Ты же не дура. Всё, ступай. Что-то я устала от собственных великих свершений. Не ожидала, что бунтовать столь хлопотное и маятное занятие.

– Ринда я…

Она лишь отмахнулась, не позволяя втягивать себя в пустопорожнее переливание словес. Дарна отличный человек. Принесла присягу княжескому дому Риннона и честно её исполняет. Она бы и новой княгине была верна без обиняков – если бы Ринда захотела стать той княгиней. В том-то всё и дело, что у них разные желания – сожалея о несбыточном, зевнула она и…

Действительно уснула. Проснулась уже в потёмках. И тотчас наткнулась мутноватым спросонья взглядом на Кеннера. Тот стоял у решётки и пристально вглядывался в свою новую собственность, постукивая скрученной плетью по высокому сапогу.

– Не начинай, – досадливо скривилась Ринда, потягиваясь. – Не устраивай представление. Как же вы все мне надоели! – вырвалось из глубин души потаённое. – Как же с вами скучно и муторно. Всё равно, что целыми днями сидеть в овечьем загоне. Да пялиться на тупые жующие морды в ожидании их просветления.

– Даже так? – иронично скривил он рот. – Мы, значит, овцы, а ты кто?

– Отстань, – буркнула Ринда, перевернувшись на бок, показывая женишку спину, для которой, возможно, и приготовили плётку.

– Поучительное зрелище, – вполне дружелюбно хмыкнул Кеннер. – Гляжу на тебя, и начинаю понимать, каким засранцем иногда бываю. Пожалуй, есть, над чем призадуматься.

– Вот ступай и думай, – нехотя пробубнила она под нос. – Надоел.

– Ну-ну, – вновь хмыкнул Кеннер.

И уважил просьбу суженой: ушёл.

Ринда же сквозь полуопущенные веки оценивала своё окружение. Народу на заднем дворе раз, два и обчёлся. Видать, разогнали, дабы те не маячили и не вступали в сношения с узницей. Один воин торчал у задней калитки высокой ограды. Ещё парочка сидели на заднем крыльце терема, неслышно переговариваясь. Вышек на теремном подворье нет за ненадобностью. На крышах надворных построек никаких лучников не рассадили: никто не вломится сюда вызволять княжну от собственного жениха.

Тишь да гладь – само собой зевнулось ей. Вроде выспалась, но со скуки снова потянуло в сон. Сопротивляться не стала.

Проснулась резко, неприятно: от чужого взгляда, как от удара. Приподнялась на локте, огляделась.

– Чего ещё? – спросонья буркнула, лихорадочно соображая, что против неё замышляют.

Кеннер опять стоял у клетки и задумчиво пялился на свою брыкливую невестушку.

– Не спится тебе, – проворчала Ринда, дабы разорвать непонятную и оттого тревожную тишину.

– Не спится, – согласился Кеннер. – Всё из головы не идёт, на что ты надеешься, раз так борзеешь. Ссориться со мной тебе не выгодно. Тебя все нахваливают, как великую разумницу. Нынче я самолично убедился: не врут. Ты же даже не пытаешься договориться. Как с покойником. Но убивать меня ты не собираешься – это я чувствую. Как и то, что я в твоей жизни так и не появился. Будто нас и не окрутили несколько часов назад. Сбежать у тебя не выйдет.

– Уж об этом ты позаботился, – нарочито покладисто согласилась Ринда. – Вот и успокойся. Твоя попытка влезть в душу, уж прости, нелепа. Ты вон в свою никого не впускаешь, а я что, дурней тебя? А насчёт договоров между нами…, – поскребла она подбородок. – Так договариваются те, кому есть о чём. А нам о чём договариваться? – ей стало искренно любопытно.

– Вообще-то, нам предстоит вместе жизнь прожить, – насмешливо напомнил Кеннер. – Детей вырастить. Тебе там, в твоём скиту открыли тайну, откуда они берутся? – не пожалел он для невесты отборнейшей издёвки.

– Тебе что, не над кем поизгаляться? – изобразила досаду Ринда, чтобы даже случайно не выдать своего интереса к его планам по поводу их супружества. – У тебя прихлебателей полон двор. А, если к ним прибавить холопов, любовниц да коней с псами, так выбор жертвы ошеломительно богат. Чего ты ко мне-то прицепился? Надо мной изгаляться скучно: я не заверещу, не зарыдаю. Сам понимаешь: княжья гордость не позволит. Да и тебя за издевательства над природной княжной не похвалят. Хочешь оскорбить воинство Риннона, что ходило в бой под рукой моего отца? Они ж тебя прирежут.

– Складно щебечешь, – скалясь, похвалил её жених. – Бьёшь не в бровь, а в глаз, аж заслушаешься. Что же ты такая говорливая Бранбора не уболтала?

– Да вот, не уболтала, – улеглась обратно Ринда, убедившись, что его обуревает желание насытить любопытство, а не злобу. – Не захотел взять меня в жёны.

– Чего?! – опешил Кеннер, подавшись к самым прутьям клетки.

– А он тебе что, не накляузничал, как я набивалась ему в жёны?

– Ну, ты даёшь! – почти восхитился он, покачав головой. – Интересно, на что ты ещё готова, лишь бы не стать моей женой. Прям-таки напрашивается: откуда такая жгучая ненависть? Мы вроде ничего ещё не делили. Дорогу тебе я не заступал. Любимых слуг не резал. Чего ты выкобениваешься?

– А ты? – вежливо осведомилась Ринда. – Мне ещё ни разу в жизни не делали подарков с такой презрительной рожей, как у тебя нынче. И чего ты ждал от меня? Восхищение тому, как ты наловчился презирать бабское племя?

– Забавная ты пичужка, – ухмыльнулся Кеннер, стегнув плёткой по прутьям клетки. – – С тобой интересно поболтать да покусаться. А говорили, будто от твоей сволочной надменности пни трухой рассыпаются. Но ты не такая уж засранка.

– От такой похвалы слёзы счастья наворачиваются на выпученные глаза, – на слащавый бабский лад пропела Ринда. – Отопри клетку, и я брошусь тебе на грудь.

– Прирезать? – уточнил жених.

– Сам же сказал, что не чуешь этого. Остаётся одно: оросить твою грудь слезами умиления.

– Уморительная ты пичужка, – повторил Кеннер уже с многозначительной прохладцей. – Даже жалко будет пёрышки тебе щипать. А придётся. Ты ж добром не угомонишься?

– А ты? – вкрадчиво поинтересовалась Ринда, заложив руки за голову.

– Не выйдет, – покачал он головой. – Подмять меня у тебя не получится.

– А у тебя?

– Вот и посмотрим, – пообещал Кеннер уже через плечо, развернувшись уходить.

– Иди-иди, – пробубнила под нос Ринда, провожая его взглядом. – Посмотри.

Ночь была тёплой, но её пробирал озноб ожидания: или сегодня, или неизвестно чем всё закончится. На месте Кеннера она бы первым делом отлучила от бунтарки непонятную подругу-чужеземку.

Ринда приподняла голову и глянула на крыльцо: метавшие кости сторожа разъехались на задницах, пропуская господина. Игрульки не попрятали, значит, наказания не ожидали. Кеннер перекинулся с ними парой слов и скрылся в тереме. Азартная парочка продолжила своё занятие, метнув на клетку внимательные оценивающие взгляды. Как бы дурака не валяли, о деле не забывают – уже с истинной досадой подумалось ей. С виду погружены в игру, а на деле у обоих ушки на макушке. Воины – одно слово.

Но беда не в этом. Клетка торчит прямо посреди двора. А у крыльца да у задней калитки факелы. Не сказать, будто видать, как днём, но любого, кто появится во дворе, стражи непременно заметят. Как же Аки к ней подберётся – мучительно прикидывала Ринда, страшась за жизнь чучелки. Душу скребло опасение, что мутную чужачку, похожую на ведьму – а то и вовсе на кикимору болотную – не затруднятся даже ловить. Убьют, едва заметят, и весь сказ.

Время едва тащилось, переваливаясь через каждое мгновение, будто пузатый пьяница через забор. Не выучись Ринда в скиту той особой выдержке, что свойственна ушедшим от мира людям, взвыла бы сейчас, надорвав от страха сердце. Сама-то ладно: её и пальцем не тронут. По крайней мере, покуда не вернут в Риннон княгиней. Оттуда тоже можно сбежать, чему с удовольствием поспособствует та же Гулда. Но без чучелки она останется совершенно голой перед всем этим миром, где её мятежная самолюбивая душа не пришлась ко двору.

Время уже не тащилось, застряв в морозной неподвижности. Ринда лежала, пялясь в занавешенный потолок клетки. Да вяло скребла подбородок, раздумывая над тем, как бы подставить Кеннера перед поместниками Риннона, если уж суждено туда вернуться.

– Чего там?! – гаркнул один из стражей у крыльца.

Ринда скосила глаза: он продолжал сидеть, но тянул шею, силясь разглядеть запертую калитку, у которой насторожился товарищ.

– Щас глянем! – отозвался тот, сдвигая засов. – Кто-то там причитает!

– Мужик иль баба?! – озаботился второй страж крыльца, так же не удосужившись оторвать от него задницу и погромыхивая костями в деревянной чеплажке.

– Да вроде баба! А то и вовсе дитё! Больно уж пискляво причитает!

Ринда насторожилась. Перевернулась на живот, подобрала под себя коленки, чтобы споро вскочить, если что. До боли всматривалась в действия стража: тот распахнул калитку и вышел наружу. Не прошло и минуты, как во двор выкатилась Аки. Да как! Сколько уже Ринда удивлялась на подругу, а всё не наудивляется.

Чучелка меленько скакала на цыпках, высоко поднимая острые коленки в своих неизменных холщовых штанах. Вместо любимой душегреи какие-то расписные лохмотья, шевелящиеся вокруг неё, будто щупальца морской твари. Приглядевшись, Ринда узнала остатки расписного сарафана, что сунули ей перед отправкой сюда теремные холопки. Беспощадно располосованный на ленты, бедный сарафан довершал нелепый образ явившейся дикой шаманки, что, говорят, водятся где-то далеко на севере.

– Айя-уйя-уйййя! – негромко голосила Аки, качая головой на каждом прыжке и выписывая руками замысловатые кренделя.

На пляску народа Ных, что подруга иногда затевала ради собственного удовольствия, эти кривляния похожи, но выглядят как-то по-скоморошьи. Однако завораживают – признала Ринда, обернувшись и оценив выпученные глаза стражей у крыльца. Те лупали зенками на невиданное зрелище и никак не могли понять: что же это такое творится у них перед носом? Про товарища, который так и не вернулся во двор, оба забыли. Надолго ли – затукало в груди изнывающее от напряжения сердце.

Узнать не довелось: Аки доскакала до клетки, миновала её и вдруг метнулась к крыльцу камнем, пущенным из пращи. Стражи вскочили, выхватили мечи, готовясь отразить удар. Но явно не тот, который ожидали. Оба осели, держась за шеи, из которых торчали тонкие рукояти ножей. Поднять переполох их сипение не могло, да и Аки уже долетела до разгильдяев и прервала их мучения.

Обратно к клетке чучелка метнулась столь же молниеносно. Не перемолвившись с подругой и словечком, завозилась с замком, пугая его воистину звериным оскалом. Словно вот-вот сцепится с ним в драке – тепло подумала Ринда – и загрызёт насмерть. Несколько ударов сердца приникшей к прутьям затворницы, и перекошенная скрипучая дверца отворилась. Аки цапнула её за руку и выдернула наружу, будто моркву из земли. Взамен неё в клетку полетели убогое платье послушницы скита с княжны да искромсанный сарафан.

Они помчались к калитке, даже не пытаясь оглянуться, дабы убедиться, что их никто не засёк. Ринда едва не споткнулась о валяющееся тело третьего горемыки и понеслась за священным воином храма богини Буа, которая могла бы гордиться такими защитниками. Защитнички её женишка показали себя полными недотырками.

Они обогнули ограду терема и уткнулись в крепостную стену. Взлетели на боевой ход, не обращая внимания на оклики стражи, спешащей к ним по стене. Аки не утруждала себя скрытностью – уповала лишь на выигранное у преследователей время. Ринда уже натянула перчатки, прихваченные подругой. Протиснувшись в бойницу каменного зубца, покрепче ухватилась за приготовленную чучелкой верёвку – как только умудрилась успеть её здесь приладить? И скользнула вниз, отринув мысли о том, что легко может сорваться и ухнуть вниз так, что костей не соберешь.

Аки спускалась второй, едва ли не касаясь пятками её макушки. В нескольких бойницах уже торчали вопящие рожи. Крепость постепенно просыпалась, растревоженная шумной суетой. Стрелять в нас не станут – успокаивала себя Ринда, торопясь на пределе сил – не слепые. Чай, у них не каторжная шелупонь в побег ударилась, а почти уже княгиня Риннона-Синие горы. Эту станут ловить живьём, чтобы принародно содрать с неё шкуру – насмехалась над собой она, дабы не запаниковать от страха.

Не запаниковала, и всё у неё получилось. Недаром столько училась этому с виду нехитрому, но жутко трудному делу. Встав на ноги, огляделась: никого. Спрыгнувшая рядом Аки сиганула по вычищенному от леса подступу к крепости. Неслись они вспугнутыми зайцами – Ринда и не знала, что умеет так быстро бегать. Но запыхаться не успела, с первого мгновения сберегая дыхание, как учил всё тот же священный воин. Чучелка вообще летела впереди ласточкой: казалось, вот-вот оторвётся от земли и впрямь полетит.

 Ворота торчали на противоположной стене крепости. Так что, пока отворят, пока смогут выехать да обогнуть крепость – у них в достатке времени, чтобы скрыться в лесу, хотя и в обрез. Только без коней им от погони не оторваться – тревожило Ринду, а узнать, что задумала Аки, не довелось. Та всё проделала единым духом, рассчитав каждый миг их рывка – тут уж не до пересудов.

Ворвавшись в лес, Аки сбавила скорость, но продолжала бежать молча. Немного погодя, она свернула в сторону и припала к раскидистому кусту. Ринда только успела подумать, что он торчит как-то уж совсем кособоко, как бедный куст улетел в сторону. Аки плюхнулась на колени и вытащила из ямы их торбы. Княжна же сложилась пополам, борясь с разбушевавшейся грудью.

– Потерлпи, – строго указала Аки, толкнув к ней торбу, что побольше. – Вскидывай. Уже скорло.

Спрашивать, что скоро и докуда терпеть, смысла не было: всё равно не скажет вредина. Ринда вскинула на спину торбу и потрусила за подругой, которая вооружилась двумя плоскими деревяшками. Вскоре они выкатились на берег узкой, но шустрой реки. Скатились с косогора к воде, и тут Ринда увидала путь к спасению, выбранный подругой.

Деревянных лодок народ Ных не знал: не густо у них там с лесами. Берегут каждую хворостину. Потому и наловчились ладить лодки из чего ни попадя. К примеру, из такой вот огромной продолговатой корзины, в какой таскают уголь – не удержалась от смешка Ринда. А чтобы эта зараза не набрала воды и не утопла, хитроумная защитница богини Буа выстлала её парочкой кожаных плащей.

Вдвоём в такой посудине, конечно, тесновато. Но, даже просев, она их держала на плаву. Река потащила нелепое убожество, которое в четыре женских руки пытались отвести подальше от берега. Орудовать деревяшками, лишь отдалённо напоминающими вёсла, трудно до зубовного скрежета, но Ринда старалась изо всех сил. Женские руки слабы да настырны – говаривала её настоятельница. Там, где они с Аки не возьмут силой, возьмут измором.

Зато ловцам сбежавших невест придётся поломать голову, куда беглянки исчезли с берега, где обрываются их следы. По реке? А куда делись следы лодки или плота? Да и где им было взять ту лодку, если на такой вздорной речонке в них никто не рыбачит?

– Потерлпи! – кричала сидящая впереди Аки и ловко частила деревяшкой, загребая со своей стороны.

– Только тем… и занимаюсь, – пропыхтела Ринда, старательно повторяя её движения и подлаживаясь под непривычную рукам греблю.

Руки быстро застыли, теряя чувствительность. Лицо кололи холодные брызги, собираясь в струйки и стекая под ворот. Ринда от души жалела себя бедную, непривычную к подобным злостным тяготам. Да твердила, как заклинание: теперь свободна. Ну, почти.

Зато путь назад ей уж точно заказан. Позади её ждёт лишь позор да мука длинной в оставшуюся жизнь.

Шалият, как глянула мимоходом в окошко, так и прилипла к нему, словно заворожённая бурей. Океан внизу под их высоким берегом бесновался, выбрасывая на пляж вал за валом. Казалось, вся земля под домом дрожала до самых до своих корней: до приделов подземного пристанища мёртвых душ. А ведь их остров, почитай, что самый большой из южных островов. Жутко и подумать, как трясёт бедолаг на малых-то – не сладко им, поди, да куда деться…

– Чего ты тут? – подойдя со спины, ворчливо бросил муж и положил ей руку плечо.

Шалият вздрогнула. Невесть с чего всхлипнула и пояснила:

– Штормит.

– Понятно, что штормит, – не понял Наксар, чего такого особого в том шторме, коль такое об эту пору вовсе не редкость. – А глядишь-то куда? Иль увидала чего? – чуть подался он вперёд, пристально всматриваясь в пасмурное вечернее марево.

Внизу сырой песок, вверху тучи, посреди расходившийся океан – ничего нового. И за каким делом всё это разглядывать? Иль не нагляделась за тридцать-то лет, что живёт на свете? Под эти шторма она родилась, под них выросла, и детей вырастит, а потом и помрёт. Была б опаска, что океан подроется под дом, так ещё можно приглядывать за ним. Только это несбыточно. Берег у них крепкий: на скале строились, не дураки. Лодки вытащили загодя к самому крутогору. Да привязали на всякий случай – не унесёт.

Хотя ни разу ещё на его памяти – да по рассказам стариков – океан не добрался до обрыва под их домом. Пляж-то вон, какой широкий, да и…

– Ох, ты! – обалдел Наксар, приникнув к самому окну. – Не может быть!

– Дай! Пусти! – протиснулась подмышку Шалият, впившись глазами в берег. – Чего там? Мамочка…, – осеклась она, схватившись рукой за сердце.

Высоко в небе прямиком напротив их дома из-под тяжёлого тёмного месива туч вынырнул огненный шар. Застыл, осветивши всю округу. Чуток попритух и вдруг обернулся женщиной, окружённой пламенными змеями. В кольцах одной из тех змей, словно пойманная рыбёшка, завернута другая женщина. Но, точно не пойманная, ибо не трепыхается, не бьётся, а преспокойно…

Змей развернул кольца, и его добыча полетела вниз, прямиком в океан. А та, что её сбросила, вновь оборотилась огненным шаром и пропала в тучах.

– Чего это? – жалобно пропищала Шалият, прижимаясь к мужу.

– Так, это ж она, – неуверенно ответил тот, отирая со лба мигом выступивший пот. – Это Лиата. Будто не помнишь, что о них сказывали. Огненная баба, а из неё пламя навроде щупалец спрута во все стороны. И летает… Точно она, – повторил Наксар более уверенно. – Всё сходится. Ишь ты, и в наши края залетели. Сроду ж не появлялись над океаном. Не любят они воды, – авторитетно заявил он, заглушая страх, дабы не опозориться перед женой. – А тут явились. Чего бы им у нас такого занадобилось? И девку в океан сбросила. Утопить хотела? Так зачем было к нам тащиться? Не ближний свет. Могла и на материке утопить. Да и то глупость. Они ж не топят – помнишь? Они ж души высасывают, а тела бросают.

– Прекрати! – взмолилась Шалият, отчетливо дрожа, но от окошка не отлипая.

– Коль страшно, так ступай, – усмехнулся и вовсе осмелевший Наксар. – Вон, залезь под одеяло…

– Ага! И всё пропустить? – возмутилась она и тоже приободрилась: – Хитрый какой! От тебя ж потом ни словечка правды не добьёшься.

– Так, чего пропустить-то? – притворно скривился Наксар, крепче обнимая жену. – Думаешь, она для твоего любопытства и в другой раз явится? Оно и в первый-то раз, почитай, дело невиданное, а уж…

– Смотри! – завопила Шалият, тыча пальцем вдаль. – Вон там! Видишь?

– Не может быть, – выдохнул Наксар совсем уж потеряно. – Жива…

– Она ж и не тонет вовсе, – неуверенно молвила жена, воткнувшись в стекло носом. – Глянь-ка: будто едет на той волне, как на возу. И руками не маше… Ой! Нырнула! Видит Создатель: нырнула, будто рыбина.

– Ага, – потеснил её у окошка Наксар. – Точно, что как рыбина. Да ловко так.

– Неужто, морская дева? – прошептала Шалият. – Это ж к большой удаче…

– Морская дева, разъезжающая в лапах Лиаты, это… Да не, невозможно. Это ж уже не дева получится, а чисто жареная рыбёха. Сама подумай, безголовая. Лиаты есть сам огонь, а морская дева есть водное создание. Им стакнуться никак невозможно. Вот она! – на этот раз первым заметил опытный моряк, которому зазорно следовать за жениными глазами. – Прям сквозь прибой… Нет, ты видала?! Он же её, будто в руках на берег вынес.

– Морская дева! – мечтательно простонала Шалият, разулыбавшись, как дурочка.

– Ишь ты, на берег вышла. А далее шибко-то не торопится. То ли ищет чего, то ли присматривается, куда её занесло. И чего ей тут надо? – бурчал под нос Наксар, задумчиво теребя бородку.

– Ой, глянь! – аж взвизгнула Шалият, вновь прилипнув к стеклу. – Глянь: рукой провела, и прядка сухая! Глянь-глянь! Прям под рукой сохнет! Ой, мамочка!

– Цыц! – прикрикнул Наксар, дабы жена не подняла крик прежде времени.

А то ведь, сорвётся прямо сейчас и понесётся разносить новость по всей деревне. А тут с умом надо. Ну, как морской деве излишний шум без надобности. Ишь, какое времечко-то выбрала, чтоб сюда явиться. По доброй-то погоде не пришла. Да ещё и демоница эта… Нет, тут что-то явно неспроста. Тут осторожно надо.

– Из дома ни ногой! – приказал Наксар, набрасывая морскую куртку-непромокайку. – Я пойду, гляну там. Может, ей помощь какая нужна.

– А я…

– А ты ждёшь! – рявкнул Наксар, понимая, что в дурацком своём восторге жена его почти не слышит. – Дома ждёшь! И не вздумай уйти к кому! Поняла ли?!

– Чего разорался-то, – обиделась Шалият, но восторженной бестолковости в её глазах, как не бывало: – Может, не надо, а?  

– Пойду, – решительно буркнул муж.

Прихватил для чего-то из ящика острогу и вышел. Шалият вновь сунулась в окошко, но теперь в тревоге: как бы его не обидели. Она-то как-нибудь, а вот сыновьям без отца расти трудно.

 Наксар уверенно шагнул на вырубленные в скале широкие ступени и постепенно скрылся внизу. А морская дева, меж тем, скрутила сухие волосы и принялась вертеть их в узел – совсем как обычная девка. Потом скинула куртку и осталась в одной мокрой рубахе. Шёлковая – сразу поняла Шалият по тому, как ткань липла к телу – тонкая да богатая.

И ведь не дрожит пришелица: не холодно ей из воды-то да на таком ветру. Не жмётся, не кукожится – стоит вольно, как под солнышком горячим. Морская дева – иль кто она там – но точно не человек. Не бывает так-то с людьми – Шалият у океана выросла, и все повадки прибрежников узнает с полувзгляда.

Вот из-под скалы показался муж, и она замерла: сердце, вроде, не ноет, не упреждает о беде, а всё равно тревожно. А Наксар-то у неё отчаянный храбрец – чуть хвастливо подумала она и напугалась: не сглазить бы! А ну как?.. Нет, всё обойдется – решительно оборвала и даже обругала саму себя жена моряка, мол, нечего беду кликать. Особо, когда та пока что не торопится. Морская дева вон стоит и смотрит на её мужа, и зла творить не торопится.

Таюли и в голову не приходило кого-то обижать. Тем более что ей на этом острове предстояло прожить сколько-то времени – она ещё не решила сколько. А потому и ссориться с местным народом было глупо. Она их, конечно, не боялась: с её нынешними повадками да защитниками трудно оставаться пугливой. Но и обегаемой за сто шагов отшельницей тоже не хотелось становиться.

Всё, что ей сейчас нужно, так это спокойно пожить среди обычных людей и собраться с мыслями: решить, как быть дальше. Да и теплилась в глубине души крохотная надежда: может, её тяга к Дэграну как-нибудь сама собой улетучится? Забыть своего упёртого демона у Двуликой… уже Трёхликой не выйдет. Мёртвым надеждам Таюли не даст над собой власти: не пустоголовая мечтательница. Но и гнать поминутно Раана из головы, глядишь, не придётся, привыкнув к мысли о бесконечно окончательной разлуке. Отец говорил, что на каждую беду приходит день её конца.

Только бы не пришлось дожидаться того благословенного дня всю жизнь. Да ещё на краю земли, где от скуки она сдохнет скорей, чем от всего остального. Таюли представила себе встречу потерявшего – лет через пятьдесят – терпение Дэграна со скрюченной старухой, предназначенной ему в подруги. Не выдержала впечатления от столь дивной картины и громко фыркнула.

Высокий мужчина с приятным открытым лицом, нарочито уверенно шагавший к ней по пляжу, сбился с шага. Чуть помялся неподалёку и остановился, широко расставив ноги, как и пристало опытному моряку. Он потеребил короткую чёрную бородку, прочистил горло и неуверенно поприветствовал гостью острова:

– Доброго тебе дня! Э-э…

– Таюли! – представилась она, вежливо кивая.

– Таюли, – повторил он, явно припоминая, что такое коварное послышалось ему в этом необычном имени.

– Не ломай голову! Это не человеческое имя!

– Нечеловеческое, – эхом отозвался мужчина.

– Можешь звать меня Таюшият! – предложила она, нагнувшись и подхватив куртку с сумкой. – А ты кто такой?!

– Так, моряк! Живу здесь!

– В доме над скалой?!

– Откуда знаешь?! – встревожился он.

– А место, где мы стоим, ещё откуда-нибудь видно?!

– Нет! – хмыкнул моряк, разведя руками, дескать, болван, что тут скажешь.

– Как мне тебя звать?!

– Так, это…  

–  Я не ворую души, узнав имя человека! – усмехнулась Таюли, вскидывая сумку на плечо. – Мне твоя душа без надобности! У меня и без неё забот непереводно! Скажи, деревня близко?!

– Так, почти сразу за моим домом! Только чуток пройти! – начал совсем уж успокаиваться на её счёт Наксар.

– А поселиться там есть где?! Ты не против, если я подойду ближе?! А то надоело пытаться переорать шторм!

Моряк расправил плечи, прищурился. Храбрится – мысленно усмехнулась Таюли, набравшись терпения. Давить на него своей мистической сущностью совершенно не хотелось. Лучше подпустить в своё поведение побольше человечности – резонно решила она. А то заработает славу нечисти, и придётся поселиться в какой-нибудь пещере. Без могущественного, заботливого ЗУ, способного выжечь в той пещере любую ядовитую мелочь, посягающую на человеческую плоть. И хотя плоть у Двуликой далеко не человеческая, на ядовитые укусы она себя ещё не проверяла. Да и не особо стремилась обзаводиться подобным опытом без нужды.

Наконец, моряк решился и подошёл ближе. Поклонился в пояс и солидно оповестил дивную гостью острова:

– Так, постоялый двор нам без надобности. К нам корабли не заходят. Сразу в город идут. Там и пристань, и склады, и всё прочее.

– Постоялый двор и мне без надобности, – усмехнулась Таюли. – Нет, я хотела бы поселиться в каком-нибудь доме на отшибе. У добрых и не слишком болтливых хозяев. Как ты думаешь, двух серебрушек в день хватит за проживание и пропитание?

– Так, за это можно неделю жить, – честно признался Наксар. – Да и то жирно будет. А насчет отшиба… Это надо подумать. Особо, ежели у неболтливых. Бабы же… Ну, словом, подумать надо.

– У тебя большой дом, – кивнула Таюли на скалу и направилась к ней: – А ты сам не желаешь меня приютить? Признаться, тут у самого океана мне было бы удобней.

– Так, это понятно, – сболтнул Наксар и тотчас смутился, будто его подловили на чём-то недостойном.

– Так что, пустишь к себе пожить?

– А пущу, – решился он. – За серебрушку в неделю сговоримся. Мне лишнего не надо. Вот только жена у меня…, – он хмыкнул, подавая гостье руку, дабы помочь подняться по крутым ступеням. – Нет, она женщина честная. И хозяйка добрая. Но вот с языком просто беда. Из неё будто мукой в решете всё высыпается.

– А вдруг ты ошибаешься? – хитренько покосилась на него морская дева, и он вовсе уж стушевался под её взглядом.

То ли по причине её таинственной силы, то ли потому, что красива. Да и мокрая рубашка вон к телу липнет… чересчур уж…

– Не смущайся, – тихо, но весьма серьёзно заметила Таюли. – Если женщина тебе понравилась, так в этом нет ничего постыдного. Но, я ведь не женщина. Ты это своими глазами видал. Так что все мои прелести тебя ничем не порадуют. А то, что для тебя бесполезно, интереса не представляет. Сплошной обман для глаз.

– Оно так, – вздохнул Наксар. – Только, госпожа, покуда я тебя в свой дом не ввёл, прямо скажи: ты, часом, не из Лиат будешь?

– Нет. Я… иное существо, – остановилась Таюли посреди подъёма. – Почти человек, чтобы ты меня за нечисть не принимал. У меня красная кровь и тёплое тело. Но, я, признаться, не человек. Кто? Этого, прости, сказать не могу. С Лиатами я связана и очень близко. Но я не из демонов. Достаточно ли тебе этого?

– Так, ежели человек, то это ничего. Живи, сколько хочешь. А с женой я…

– Я сама с ней поговорю, – пообещала Таюли.

Простое и незатейливое обещание, но она прямо-таки ощутила, как у мужчины похолодело внутри. Везде, куда не сунься, эти дурацкие мрачные поверья – досадливо подумала просвещённая Двуликая. Иной раз такое чувство, что все вокруг только и ждут, когда она покажет себя и начнёт жрать людей. Смертельно надоело ловить на себе настороженные взгляды. Однако ничего не попишешь: придётся терпеливо и осторожно переламывать ситуацию в свою пользу.

– Не бойся, зла в ваш дом я не принесу. Жить буду тихо. Мне ваши соседи и вовсе не интересны. Всё, что мне нужно, так это маленькая комнатка и океан.

На том и сошлись.

Хозяйкой оказалась миловидная невысокая женщина лет тридцати с полными неуёмного любопытства глазами. Страшно труся, она, тем не менее, радушно приняла ту, кого хозяин дома посчитал гостем. Быстренько побросала на стол всё, что оставалось от ужина, и припрятали к празднику. Помогла госпоже – Таюли не смогла их заставить не поминать эту госпожу – обмыться после океанской воды. Развесила сушиться её скромную, но богатую одежду, выдав взамен своё лучшее платье. Словом, расстаралась, показав, что морская дева не в халупе какой у лодырюг и пьяниц, а в достойной семье, куда не стыдно зазвать и такую высокую гостью.

Наконец, Таюли присела в предложенное единственное кресло у стола. Раскрыла сумку и вытащила один из кошелей. Хозяева обмерли: в их дому явно сроду не бывало золота. Шалият – по её признанию – так и вовсе его никогда не видала. А Наксар, будучи аж старшим гарпунёром китобоя – а это вам не мелочь какая – на промысел уходил из города, где торговцы иной раз расплачивались золотой монетой. Но, и он не видал сразу столько королевских золотников.

– Наксар, у меня кроме золота ничего нет,  – извиняясь, призналась Таюли. – Так уж вышло. Тебя не очень затруднит, если вместо пятидесяти серебрушек, я дам тебе золотой?  

– Да меня сразу же прихватят в городе, – скис он. – Прицепятся: откуда добыл? Да не пиратствовал ли? Да не крутил ли чего с имперцами по контрабандной части? У нас тут с этим строго. Особо строго повелось с того времени, как пришла весть, что имперцы на нас обзарились. Будто намереваются захватить Суабалар. Мы и без того ополчаемся на случай вторжения. А тут я с твоим золотом явлюсь…

– Хорошо. А есть ли в вашем городке менялы?

– Так, как не быть? Город хоть и мал, да всё ж торговый.

– Тогда завтра отправимся туда, – решила Таюли. – Отведёшь меня к меняле, а там я сама серебра раздобуду. Не волнуйся, ко мне не прицепятся. А прицепятся, так им же хуже, – ласково пообещала она. – Ну, по рукам?

– По рукам, – решился хозяин.

 – Ну, а теперь я вас оставлю, – предупредила Таюли, собирая золото в сумку. – Вы спокойно ложитесь спать. А я… отправлюсь поплавать.

– Да, как же?.. – растерялась Шалият, обернувшись на окошко. – Шторм ведь.

– Ты чего несёшь? – покровительственно усмехнулся окончательно успокоившийся на счёт гостьи хозяин. – Будто вчера родилась.

– Да, мне шторм не помешает, – улыбнулась Таюли, отложив сумку и поднимаясь. – Шалият, я была бы благодарна за более скромное платье, – развела она руками, показывая, что такой наряд ей не нужен. – Обнажённой я плавать не могу. Не хочу пугать тех, кто может случайно меня увидеть.

– Да уж…, – пряча глаза, хмыкнул Наксар. – Коли кто увидит такую красотку… безо всего, мимо не пройдёт.

– Чего ты скалишься? – неожиданно разозлилась Шалият. – Одна похабщина на уме! Вразуми его, Создатель! – закатила она глаза. – А о той беде, что может случиться, он и не подумал, – пожаловалась добрая женщина морской деве.

– Какой беде? – растерялся Наксар, впечатлённый напором обычно миролюбивой жены.

– Ты права, – кивнула хозяйке Таюли. – Так, что ты мне дашь?

– Сейчас, госпожа, – засуетилась женщина, ринувшись к здоровенному распахнутому сундуку с барахлишком.

Залезла туда прямиком по пояс, пошуровала в недрах этого чудища и выудила нечто тёмное. Встряхнула, развернула, и Таюли удовлетворённо подтвердила:

– В самый раз.

Через несколько минут вытуренный за дверь хозяин вернулся и оценил новый наряд морской девы: старое платье его покойной матери. Длиной до самых пят, с широкими длинными же рукавами, выцветшее и безобразное, как не суди.

– В самый раз, – повторила Таюли, оценив его виноватый взгляд. – Тебе повезло: у тебя умная предусмотрительная жена. Ну, я пошла, – направилась она к двери, но вспомнила нечто важное и обернулась: – Дверь можете запереть. Если что, я подожду рассвет снаружи. Не волнуйтесь, я не замёрзну.

– Это понятно, – важно ответствовал хозяин, но тут же простецки усмехнулся: – Только у нас дверей запирать не принято. Не от кого закрываться: все свои, чужаки не бродят.

Таюли нетерпеливо кивнула и выскочила из дома. Океанский голод мучил её с того момента, как она очнулась после ритуала с бескрайней белоснежной королевской постели. Но желание немедля сбежать, спрятаться от задушившего клубка проблем оказалось сильней жажды окунуться в благословенную воду. Она страшно боялась, что если не уберётся прочь до того, как встретит Челию, но уже никогда не сможет этого сделать.

Таилия заверила Трёхликую, что её демонюшка никуда без неё не денется и не помрёт с горя – в самом худшем случае попсихует дольше обычного. В любом ином случае разлука со своей Двуликой могла доставить Лиате больше хлопот. Но в том-то и дело, что в ином – у Челии оказалось слишком много привязок в мире людей и без няньки. Мама, которая нипочём не желала расстаться с дочкой окончательно, как это обычно бывает. Король, принявший Лиату в падчерицы от всей широты и доброты души. Брат, наконец.

Никогда – на памяти Таилии – Лиатаяна не пускала среди людей столько корней, едва пройдя ритуал. И это помогло ей сохранить в себе гораздо больше человеческого, нежели у прочих – размышляла о судьбе свой демонюшки Таюли, взлетая на волне.

– Ты её всё ещё видишь? – теребила мужа Шалият на крыльце, куда они выскочили вслед за морской девой.

Сама она ничего не могла разглядеть в черноте бушующего океана – хоть плач!

– Да, вроде мелькнула, – вытягивал шею и щурился Наксар. – Но больше ничего не видать. А ты на что это намекала, как развоевалась? На какую такую беду? Ещё и меня при гостье припозорила. Ты гляди, в другой раз так-то не…

– Ты чего, и впрямь не допёр? – изумилась Шалият, вглядываясь в собственного мужа, как в некую невидаль. – Или дурака из себя строишь?

– Не допёр, – честно признался Наксар, озадаченно моргая на внезапно страшно поумневшую жену. – Ты говори, не томи. Что ещё за беда?

– Самая, что ни на есть, лютая, – потупившись, почти прошептала Шалият. – Ежели кто её, – мотнула она головой на океан, – полапать вздумает. Неужто думаешь, что этакое безобразие ему с рук сойдёт?

– Точно убьёт, – дошло, наконец-то, до Наксара. – А мы и предупредить никого не можем. Или можем? – задумался он, припоминая, чего уже наобещал морской деве, а что лишь намеревался.

– Подумать надо, – вздохнула Шалият, прижавшись к его плечу.

Он тоже вздохнул и обнял жену, размышляя о таких невиданных вещах, что прежде и в голову бы не пришло.