Сила безмолвной. Книга 1

Свободен лишь тот, кто не боится ветра перемен.

(записи вольных Странников)

Царство Пылающей Легенды содрогалось в агонии, а вместе с ним стонала планета Цветущих Земель. Леса пылали, реки кипели, а некогда чудесные долины превращались в безжизненные пустоши. А всё потому, что на эту планету пришли они… драконы, в чьих сердцах пылала ненависть.

Остатки этого мира хранили двое.

Он — Диамитрий. Дракон, чьё имя было последним проблеском надежды. Но сейчас он пылал не как защитник, а как карающая буря. Уже не человек, а существо, балансирующее на грани превращения в монстра, разрушающего всё.

И она — Ясноокая. Его жена, которая была рядом с ним, помогая всегда и во всём. Его якорь. Его неизменная спутница.

Взгляды выживших были устремлены на них двоих — от них ждали перелома судьбы, ведь они были спасительной нитью, вплетённой в жизнь самим пророчеством.

Но сейчас весь гнев Диамитрия был устремлён на неё. Она стала виноватой, крайней, доживающей последние мгновения. И то эти минуты были ей подарены лишь потому, что тлеющие искры любви ещё удерживали его в человеческом обличье.

Но что есть жизнь, когда твоё тело сковано, магия задушена, а голос заперт проклятием вечного молчания?

Ясноокая, ведьма величайшего леса этого мира, задыхалась в бессилии. Она понимала, что сейчас сгорала последняя надежда. Не только её… всей планеты. И она не могла сделать ничего.

Ни пошевелиться.

Ни сказать хоть слово.

Ни колдовать, ведь на её магию наложили оковы.

Безмолвная жена чёрного дракона, которая жила последние минуты.

На кого останется эта земля?! Последнему оплоту справедливости и света в этом гибнущем во тьме мире пришёл конец. Царство Пылающей Легенды, которое они с Дием создавали с нуля, зубами вгрызаясь в землю, теперь будет уничтожено.

О, сколько Ясноокая повидала за свою жизнь… Она видела, как уничтожается её планета, чувствовала боль земли и всего живого каждой клеточкой тела, жила мечтой возродить былую мощь и красоту, вернуть к жизни сестёр. Но леса горели, цветущие земли становились выжженной пустыней.

Она мечтала о смерти, потом о мести, но собрала себя по кусочку, благодаря ему… тому, кто её сейчас убивал. И её мечты о возрождении прошлого величия таяли с каждой секундой.

Астиан и его приспешники победили. Дия поглощала ненависть.

— Тыыыыы... — прорычало чудовище, которое ещё вчера было её мужем.

«Тьма…» — отозвалось в сознании Ясны. Истинные энергии драконов, которые она знала и помогала ему сдерживать пять долгих лет, сейчас завладевали им. О! Почему она не может говорить?! Утихомирить своего любимого словами, как всегда?! Они впитывались в его горящую кожу, охлаждая. И он переставал пылать. Но рот Ясны был зашит намертво сильнейшим проклятием, и она не могла ни оправдаться, ни помочь ему.

Нет надежды. Нет выхода. Нет спасения.

Ясноокая не дрогнула, когда пламя охватило её тело. Губ коснулась улыбка. Погибнуть проще. Перестать бороться, оставить боль и ужас, уйти к сёстрам в вечность, где из праха снова рождается жизнь.

Но тьма ещё забрала её, и она вспоминала — как Дий впервые коснулся руки, как его горящее сердце билось рядом с её, как он, казавшийся неуязвимым, нуждался в её голосе и любви.

Дий... так называла его только она. Та, которая полюбила его с первого взгляда, хоть долго не признавалась в этом даже себе. Та, которая за суровой внешностью дракона разглядела мягкое сердце и боль раненого мальчика. Та, которая хотела его уберечь не от опасностей, а от повторения такой боли. Та, которая стала её невольной причиной.

Её любовь и её палач.

Слёзы текли по щекам. Когда она исчезнет, никто не убережёт его от самого себя. И когда дракон утратит последние искры любви, никто уже не спасёт этот мир…

— Кто обманул тебя? — спрашивали её глаза.

— Почему ты предала меня? — ревел он.

— Ты ни в чём не виноват, — шептала она про себя.

— Ты во всём виновата! — кричал он.

— Кто сотворил это с тобой?

— Что ты сотворила со мной, женщина?!!

Сдерживающие силы его воли рушились. Чёрный дракон взревел, и из его пасти вырвался поток магического огня, который окутал ведьму с зелёными волосами. Она закрыла глаза, готовясь принять свою судьбу.

И вздрогнула — её лица коснулись не просто холодные, а ледяные руки. Она сразу узнала ладони мужа.

— Помни… — раздался сдавленный голос.

Ясноокая дёрнулась, не понимая. Она уже умерла и это иллюзия?

Она распахнула зелёные глаза, но увидела лишь чёрный дым вокруг. Наверное, она потеряла сознание, ведь… ведь… этого не может быть. Но звучали его слова дальше:

— Люби… — голос растворялся в пустоте.

— Верь…

— Я прииии...

Последние звуки исчезли. Мир поглотила темнота.

Ясноокая не знала, что этот момент войдёт в историю цивилизации древнейших, и что они с Дием запустили обратный отсчёт, который поставил на кон судьбу галактики.

Глава 1. Тьма, что не отпускает

Когда теряешь всё, остаётся лишь то, что нельзя забрать… У кого-то это любовь, у кого-то ненависть.

(наставления жрецов Заката)

Воздух вибрировал, словно гигантский колокол бил у меня в груди. Нет… не колокол. Шаги. Глухие, тяжёлые, одинаковые.

Перед моими глазами простиралась гладкая, мёртвая равнина. Не камень, не металл — что-то иное, чужеродное, словно сама реальность застыла и забыла, как быть живой. По этой поверхности шли они.

Тысячи. Сотни тысяч. Миллионы? Нет, бесконечность. Слившиеся воедино, движущиеся с пугающей синхронностью. Безликие. Безмолвные. Одинаковые. Их шаги сотрясали землю, а от полированных тел шёл равнодушный свет.

Я хотела вдохнуть — не смогла.

Я хотела пошевелиться — тело не слушалось.

Раздался голос:

— Всех убить.

Простой звук. Спокойный, почти тихий. Но от него внутри всё оборвалось, словно кто-то вытянул воздух из лёгких.

________________________________

Рывок. Холодный пот. Грудь сотрясалась от рваных вдохов, сердце всё ещё билось в такт тому маршу, который не мог быть реальностью. Но мне казалось, что шаги не прекратились — что они эхом отдаются где-то очень далеко, но доносятся даже досюда.

Я долго пыталась открыть глаза, чтобы вырваться из тьмы, которая так и хотела поглотить меня. Наконец-то получилось. И стало только хуже. Боль заполнила всё, казалось, она и есть я. Она впилась в каждую клеточку, подбираясь к сердцу. Если Зал Смерти, где меня убивал чёрный дракон, был адом, то это — его глубины. Но даже там был он... Дий. Тот, из-за которого я умерла.

Но почему тогда его ненависть жжёт каждый миллиметр кожи? Он же убил меня! Но почему так невыносимо больно? Неужели… я… жива?

Мысли путались, медленно собираясь в обрывки пробуждающегося сознания. Я вспомнила своё имя — Ясноокая. Меня звали так, потому что я умела смотреть в суть вещей. Но сейчас я не понимала ничего. Это не конец?!

И снова тьма взяла меня в свои объятия, перебрасывая в другую реальность.

________________________________

Я скакала с планеты на планету. А ещё видела и чувствовала целую галактику.

Галактика Путь Драконов. Колыбель великих. Оплот магии. Пространство гармонии. Но сейчас это было проклятым пространством, где война унесла бесчисленные жизни, оставив после себя лишь девять планет из целых тысяч. И среди них моя… Цветущие Земли.

Я видела погибшие миры, словно парила в космосе. Огромные, покрытые рубцами сражений, они висели среди звёзд чёрными пятнами.

И тут я увидела его. Дия. Он стоял на утёсе, смотря вдаль, а в глазах был ужас. Изодранные крылья, шрамы по всему телу.

— Ясна... — я поняла по губам, потому что звук не долетал до меня.

И тут я поняла — он жив, но сколько ещё выдержит?

Я рванулась к нему, но видение поглотил свет.

________________________________

Я вынырнула из тьмы, хватая ртом воздух, с облегчением. Как тускло, серо, но зато мир, а не война. Хоть какой-то свет, а не ужасы почти разрушенной галактики. Те образы вызывали озноб, заставляли трястись поджилки. Это мне подкидывает больной разум? Но почему так всё реально?..

Я старалась различить детали этого мира, чтобы задержаться здесь. Через пару минут, дней или месяцев... кто разберёт это время... получилось!

Но вокруг было всё странным.

Блестящие стены, какие-то штуки, с которыми я никогда не встречалась. В воздухе не витали ароматы трав и земли, не было даже запаха гари, к которому я привыкла за последние годы. Вместо этого что-то неприятно неестественное.

Приходили люди, но смотрели на меня, будто на безликую куклу.

Но я такой и была — ноги не слушались, руки тоже, а ещё они даже не считали меня в сознании. Я не понимала, что делают с моим телом, только чувствовала боль. И всё видела будто со стороны, потому что глаза при этом оставались закрытыми.

Женщина в белом подошла ко мне и что-то стала делать, говоря спокойным голосом, но её глаза... Они меня пугали. Равнодушные. Ей я была не нужна и не важна. Зачем она возится тогда со мной? Где я нахожусь? Почему всё чёрно-белое? Где цвета?

«Что вам нужно от меня?» — хотела закричать я. Но… слова не сорвались с языка.

Рот по-прежнему был будто склеен или пробит ножом, или сожжён. Я не могла понять и разобраться — только чувствовала боль. Везде, но во рту сильнее всего. Она сжигала меня, пытаясь поглотить. И я боролась. То ли с нею, то ли со смертью, то ли за жизнь.

Я поняла с безысходностью: я не умерла. Потому что такой боли точно нет после смерти!

А ещё надежда пронзала острее клинка. Дий не убил меня. Почему?

________________________________

Я стояла в туманном поле, где земля была чёрной, как сама тьма, и казалась, что она поглощала всё вокруг. Ветры из пустоты терзали меня, но я не чувствовала холода — лишь тяжесть, словно на плечах лежал целый мир. Моё сердце колотилось, и я знала совершенно точно, что это не просто видение. Это реальное место, реальное пространство, где я была или где буду.

Передо мной возникла фигура, высокая, словно сплетённая из тьмы. Только светились красным глаза. Но даже таким я узнала его. Дий. Сейчас он не  был человеком, он не был драконом — он был тем, кто заставляет миры рушиться. Я почувствовала, как всё внутри меня сжалось — любовь, страх и смертельная тоска сплелись воедино. Мысли разлетались, не успев родиться, и я лишь могла смотреть, как он медленно шагал ко мне.

Он не двигался, а словно поднимался из земли, как древний бог, воскресающий в тот момент, когда его забыли. В его взгляде была боль, невыразимая и вечная. Я не могла оторвать от него глаз, хотя каждая клетка моего тела кричала, чтобы я бежала. Это было невыносимое притяжение, как если бы сама вселенная решала, что мы должны быть вместе, несмотря на то, что это означало нашу гибель. Не только нашу…

«Ты пришла слишком поздно», — его голос был как раскат грома, неестественно глубокий и проникающий в самую душу.

Я стояла перед ним, и мир вокруг нас сжимался, а ткань реальности была готова разорваться. Его взгляд — тёмный, как бездна, без надежды, страха или чего-нибудь ещё. Только безмерная пустота, которой не было конца. И всё это тянуло меня в глубину, из которой не возвращаются.

«Оставь меня!» — проревел Дий.

Глава 2. Изгнанница

Выжить — это ещё не значит жить. Но иногда выживание — первый шаг к возвращению себя.

(кодекс северных Льдов)

Резкий, болезненный огонь. Я вскинула голову, и мир вокруг меня снова прорезался болью, разрывая тьму, как свет, проникающий сквозь щели.

И это было облегчением. Когда приходила боль, уходила тьма.

Я открыла глаза, и мир наполнился ярким светом. Я зажмурилась, затем вновь попробовала взглянуть. Это было странно: как если бы меня выкопали из земли и поставили на свет. Словно я была тем, кто не должен был быть здесь, кто вырвался, но не знал, что делать дальше.

Мои руки были чужими. Холодные, неподвижные. Я не могла вспомнить, как оказалась здесь, на этой твёрдой, холодной поверхности, окружённой каким-то странным шумом, который мне был чужд. Эти звуки не имели никакого смысла. Люди... или что-то похожее на людей стояли вокруг. Их лица были размыты, их слова — пустыми. Всё было чужим. Или это я была чужой?

Я попыталась подняться, но мир передо мной плыл, как искажённая вода. И вот, я снова почувствовала это — тяжесть. Это была тяжесть, которая говорила: «Ты не должна быть здесь».

Я всматривалась, пытаясь найти хоть намёк на знакомое. Но вокруг были только странные механизмы, холодные стены, серые одежды. А ещё обычные лица. Слишком обычные. Ни намёка на магию.

Неужели…

Я снова и снова пробовала, стараясь создать цельную картину.

Разве…

Да! И ещё раз да! Наконец-то мысли, которые не собирались воедино, как мне казалось, вечность, признали новую реальность.

Я не дома. Я НЕЕЕЕ ДООООМАААААА!

Эта мысль пронзила насквозь. От ужаса хотелось закричать. Но я не могла. Как и прежде, я оставалась безмолвной.

Но… я же жива!

Мой Дий не убил меня! Впускать внутрь надежду было больно. Меня будто резали заживо.

Неужели, его любовь победила ненависть?! Я всё-таки научила его выдержке? Если он смог совладать с собой даже в такой ситуации…

Я учила его утихомиривать драконью суть пять невероятных лет совместной жизни. Значит, что-то удалось? Может, он тогда справится?.. А справлюсь ли я?

Облегчение пробралось под кожу, чуть охлаждая огонь, гася боль, даря надежду.

Периоды мыслей (о, облегчение!) удлинялись, а часы забытья (о, сжирающая тьма!) сокращались. Вот уже начали пробиваться какие-то звуки. Я снова хорошо видела. Даже пальцы иногда шевелись. Совсем чуток, но это уже было для меня порывом.

Но страх то и дело накатывал вновь.

Ясноокая, ведьма, жена дракона. Всё это осталось в прошлом. Сейчас я — молчаливая тень, выброшенная за границу планеты Цветущих земель. В мир, где я — никто.

И окутывала безысходность от того, что говорить я по-прежнему не могла.

Я знала о других мирах, когда выдирают с корнями и, как сорняк, забрасывают в другую реальность. Ты там — пустое место. Ни имени, ни прошлого, за что можно зацепиться. Смерть? Нет, убийство здесь милосерднее. Изгнание — это когда твои мучения растягивают на годы.

Изгнанными были драконы на нашей земле. Но потом этот сорняк набрал силу и мощь и стал поглощать нас.

А сейчас я сама в другом мире. Дрожу, но зубы сжала: теорию пора проверять. Вспомнила драконов — вот гады, у них же получилось не сгинуть. И даже завладеть нами. Но я... я сейчас просто человек.

Как я начну жизнь полным нулём? Никем?

О, боги! Неужели, здесь нет магии?! Даже капельки? Я всматривалась снова и снова, но… были лишь провода, какие-то трубки, люди в странных белых одеяниях. Я вглядывалась иногда до слёз, а потом ко мне подходили, пронзала боль, и я вновь проваливалась во тьму.

Я боялась этих провалов. В них звёзды мерцали неестественным светом, луна окрашивалась в багрянец, рассветное солнце всходило чёрным. А ещё там шептало пророчество. Этот шёпот разрывал сознание и стремился вырвать наружу сердце. Я чувствовала, как мир остаётся без защиты перед надвигающейся тьмой. Глаза тех, кто окружал меня, становились пустыми, а тени обретали жизнь, шевелясь и протягивая руки ко всему живому. Магия покидала все земли. Ночи становились слишком длинными. Мир умирал, будто кто-то вытягивал из него жизнь.

Из этих снов я выныривала с облегчением. И старалась, чтобы не заметили, что я очнулась. Ведь иначе они подходили и опять проваливали меня во тьму.

Сегодня я разобрала слова!

— Опять сбой? — голос женский, раздражённый. — Четвёртый раз за ночь!

— Да, чёрт возьми… — другой голос, мужской, усталый. — Мониторы скачут, показатели тоже… Я уже не знаю, пациентка умирает или нужно менять всю технику.

— Она даже не должна была выжить, — снова женщина. — После такой аварии…

— Ага, но вот же лежит. А мне даже снится, что она встаёт и смотрит на меня… и молчит, молчит.

— Вам тоже снятся кошмары? — негромкий голос, чуть нервный, был совсем близко.

— А тебе нет? Я уже которую ночь нормально не сплю. Кажется, что… О, чёрт! Происходит что-то странное.

— Не начинайте. Просто сбои. Система глючит, и мы все переутомлены.

— Скажи это той медсестре, которая сегодня убежала с дежурства.

— Да ладно, паникёрша…

— Нет, она говорила, что пациентка открыла глаза и… чёрт, сказала что-то, но её голос раздался у неё в голове.

— Бред. Усталость.

— Может быть.

Время шло. И я принимала свою участь, смиряясь с тем, что мне предстоит пройти, и отмахиваясь от видений гибели миров, как страшного сна.

В часы бодрствования я всматривалась в мир и, уже понимая, принимала, что мага, который поможет снять с меня заклятие вечного молчания, я здесь не найду. Если бы ко мне вернулся дар речи, то я и сама бы много чего смогла. Я же ведьма! Под стать своему дракону — сильная и могущественная. Но сила моя в голосе, поэтому меня лишили именно его.

Приходилось признать, что сейчас я никто — безмолвное создание без капельки силы, не могущее произнести и слова.

А ещё удручал черно-белый мир вокруг. Здесь царствовал промозгло-серый, от которого хотелось выть на луну, но даже этого удовольствия я была лишена. Могла лишь беззвучно плакать. Почему я перестала видеть цвета? Тоже проклятие?

Ах, как всё непросто.

Я не в своём мире. Я не могу говорить.

И мне нужно выбрать жизнь?! Но ведь мне её подарил Дий, а, значит, я не могу умереть. Он жив. Он любит меня, пусть в глубине души, но любит. И есть шанс встретиться… тогда я всё объясню ему. Я смогу!

Я не сдамся.

Я… буду жить.

Готова начать всё заново в двадцать шесть лет. Готова принять свою обнулённость, серый мир и безмолвие. Готова смириться с потерей всех способностей.

И это всё только ради него — ради чёрного дракона, которого я беззаветно любила.
Я найду способ вернуть голос. Найду путь домой. И когда-нибудь, глядя в любимые глаза, я скажу ему то, что не успела сказать в зале Смерти. Я всё объясню и пробью ту стену, которую возвели между нами другие.
С момента этого решения телу стало легче. Я почувствовало, как оно направляет все силы на заживление полученных ран и восстанавливается. Я выживу! Тем более тут не так опасно — драконов нет. Авось, и проживу без магии. Местные жители же как-то справляются.

«Кто не боится потеряться в темноте, тот найдёт новый путь».

(наставления жрецов Заката)

Я стояла посреди разрушенного мира — древнего, великого, а теперь мёртвого. Единственное, что здесь осталось это храм, стены которого были усыпаны письменами, которые я не могла разобрать.

Трещины в камнях источали слабое свечение. Оно казалось таким хрупким, что чуть тронешь и разобьётся.

Я обернулась и увидела призрачную фигуру — полуразмытую, но величественную. В глазах клубилась тьма, а от голоса веяло холодом всех погасших звёзд:

— Падение — не конец. Это лишь начало великого Возвращения. Не противься — дай нам то, что мы жаждём.

Он тянул ко мне руки, протяжно выдыхая:

— Это наааашеееее.

Боль пронзила сердце. Я хотела спросить, но горло сжала эта ледяная рука. Мир задрожал, храм начал рушиться, и я, судорожно втянула в себя воздух…

________________________________

Я вынырнула в новом мире. Пока ещё не зная, как он называется, но радуясь, что это страшное видение осталось позади.

Вслушалась в разговор.

— Опять эти перебои… — мужской голос сквозил напряжением. — Ну, сколько можно?! Не работают! Целый день у них был! А как ночь, так всё поехало снова!

— Сбои странные, — женщина была уставшей. — То сердечный ритм падает, то скачет. Как будто она… не здесь.

— Может, и не здесь, — тихий смешок. — Я уже перестаю понимать, что реально.

— Вы про сны?

— Ага. Мне снова снились драконы.

— Вам тоже?! — голос женщины дрогнул.

— Да, огромные. Красные, чёрные, зелёные. Они кружили над нашей больницей… Нет, над чем-то другим, но я был здесь и не был. Как будто провалился в другой мир, а потом… проснулся.

— Господи… У нас коллективное помешательство. Это просто реанимация, просто пациентка после тяжёлой аварии.

— Тогда почему она всё ещё жива, несмотря на прогнозы? Почему приборы «глючат» только вокруг неё? Почему мне кажется, что она нас слышит, даже когда спит?

— Потому что вы не спите уже который день?!

— Неделю, — вздохнул мужчина. — С того момента, как она сюда поступила.

Повисла тишина, только тихое жужжание аппаратов нарушало тишину пространства. Но даже техника не могла заглушить ощущения тревоги, которое пропитывало всё вокруг. А я не могла поверить — всего неделя!

И, значит, это место, где я лежала в окружении трубочек называется реанимацией. Из другого разговора я узнала, что это больница. Здесь лечат людей.

Я снова и снова крутила это слово, пробуя на вкус. Боль-ни-ца.

Они лечат людей, но само название… Почему не здравница? Почему не исцелилище? Почему не что-то, связанное с выздоровлением, а именно с болью? Как будто сюда приходят не для того, чтобы жить, а чтобы страдать.

Неужели, у них лечение — не про здоровье, а про борьбу с болью? Пока ты ещё её чувствуешь, ты жив. Для них боль — это признак существования?

Я не могла понять. В моём мире ведьмы лечили травами, настоями, магией. Мы искали не способ «подавить» боль, а её причину. Мы не боролись с телом, а помогали ему восстановиться. Здесь же…

Всё чужое. Холодные стены, жужжащие аппараты, странный запах. Как можно исцелиться там, где даже воздух мёртвый?

Но всё равно я радовалась этому миру. Пусть такой, но зато безопасный. Здесь мне стремились помочь, а не уничтожить, не забрать, как мне казалось, сердце. Его те страшные тени хотели вырвать с корнями и стереть меня с лица земли.

Так странно, я расставалась с тьмой в уверенности, что выхожу из забытья. Я начинала думать, анализировать, стараться помочь себе… но все вокруг были уверены, что я по-прежнему без сознания.

Вот опять вслушивалась в разговор:

— Пациентка снова двигается…

— Да, да, я вижу. Стабильно.

— Уровень активности мозга растёт. Может, она слышит нас?

— Не знаю… посмотри, она сжимает пальцы.

Я взглянула на свои ладони.

— Она шевелит губами. Попробуем спросить?

— Пациентка, вы можете говорить?

Я прищурилась. Говорить… Это моя сила, моя магия. У водных ведьм сила в глазах, у лесных — в голосе, у ведьм воздуха — в крыльях, у ведьм земли — в ногах. Поэтому меня заставили замолчать.

— Пульс снова скачет.

— Чёрт, ей видится что-то плохое?

О, плохое? Нет, просто мне напомнили, почему я здесь. Из-за заклятия вечного молчания. Из-за стены между мной и Диамитрием. Опытный маг, невероятно сильный затеял всё это. «Астиан», — с ненавистью подумала я. Это всё из-за Астиана.

Чем меньше становились периоды тьмы, тем реже я видела образы, которые тянули меня в пучину. Я прогоняла их, цеплялась за этот мир, потому что понимала: если уйду слишком глубоко, то не вернусь.

— Она очнулась?

— Чёрт, опять скачки давления.

— Она точно что-то видит. Смотри, зрачки бегают, несмотря на закрытые веки.

— Снова сны?

— Мои? Или её? — женщина нервно хихикнула.

— Ну, в её мы залезть не сможем. А ты что видишь во снах?

— Вижу. Лес. Огромный, древний…

Мужчина протяжно выпустил воздух:

— Да, и он зовёт.

— Вы тоже видите? — удивилась та женщина. Здесь таких звали медсёстрами.

Я вздрогнула. Они видят мой мир? Древний Лес Слов Любви? Он всегда был рядом, его сила неразрывно связана со мной. Он лечил, помогал, оберегал. Пока… пока его не сжёг Асчтиан.

— Эти деревья… они старше времени, — проговорил врач.

— Почему я чувствую их боль? — спросила медсестра.

— Потому что они теряют её, — голос мужчины был странно грустным. — Кажется, мы лишаем её чего-то важного.

Женщина прошептала:

— Чёрного дракона?! Я видела его во сне.

Я вздрогнула. Он тоже часть меня.

— Она дрожит.

— Может, дозу успокоительного?

— Нет! — неожиданно резко сказал врач. — Я… я чувствую, что ей нельзя мешать. Она выбирает.

Почему я должна выбирать? Они ничего не понимали. Лес или Дия? Как выбрать? Это как оторвать одну руку, один глаз, половину себя.

— Чёрт, снова скачок!

— Глаза! Она открыла глаза!

Я смотрела на них с радостью. Наконец-то они увидели! Значит, теперь я точно в этом мире.

 «Чтобы понять чужой мир, сперва пойми свой собственный».

(мудрость живых Источников)

Тьмы становилось всё меньше. Я реже видела пугающие образы, которые тянули в бездну.

Хоть и здесь я была в ловушке под названием «больница». Меня не выпускали. Хотя без помощи я бы не добралась ни до земли, ни до деревьев.

Я держалась за воспоминания о своём мире, старалась собрать себя по кусочкам и не поддаться тьме. Даже малейший порывы сожалений, тревоги, замешательства, неуверенности, страха старалась гасить – слишком отчётливо ощущала, что внутри меня тьма рвётся наружу.

Она не уходила. Только ненадолго отпускала, когда я была полностью в этом мире. Может, потому что здесь не было магии? Это удручало и одновременно приносило облегчение.

А ещё я старалась отпустить ненависть. Она тоже сродни тьме.

Драконы знали её силу. Они ненавидели наш мир, потому что не были тут рождены. Их ссылали сюда, как в тюрьму, но никто не интересовался, чем они у нас занимались. А они взращивали свою ненависть, тщательно кормили её, ведь именно она давала им силу.

Их магия была другой, чем у ведьм нашего мира. В ней не было гармонии, только ярость, злость, желание уничтожать. Каждый дракон перед смертью отдавал свою силу победителю. Поэтому их войны не прекращались, жестокость росла, а наш мир, некогда цветущий, превращался в выжженную, опасную землю.

И ещё… драконы обожали повелевать.
Я это узнала в десять лет и злилась на несправедливость правителей драконьих планет, которые губили наши Цветущие Земли, высылая сюда провинившихся. Эти пришлые создания, которых мы не ждали, даже переименовали нашу планету и называли её миром Выжженных земель. Да, они делали её именно такой. 

В двенадцать лет я смирилась с этим, стараясь не ненавидеть драконов, ведь ведьмы теряют силу от ненависти. В восемнадцать встретила Диамитрия и удивилась, что он другой, не как все драконы. В девятнадцать ненависть к драконам всё же вспыхнула, потому что красный дракон Астиан убил мою семью. Тогда Диамитрий спас меня, ведь я хотела умереть. В двадцать лет я уже любила его без памяти. Мы поженились, как только смогли. Тогда мне было двадцать один, и казалось, вся жизнь впереди. Сейчас мне двадцать шесть — и кажется, она уже позади.

— Она снова улыбается во сне, — женский голос звучал где-то рядом, но приглушённо, словно меня не хотели будить. Но я и не спала — я вспоминала.

— Ага, а потом приборы сходят с ума, — мужской бас сквозил недовольством. — Ну, ничего… скоро переведём в обычную палату. Её показатели выравниваются. Она всё больше в сознании. Оклемалась.

— Вот уж никто не ожидал, — сказала женщина и спросила. — Думаете, ведьмы существуют?

— Если бы ты спросил меня об этом неделю назад, я бы засмеялся. Но теперь… я вижу лес, чувствую его дыхание, словно он живой.

— Во снах?

— Угу.

Я хотела сказать им, что лес и есть живой. Что каждый лист, каждая травинка — это часть нас. Меня и моих сестёр, которых звали ведьмами, потому что мы были ведающими матерями всего мира вокруг. Мы не рождали детей, как люди. Ведь весь мир был нашим дитя. Мы заботились о нём, оберегали. И нас питала эта любовь, она даровала и силу, и магию.

Женский голос стал ещё тише:

— Я видела её во сне ведьмой леса…

О, знала бы она, как права! Я была ведьмой древнего леса Слов Любви. Он давал силу каждой из нас. Четыре стихии давали магию ведьмам: леса, вода, воздух, земля. Когда одна из нас умирала, её сила возвращалась к своей стихии, растворяясь в корнях, волнах, земле, ветрах.

— А что, если ведьмы питаются любовью? — задумчиво протянула женщина, когда не получила реакцию врача на свой сон.

— Тогда наша пациентка теряет её. Хватит ненужных разговор! — оборвал медсестру врач.

Меня пробрал озноб. Я теряю любовь? Я искала опору, за что держаться, когда внутри всё норовило взорваться. Ведь меня хотел убить Дий… и в этом виноват Астиан!

Но у меня получалось выныривать из сжигающих мыслей, и час от часу становилось легче.

Сейчас зашёл врач. Я привычно вслушалась в разговор.

— Ну что, у нас тут прогресс, — он пробежался глазами по записям. — Состояние стабильное, анализы в норме. Можно переводить в палату.

Шорох бумаги, щелчок ручки. Он что-то записывал.

— Вы уверены? — в голосе медсестры звучало сомнение. — Показатели ещё скачут.

— Они с первого дня странные, — отмахнулся врач. — Но она явно идёт на поправку. Вон, даже кивает, когда спрашиваешь. Только не говорит почему-то.

Медсестра кивнул:

— Хорошо, я подготовлю документы.

Я обрадовалась. Значит, выжила. Боль всё меньше сковывала тело, руки уже подчинялись. Я могла сидеть, вставать, даже есть с ложки, а не через трубку. Только голос… голос всё ещё оставался запертым внутри.

— Она всё слышит и понимает, — сказал врач.

Но медсестра нахмурилась:

— Такое ощущение, что мы для неё говорим на чужом языке.

И, правда, некоторые слова были знакомыми, другие звучали, как шелест ветра в чужом лесу.

— Это нормально. После комы бывает спутанность сознания. Главное, что мы её не теряем.

Они говорили о моём состоянии, обсуждали анализы, а я думала лишь об одном: меня переводят. Значит, я жива. Значит, этот мир признал меня.

Тем более переводят в палату!

Я видела палаты людей. На нашей планете тоже были города, населённые людьми. Мы всегда жили с ними в мире, но в своих стихиях, а приходили, чтобы помочь, Люди строили великолепные дома, с их точки зрения. Вот драконы, обосновавшись на нашей планете, сначала все силы направили на людей. Хотели править ими — и, надо признать, у них это отлично получалось. Но потом им… что ли стало скучно… Они этим не ограничились. И решили показать свою силу нам, стремясь подчинить стихии природы или уничтожить.

«Не время!» — одёрнула я себя. Не время погружаться в воспоминания. Но мысли не отпускали. Может, я снова и снова перебирала прошлое, чтобы убедиться, что не потеряла память, как считали в этом мире? Глухая дурочка без прошлого — вот кем я была для них. А ведь я Ясноокая. Та, кто видит дальше, чем многие.

Да, я бывала в людских палатах. Трижды. Но первый раз помню особенно хорошо.

Роскошь, от которой рябило в глазах: стены, увитые золотой парчой, мягкий свет хрустальных люстр, под ногами ковёр, переливающийся оттенками багряного. Хозяин, гордый своим богатством, рассказывал о каждой детали, будто бы я не могла видеть сама: массивные колонны с тонкой резьбой, расписанный фресками потолок, огромная кровать под балдахином, усыпанная шёлковыми подушками.

— Здесь самое удобное место на свете, — говорил он, поглаживая узор на покрывале.

В углу потрескивал камин, воздух наполняли благовония — неуклюжая попытка создать атмосферу леса.

— Разве не прекрасно? — его голос звучал мягко, но требовательно. Он ждал восхищения.

А потом, там же, в этом великолепии, предложил мне стать его женой.

Имя этого человека вылетело у меня из головы, но воспоминания о палатах остались.

— Нет, — ответила я без сомнений.

К тому моменту в моей жизни уже был Дий. И первая ночь любви с ним была не под балдахином, а на мягкой траве, под открытым небом. Сначала над нами светило солнце, потом зажглись звёзды.

Но сейчас… сейчас я была не против попасть в палату. Леса мне пока никто не предлагал, а попросить я не могла. Принимала, что есть. Да и в любом случае, роскошь лучше, чем эти трубки, шум и люди в белых одеяниях. Они крутили меня, вертели, даже не смущаясь, что я голая. А я и не могла запретить. Сил не было. Потом привыкла.

Они осматривали меня так же, как в моём мире осматривали скот на базаре — без интереса, без посягательств, просто оценивая по своим критериям.

«Ну что? Дойная коровушка? На что-нибудь сгожусь?» — хотелось пошутить, когда мне стало лучше, но я не могла.

Со временем я разобралась в новых словах. Эти люди — врачи и медсёстры. Медсёстры выполняли указания врачей, а врачи пытались сделать людей здоровыми. «Лечат», как они это называют. Методы у них, конечно, странные — медленные, не слишком эффективные. Видимо, цивилизация слабенькая.

«Бедные человеки, ещё не развились», — думала я, пока медсестра катила меня в кресле по коридору.

Я нетерпеливо ждала. Наконец-то останусь одна. Наконец-то смогу разлечься на большой кровати. Наконец-то нормально поем.

Дверь открылась, и… если бы я могла, то тут же развернулась бы обратно.

«Тьма не поглотит того, кто зажигает свет внутри себя».

(книга лучезарного Пути)

Я с ужасом оглядывалась.  

Комната была тесной, заставленной кроватями так плотно, что между ними едва можно было проехать. Белые стены казались серыми от времени, простыни — мятыми и несвежими. Окна были, но запертые. Видимо, в этом мире люди не любили свежий воздух.

Меня вкатили, переложили на свободную кровать.

Воздух был густым, тяжёлым, с примесью пота, старой еды и чего-то ещё, что заставило меня морщиться.

Как только дверь за медсестрой закрылась, я услышала.

— Зина, ты глянь на эту придурошную!

Я вздрогнула.

На кровати у окна раскинулась массивная женщина, ссутулившись над пластиковым контейнером с едой. Её волосы были жирными, а ночная рубашка с трудом обтягивала необъятное тело.

— Клавка, да чего смотреть-то? Кожа да кости. Мужику и уцепиться не за что. Будто мороженая, — она засмеялась, обнажая редкие зубы.

Ей вторила другая — не менее крупная, с короткими рыжеватыми кудрями. Её хихиканье было противным, будто кто-то не прекращал её щекотать.

Они говорили громко, даже не пытаясь шептаться. Очевидно, думали, что я не только немая, но ещё и глухая.

Я застыла. Нет, нет, это ошибка! Меня должны были перевести в палату, а не… не в сарай для скота! Эти женщины ели без остановки, пачкали простыни, ржали, как кони.

Меня передёрнуло. Их запахи были невыносимы. Для меня, привыкшей к свежему воздуху, к аромату деревьев и трав, это было пыткой.

Я ощутила, как внутри поднимается пламя. Если бы я была драконом, то сожгла бы всё к чертям.

Но я не была. Я была… кем? Обычным человеком. Даже меньше. Человечишком с минусом.

Минус голос.

Минус возможность объяснить, что здесь ошибка.

Минус шанс, что кто-то увидит во мне больше, чем оболочку, закованную в человеческое тело.

Я хотела закричать, но могла только молчать.

Эти две тётки меня бесили. Им повезло, что я утратила свои силы. Будь иначе — я бы забыла, что ведьмы моего мира не причиняют вреда.

— Ой, Зина, смотри, как она выпучилась! Будто косоглазая акула — так и готова сожрать.

— Это она на твою колбасу зырит. Завидует, слюнями обливается. Брось ей кусок — будет у нас ручная собачка. Может, и лаять научим.

Зина хохотнула и смахнула на пол кусок вонючей колбасы.

А если все люди в этом мире такие?

Я не шелохнулась. Просто смотрела, не отводя взгляда. Очень жалея, что не ведьма воды — иначе эти двое уже захлёбывались бы собственной мерзостью.

Я учила Дия выдержке. Годами. А сейчас сама едва могла сдержаться.

Всё-таки я опустошена. Вся жизнь перевернулась. И мало того, что мне плохо — меня ещё заперли с этими двумя тётками, будто сбежавшими из Чащи Безумия, где их лишили разума и последних капель любви.

Любовь.

Я зажмурилась.

Она — источник всей магии. Но здесь, в этом месте, я потеряю последние капли.

А следом потеряю Дия, надежду на возвращение магии.

Я забуду его. Стану такой же, как драконы, погрязшие в ненависти.

Я глубоко вдохнула. Нет. Я выбираю другое.

Я и здесь буду собирать любовь. Пусть даже по крохе.

Приняв решение, я открыла глаза, но уже не обращая внимания на этих женщин.

Да, я расстроилась из-за палаты, ведь ожидала другого. А это помещение такое маленькое, душное и ужасно неудобное. Здесь ютились четыре кровати, роскошью даже не пахло, зато подванивало чем-то другим — тем, что копилось в суднах. Так здесь называли не корабли, отправляющиеся в дальние плавания по водным просторам, а некие ёмкости, засунутые под кровать, которые предназначались, чтобы ходить в туалет. То есть если ходить не можешь, то судно идёт к тебе — только такая аналогия приходила мне в голову — и ты журчишь в неё водой или чем похуже воняющим. А выносят их здесь по графику. Редко. А ходят не ходячие в эти судна не по графику. Окна не открываются.

Эти тётки едят, будто драконы — тех, кто бегал и ходил. Но они не напоминали их и не понятно, зачем им животная пища, которая воняла смертью.

Сказать, что я разочаровалась, это ничего не сказать. Я думала, что хуже реанимации ничего быть не может, но нет… я просто плохо знала этот мир.

— Ой, Зинка, знаешь, что мне рассказала медсестричка?

— Что, Клавушка?

— Эту придурошную самосвал сбил. Дорогу переходила в неположенном месте. Чудом жива осталась. Но, думаю, для неё было бы лучше помереть, чем влачить такое жалкое существование.

Я прислушалась.

— Да, Зин. Подлечат и в дурку упекут. А что с неё взять? Ни бе, ни ме.

— А документы у неё с собой были. Но! — Клава подняла вверх толстый палец. Она говорила и чавкала, — По её паспортным данным никого не нашли. Ни в одной базе нет такого человека, будто из воздуха взялась.

— Родственники, — уверенно закивала Зина. — Точно родственники! Надоело им за ней ходить, вот они её и выперли из дома, а следы замели. Решили, пусть смерть её поскорее приберёт к своим рукам, а она живучей оказалась.

— Гады — они все живучие, — хрюкнула Клава. — У меня вон племянник погиб. Всего двадцать лет. Такой подающий надежды парень был. Знаешь как?

— Как?

— С самоката упал. Гоняют сейчас, как бешеные. Но он вроде нормально ездил. Что-то не удачно пошло. Скорость небольшая была, но грохнулся и головой о бордюр. Даже скорая приехать не успела.

Зина охала и ахала, во всю глотку жалея бедного парня и осуждающе смотрела на меня, будто это я была виновата в его смерти.

— Какой же умный был парень. А эта даже слова написать не может! Одним словом, ду-роч-ка!

Да, писать я не могла — заклятие не давало общаться любым способом. Я волей-неволей прислушивалась к разговору, стараясь неимоверными усилиями потушить огонь ненависти.

К тому же это занятие меня спасало, и я могла не спать. Но время шло, Зина с Клавой улеглись, свет погасили. И, увы, как бы я не сопротивлялась, тело требовало отдыха. Я закусила губу, не в силах справиться с нарастающим ощущением, что меня снова унесёт в мир, где я теряю контроль. Но глаза уже закрывались.

________________________________

Зловещие потоки воды. Я скользила в них, как в каком-то кошмаре, где всё вокруг было затоплено, и я пыталась выбраться, но вода тянула меня вниз.

Волны накатывали, накрывая с головой. Я пыталась держаться на плаву, но они не отпускали, как будто у воды была своя воля. Я слышала глухой голос, словно зовущий меня в глубины. Вода пыталась затянуть меня под себя и чем дальше я погружалась, тем холоднее становилось. Я не могла дышать, не могла двигаться, уходя всё глубже, и я почувствовала, как вода заполняла лёгкие.

________________________________

Я рванулась… и услышала:

— Ты чего орёшь, как ненормальная! Спать не даёшь!

С облегчением увидела ту же палату, даже обрадовалась Зинке. Он трясла меня за плечо.

Я вглядывалась в её оплывшее лицо и старалась не заплакать. Почему всё, что мне снится, такое яркое, но при этом пугающее? Почему этот кошмар кажется важнее, чем новый мир вокруг?

«Надо успокоиться», — думала я, вдыхая глубже. Но в груди продолжало бурлить. Я вздохнула от серости, снова окружившей меня. Почему всё, что мне видится в забытье, цветное и такое невероятно реальное?

Я закрыла глаза снова.

Я верну себе контроль, найду силы противостоять тьме. Я не позволю ей уничтожить меня. А ещё я поправлюсь, чтобы разобраться, а для этого нужно лишь одно… взращивать любовь.

«Корни прошлого держат нас крепко, но именно они дают силу шагнуть в будущее».

(скрижали хранителей Земли)

________________________________

Я шла, но не чувствовала, как ступаю. Всё вокруг было расплывчатым, как если бы я оказалась в зыбучем болоте, где неважно, куда ты идёшь, потому что всё равно тянет вниз. Всё серое, безжизненное. Нет ни звука, ни света. Просто туман, который обвивает меня, с каждым шагом сжимая крепче. Я пыталась понять, где я, что со мной, но мысли расплывались, как вода, ускользая в пустоту.

Во мраке, я увидела фигуру — какая-то бабушка, но не та, что лежала со мной в палате. Она стояла, не двигаясь, будто ждала меня. Но её лицо было размытым, как облако, и я не могла разглядеть её выражения. Она молчала, а её руки плавно двигались, неестественно плавно, как если бы они были частью этой туманной реальности, а не живого человека.

Вдруг я ощутила, как мои волосы начинают медленно тянуться. Я сжала зубы, пытаясь вырваться, но сил не было. Волосы, казалось, были связаны с чем-то ужасным, что тянуло ко мне свои щупальца.

Мои руки, как и ноги, не слушались. Я пыталась их поднять, коснуться волос, но не могла. Я была не в состоянии понять, что происходит. Мои волосы продолжали тянуться, вытягиваться в пустоту, как если бы они хотели уйти от меня, освободиться. Или меня утащить куда-то.

Я посмотрела на бабушку. Она стояла рядом тенью. Её холодная рука коснулась моей головы. Я попыталась отскочить, но не смогла. Стало трудно дышать. И тут… мои волосы начали обрываться, один за другим, как ветви, отламывающиеся от дерева. Каждое движение бабушки вызывало боль в груди, хотя ничего не болело физически. Это была не боль, а страх, страх потерять себя.

Я была беспомощной. И даже волосы, которые раньше были частью меня, становились орудием этой реальности, её законом, её ужасом.

Мои глаза наполнились слезами, но я не могла остановить бабушку. Я просто стояла там, под туманным взглядом этой тени, и пыталась не потерять остатки себя в этом сером кошмаре. Но волосы я потеряла… все…

На голове была странно пусто, и…

________________________________

Я снова вынырнула из сна, потому что кто-то трепал меня по плечу. Ласково, нежно. Наверное, я опять металась или даже кричала.

Мне бросились в глаза седые волосы. Не просто седые пряди, какие бывают у уставших от жизни людей, а густая, почти белая шевелюра, аккуратно зачёсанная назад. Невысокий врач держался с такой уверенностью, что казался выше, чем был. Белый халат сидел на нём безупречно, подчёркивая прямую осанку. Руки — сильные, но не грубые, скорее, точные, будто привыкли не только осматривать пациентов, но и что-то создавать, беречь.

Когда он заговорил, его голос оказался спокойным, замедленным, не строгим, но твёрдым. Этот человек привык, чтобы его слушали.

— Вы волшебница, — сказал он, глядя прямо на меня.

Я вздрогнула. Не от его слов, а от того, как он их произнёс. Не с насмешкой, не с сомнением. Он говорил так, словно знал.

Я в первый раз видела этого доктора. Он пришёл к бабушке, которая лежала со мной в палате.

Нас здесь осталось двое. Уже прошла неделя с моего перевода из реанимации. Зину выписали первой, затем Клаву. И я, жительница другого мира, реальности или, может, даже галактики, выдохнула с облегчением.

У меня слишком много сил уходило, чтобы не ненавидеть этот мир. Но в такой компании, после всего, что я пережила, это давалось с невероятным трудом. Эти две склочные тётки были как гнетущий груз, который мне приходилось тащить на себе каждый день. Но когда они физически поправились (конечно, этого нельзя было сказать об их внутренних болезнях — такое лечится лишь суровыми испытаниями и то не всегда, чаще в следующей жизни), то мне стало легче.

Почти иссякнувший после стольких бедствий источник любви удалось сохранить, расчистить, и он сначала слабо, а потом всё сильнее, забил. Я уже не чувствовала себя настолько пустой. И, конечно, пошла на поправку. Силы возвращались на глазах, и я их направила за уход за бабушкой, с которой лежала.

Она притягивала моё внимание с первого дня здесь. Ещё не совсем старая, но будто прозрачная. Она была какой-то истончённой и изнурённой. Её кормили с ложечки. Она не вступала в общий разговор, а только часто вздыхала. Зина и Галка не обращали на неё внимания, будто та была мебелью. А мне хотелось помочь. Казалось, что ей также плохо, как мне, а, может, даже хуже. И если я не могу помочь себе, Дию, то, может, я хоть смогу вытащить её?. А зачем иначе жить, если не для того, чтобы помогать другим? Тогда в моём сердце затеплилась любовь, и мне стало легче.

К бабушке, как и ко мне, никто не ходил, кроме медсестёр и врачей. Она не разговаривала, не вставала. Высохшая, сморщенная, будто осенний лист после долгой засухи – стоит дотронуться, и рассыплется в прах. Только тихое, прерывистое дыхание подтверждало: ещё жива.

А я? Я жива?

Иногда казалось, что нет. Что после всего я тоже лишь высохший лист, зависший в воздухе, замерший в ожидании порыва ветра, который унесёт его прочь. Но этот порыв не приходил. Я была здесь. И я ещё могла любить. Силы возвращались ко мне, медленно и неспешно, но я чувствовала, как наполняюсь изнутри.

А, значит, могла отдавать больше этой бабушке. Она не была мне никем – как и все в этом мире. Но разве любовь требует объяснений? Чем сильнее бился источник любви, тем больше ведьмам моего мира требовалось отдавать. Иначе – он пересохнет, ведь любовь не может быть запертой.

Именно эта любовь ведьм четырёх стихий дарила жизнь всей планете. Мы спасали нашу землю, сколько могли. Мы питали её, наполняли магией. Даже драконы знали об этом и боялись нас трогать. До тех пор, пока не пришёл Астиан.

Я резко оборвала эту мысль. Прошлое – яд. Его можно коснуться, но нельзя позволять проникать внутрь. Любовь живёт в настоящем. Не в прошлом — там лишь её отголоски. Ни в будущем — там то, что ещё не случилось. А жизнь... она именно тут. Только здесь любовь можно взрастить и преумножить.
Без этой науки, которая пропитывала каждую клеточку моего тела, я бы, наверное, наложила на себя руки — ведь так проще. Но день ото дня становилось чуть менее тошно и горько. А когда я смогла вставать, то спасением для меня стала эта бабушка, ведь у меня был кто-то, на кого я могла направить свою любовь.

Я ухаживала за бабушкой, держала её за руку, говорила мысленно, хотя она вряд ли слышала. Но её губы начали дрожать. Потом шевелиться. Потом – чуть слышно шептать в ответ. А однажды, когда я помогала ей пить, она вдруг посмотрела прямо на меня, и в её поблёкших глазах вспыхнула искра. Искра жизни.

Я улыбнулась. И в этот миг мне показалось, что источник любви, почти иссякший после всех бедствий, снова струится во мне с такой же силой, как раньше.

А врачи изумлялись. Второй день они ходили один за другим, проверяли, переговаривались между собой, будто не могли поверить. И вот сегодня пришёл ещё один — совсем седой, лицо в морщинах, словно карта прожитых лет, а глаза тёплые, внимательные, добрые.

И он сказал:

— Вы волшебница, — вытаскивая меня из сна, где я проваливалась в другую реальность.

В груди вспыхнуло. Хотелось рассмеяться, заплакать, обнять этого милого человека и закричать: «Да! Вы первый, кто в этом мире видит магию!» А ещё хотелось поправить его: «Я ведьма, а не волшебница!» — но говорить я не могла.

Я только кивнула, расплываясь в улыбке.

А потом рядом раздался голос, слабый, но уверенный:

— Да, Ясна, у нас волшебница!

Это говорила Вера Андреевна. Так звали эту бабушку, списанную врачами со счетов. Она в отличие от меня могла говорить.

После этих слов мне стало так легко, будто внутри разлился свет. Я вскочила с койки и закружилась, чувствуя, как в венах пульсирует жизнь. Но тело ещё было слабым, и комната вдруг закачалась, пол поплыл куда-то в сторону.

Меня удержала крепкая рука.

Я оказалась так близко к врачу, что увидела отражение палаты в его очках. И в тот миг встретилась с его глазами — синими, как вода в весеннем озере.

Глаза цветные! Я вижу цвет!

Мои мысли закружили меня в вихре надежды: «Может, здесь есть магия? Тогда я могу найти её. Мне лишь нужно выйти из больницы».

Перед уходом врач сунул мне в руку сложенный листок. Его голос прозвучал тихо, почти заговорщически:

— Если будет нужна помощь, звони.

Я только вымученно улыбнулась в ответ, сжимая бумажку. Звони? Куда? Кому? Я даже не знала, что на ней написано.

Когда он ушёл, я развернула её. В глазах замелькали странные закорючки, смысл которых ускользал. Что значит этот набор символов? Этот мир жил по другим законам. Мне приходилось учиться всему заново.

Благо, Вера Андреевна любила поговорить. Она болтала без умолку — порой о важном, чаще о пустяках, но я ловила каждое слово. Я училась понимать этот чуждую мне реальность, впитывала, как губка, каждую мелочь.

Здесь я возникла из ниоткуда. Даже специальные люди — полицейские — не могли найти моих корней. Конечно, ведь они остались там, в мире, расположенном очень далеко отсюда.

Но у меня была бумажка. Документ.

Я изучила его вдоль и поперёк. Обычный кусок бумаги с какими-то печатями, непонятными цифрами. Но что удивительно — там было моё имя. Ясна. Это мне рассказала Вера Андреевна, и я выучила наизусть эти четыре символа, которые здесь говорили, как меня зовут.

Но я понимала… Неужели при перемещении выдают документы?

Этот вопрос терзал меня сильнее всего. Но спросить я не могла. Мысли здесь не читали. Для этого мира я была неполноценной. Искалеченной. Инвалидом — так они называли тех, кто не мог делать что-то из необходимого набора функций.

Меня даже пытались записать в умственно отсталые.

— Да не дура она, — горячилась Вера Андреевна. — Я же вижу, что всё понимает! Только писать не может… Почему? Может, и не умеет…

Я лишь печально вздыхала. Как объяснить, что это просто проклятие?

— И почему ты кричишь ночами? — продолжала бабушка. — Так надрывно… будто рушится мир…

Мой уже разрушен. Я не смогла помочь ему.

А что могу дать этому? Когда я никто. Мне наоборот нужно получить. И дом, и деньги. Последние ходили и на наших землях среди людей. Нам же они были не нужны. Ведьм кормила, поила, одевала земля. Наши платья ткались из стихий — их можно было сменить одной мыслью. Они не занимали места, не пачкались, не рвались. Они были частью нас. Еда тоже была даром земли. Пока ведьма помнила, что она наша мать, пока её сердце не закрывалось для любви, голод ей не грозил.

А здесь?

Пришлось признать очевидное.

Земля больше меня не кормила.

Не было её рядом, живой, тёплой, дышащей. Только стены. Холодные, безликие, мёртвые. А есть хотелось.

К здешней еде я так и не смогла привыкнуть. Безжизненная. Безвкусная. Её носили по палатам люди тоже без капельки любви внутри. У нас такое состояние требовало исцеления, считалось болезнью. И если в человеке иссякала любовь, то ведьмы приходили на помощь.

Я резко тряхнула головой. Не время вспоминать. Рядом тихо дышала Вера Андреевна. Она уснула. А я лежала с широко открытыми глазами, пытаясь осознать неизбежное.

Неужели, я здесь не смогу жить свободной, как в своём мире? Неужели, я стала человеком? Ограниченным вопросами пропитания, могущим замёрзнуть и умереть от голода, холода и болезней.

Приходилось признать, что, скорее всего, так и есть. А это значило, что у меня куча проблем.

И вопросы, которые требовали первоочерёдного решения, — это где жить и как зарабатывать. Честно говоря, мне уже осточертело в этих палатах. Пока меня держали здесь только потому, что не знали, куда деть дальше, но я чувствовала, что скоро меня выдворят, ведь я уже здорова.

Но будет ли другое место лучше?

«Нет разлуки там, где две души связаны вечностью».

(Откровения властелинов Завесы)

— Всё говорите при мне! — потребовала Вера Андреевна, увидев консилиум у моей кровати. Она даже пересела поближе и вид имела такой решительный и почти здоровый, будто не было этих изнурительных месяцев болезни.

А я приходила в себя после очередного сна. Из тьмы страшных видений меня вырвал утренний визит врачей. Я видела гибнущие миры, людей, драконов, чувствовала пучины ненависти, и меня саму пожирала тьма.

— Почему это? — не дружелюбно буркнула одна из медсестёр Вере Андреевне.

— Потому что я за неё. И если надо оформлю опеку. У меня есть связи!

Я слушала и думала, что у меня связи нет: ни с мужем, ни с землёй. Так трудно без этого...

Один из врачей усмехнулся:

— Не только её придётся тогда брать.

Вера Андреевна упёрла руки в бока:

—А кого ещё? Вас что ли? — бросила она с вызовом.

— Зачем меня? — тот пожал плечами. — Её приплод. Она беременна. Аборт делать ещё не поздно. Навряд ли, ребёнок после всего того, что ей пришлось пережить, будет здоровым.

Моё сознание поплыло. Палата расплылась перед глазами, а я проваливалась в черноту…

________________________________

— О, Дий! — бросилась к мужу.

Он подхватил меня на руки и закружил.

— Дий! Я беременна!

Он широко улыбался, а я теребила его волосы, гладила бороду. Дий усадил меня на колени и бережно поддерживал огромными ручищами. Эти руки могли быть жестоки, могли убивать, но я от них знала только ласку. Сейчас я плакала, а грубые ладони отирали мне слёзы.

— Мы так мечтали об этом!

— Да, Земля не посылала нам дитя столько лет, — Дий не сдержал вздох.

— Но как я буду без тебя?

— Я у тебя всегда здесь, — он прижал руку к моему сердцу.

— Но как я расскажу о тебе? Они забрали у меня голос.

— Она поймёт. Просто думай обо мне.

— Она?

— Да, у нас будет дочь.

— Я назову её Чернокрылой!
Я увидела слезу, которая покатилась по истерзанной ветром и солнцем щеке мужа, заглянула в его коричневые с золотом глаза:

— Ты жив?

— Я умру, как только ты забудешь меня.

— Я не забуууудууууу...

________________________________

Я пыталась ухватиться за мужа, но его отрывали от меня, куда-то тянули. И я не удержалась в объятиях любимого.

— Пришла в себя, — выдохнул кто-то.

— И как ей рожать? — зазвучал недовольный женский голос.

Со слухом возвращалось и зрение. Я увидела Веру Андреевну:

— Милочка, ребёнка мы им не отдадим.

Меня охватила благодарность. Я приподнялась и сжала руку бабушки, оставшись безмолвной. Но Вера Андреевна прекрасно меня поняла:

— Разве не видите, что она «спасибо» говорит? И что хочет этого ребёнка?

В сознание ворвался строгий мужской голос:

— Как она подпишет, что претензий к нам не имеет?

Вера Андреевна отмахнулась:

— А как она вам их предъявит?! Давайте я подпишу. И выписывайте нас. Хватит — належались!

Всё вокруг завертелось, а я пропадала в закоулках своей памяти, вспоминая его.

Дия. Моего Дия.

Он нравился мне любым.

И великолепным чёрным драконом с красными глазами. Иногда он лежал спокойно, жмурясь от яркого солнца, а его чешуя переливалась в солнечных лучах. В такие моменты он производил впечатление доброго мурчащего кота. Казалось, он не может никого обидеть. Но какой-то шум или звук мигом пробуждал его от кажущегося глубокого сна. Мощное тело напрягалось моментально, а в воздухе раздавался тихий гул, когда он расправлял свои огромные крылья, которые сразу же создавали ауру магии и силы. Сначала Дий слегка приподнимал их, словно проверяя ветер, а затем, с мощным взрывом энергии, распахивал во всю ширь. Ветер шумел, поднимая облака пыли вокруг. Крылья, словно паруса, заполнялись воздухом, а тело дракона наполнялось силой. Одним мощным толчком лап он отталкивался от земли и в тот же миг поднимался в воздух. Он взмывал вверх, оставляя за собой чёрный шлейф. Я часто смотрела ему вслед, ощущая, как я становлюсь малюсенькой точкой, которую он не видит, но я всегда знала, что он чувствует меня и всегда знает, где я нахожусь и что со мной. А сейчас чувствует?

Любила я его и резким мощным человеком, который знал, чего хочет и шёл к своей цели. Этой целью с первой нашей встречи стала я, и ему было плевать, что ведьмы не создают семьи с драконами. Они вообще не создают семей. Их рождает Земля и уходят они в Землю, когда приходит время — без потомства, которое можно считать своим. Ведьмы — это часть родившей нас Земли, поэтому всё рождённое ею тоже было нашей частичкой. Мы связывали воедино пространство и время. И никогда не думали о простых человеческих отношениях. Зачем? Если ветер — наш наречённый супруг. И океан, и горы, и каждое дерево по отдельности, и все вместе. Упихнуть себя в рамки того, что люди называли семьей?! Два человека живут за стенами. Зачем это любой ведьме? Зачем мне? Мы понимали эту любовь людей, которые не могли пока любить весь мир. Но сами любили весь мир и не могли упихнуть себя в рамки любви к одному человеку.

Когда же всё изменилось? Я лежала и смотрела в потолок — вокруг бежала жизнь другого мира, а я проваливалась в прошлое.

Конечно, я помню момент, который всё перевернул с ног на голову. Когда изменилась я, впустив в сердце ненависть. Астиана, красного дракона, выдворили из другого мира, не справившись с его злобой. Отправили в наш. О, он здесь развернулся. Однажды ему стало мало городов людей. Он замахнулся на святое — на природные богатства планеты, потому что ему казалось, что ведьмы сильнее, и он решил уничтожить нас. Под его бушевавшее пламя попал мой лес — всё то, что для меня всю жизнь было домом, всех тех, кого я считала семьёй. Крик боли разорвал выжженное пространство.

Все погибли, а я почему-то выжила.

Я познала тьму и не хотела погружаться в неё вновь. Это не просто страшно, это такая невероятная, невыносимая пустота…

Дий полюбил меня раньше этих событий и часто приходил в лес, где я бесконечно отказывала ему. Там он меня и нашёл после содеянного Астианом. Забрал оттуда и вдохнул жизнь своей любовью.

Тогда я поняла, как это любить единственного человека. Когда больше ничего не осталось, можно любить одного. Главное, любить! В этой любви я черпала силу, но нашла в себе мужество не мстить, ибо месть разрушает ведьм. Зато я помогала мужу — благо, он хотел того же, что и я. И эта цель стала нашей общей. Он черпал свои силы в ненависти, я — в любви. Даже сейчас... когда у меня опять отняли всё.

Так казалось, ещё пару дней назад. Но теперь я жду ребёнка! Его дочь со мной, внутри меня. И я сделаю то, что не делала ни одна ведьма до меня — рожу, как человек.

Но почему боги не давали нам дитя, когда мы были вместе?

Я тряхнула головой, прогоняя ненужные вопросы. Мне есть, кого любить, есть, кого помнить, а значит, есть, ради чего жить.

«В тёмные времена даже малейшая искра способна зажечь пламя перемен».

(заповеди храма Солнца)

________________________________

Я не хочу. Я не хочу, но пламя рвётся из моих рук, облизывает пальцы, обвивает запястья, как голодный зверь. Оно просит ещё. Оно требует. Я касаюсь стены — огонь жадно пожирает её, разнося по воздуху запах гари. Люди бегут, кричат. Я слышу их голоса, но не могу разобрать слов — они утопают в рёве огня.

Я пытаюсь спрятать руки, но они — факелы. Сжимаю кулаки, но жар прорывается сквозь кожу, прожигает меня изнутри. Мои ноги пылают, волосы вспыхивают, превращая меня в живую огненную статую. Ветер несёт искры, и город вокруг меня рушится, подчиняясь огненной воле.

Я кричу, но из горла вырывается только пламя.

________________________________

Сегодня во сне я видела пламя безумия. Оно бесновалось, но не снаружи меня. Я была этим огнём, я была помешанной. И я не понимала, что страшнее — этот сон или те, что были до. В тех я была жертвой, всегда в борьбе. Кто-то меня ловил, хотел сломить, вырвать сердце. Но в этом я сама стала той, кто разрушает, той, кто не может себя контролировать. Что я могу сделать сама? Неужели могу до такого дойти? Если от других убежать можно, то от себя… никуда не денешься. Что делать, если я сама стану угрозой? А что если… я уже угроза?..

— Ясна, — ко мне подсела Вера Андреевна, — пора вставать. Да, ты опять видела страшный сон. Но это не реальность, а в реальности нам пора собираться.

Я как в тумане смотрела на неё, пытаясь сосредоточиться, но не могла стереть ощущения огня, бушевавшего внутри меня. Это было не пламя, которое можно погасить, не огонь созидания, а то, от чего теряешь контроль, то, что захватывает целиком.

Вера Андреевна поняла, что я не понимаю её. Подтянула меня за локоть, помогая встать.

— Всё будет хорошо, милочка! Верь мне. Любой страшный сон заканчивается.

А Вера Андреевна уже говорила мне, что нужно сделать. Я, как могла, помогала ей. Это «как могла» означало, что я смотрела на бабушку глазами преданной собаки и выполняла всё, что она мне говорила для доказательств. Старушка оказалась бойкой. Рано её списали со счетов. Ей ещё восьмидесяти не было, только семьдесят девять. И попала она в больницу из-за сердечного приступа после её увольнения из школы, где она проработала всю жизнь. Её детьми были ученики, своими она так и не обзавелась, поэтому, когда её уволили, то она решила, что не нужна этому миру.

С приходом в её жизнь меня всё изменилось. Вера Андреевна поняла, что умирать ей рано — ещё внучку на ноги ставить, правнучку нянчить. Да-да, она меня записала во внучки и относилась ко мне, как к родной — учила всему, будто маленькую. А я впитывала, как губка — мне в этом мире предстояло жить, а, значит, самое то — узнавать нравы местных.

Удивительно, но в общении с Верой Андреевной совершенно не мешало моё молчание. Учительница, которая посвятила профессии всю свою жизнь, не могла стать бывшей. И ей было самое то, когда на неё смотрели, молча — значит, хотят слушать, значит, интересно! И она говорила, практически не останавливаясь. А мне было, действительно, интересно. Вера Андреевна стала кладезем информации и подарком судьбы для молчащей молодой женщины, то есть меня.

Бабуля без проблем подняла свои связи — всё-таки она выпестовала множество учеников, и дети её искренне любили за справедливость, умение изложить простыми словами сложное и доброту. Просить что-то для себя она бы никогда не стала — не позволяла гордость, а вот ради других Вера Андреевна не останавливалась ни перед чем, если считала, что так будет правильно. С несправедливостью же она боролась нещадно всегда и везде.

Поэтому сейчас она боролась за меня и моего ребёнка, считая, что несправедливо запихивать нас в места, напоминающие места лишения свободы, где не будет нормальной жизни, где от будущего нечего ждать милостей и где мечтают о смерти.

Конечно, новая миссия Веры Андреевны увенчалась успехом. Пара высокопоставленных лиц приняли живое участие в этом деле.

И, о, цветущая земля, первого февраля двери больницы распахнулись, и я впервые за долгих три месяца вдохнула свежий воздух. Голова закружилась, меня покачнуло, но Вера Андреевна была рядом и удержала меня за локоть:

— Да-да, Ясна, милочка, я тебя прекрасно понимаю. В таких условиях здоровый заболеет. Какая же духота у них, а окна строжайше открывать запрещено. Я бы навела порядок, конечно, но была занята другим, — она лучезарно улыбнулась. — Тобой!

И я, приходя в себя, улыбнулась в ответ. Как же холодно! Будто выключили солнце — я посмотрела в небо. Нет, горит. Но почему тогда? Не зря меня одевала Вера Андреевна, а я ещё пыталась спорить, желая наконец-то надеть свою одежду. Мне вернули нехитрые пожитки, с которыми я поступила в больницу. Зелёное платье сейчас казалось серым, изорванное и грязное, но такое родное, последняя ниточка, связующая с моим миром. Как же я хотела надеть его! Ведь оно сплетено магией Древнего леса Слов Любви. Но Вера Андреевна не дала:

— Ясна, милочка, на дворе зима! Я удивляюсь, как ты в нём в конце октября ходила. Тебя выставили из дома почти голой, — это был не вопрос, утверждение.

И я понурилась: так и было, меня выставили из дома. В общем, вместо любимого платья на меня надевали и надевали. Вера Андреевна ещё описывала каждую деталь туалета:

— Колготы с шерстью. Рейтузы — обязательно. Водолазку. Свитер. Носки потеплее. Шапку, пуховик, шарф, валенки.

Я чувствовала себя капустой. Стало тяжело двигаться, а ещё было нестерпимо жарко:

— Придёт лето — пощеголяешь в легких платьицах, а пока слушай меня! — палец учительницы взлетал вверх, и она смотрела строгим взглядом, но внутри глаз скакали добринки.

Я смирилась и отдалась на волю такой милой старушки. Сначала я помогла ей, а теперь мне помогала она, как умела, но в этом же чувствовалась такая сила любви.

Как же я обрадовалась упрямству бабули — на улице было дико холодно. Даже во всех этих одеяниях мороз пробирался под кожу. Я тут же задрожала — ведь у нас в мире не было зимы.

О зимней поре я узнала от Веры Андреевны, но всё равно не могла поверить, хоть и видела снег из окна. Но чтобы было настолько холодно! И деревья все голые, и травы нет, будто и здесь драконы постарались. Какие-то белые драконы, но такие же смертельные для всего живого, как и у нас.

— Скоро весна, милочка, — Вера Андреевна вела меня. — Вспомнишь, как тут красиво.

Бабуля думала, что я частично потеряла память, но была уверена, что в домашней обстановке всё легко поправимо. Она научит меня! И писать, и читать, и ребёнка воспитывать.

Всю эту информацию Вера Андреевна транслировала мне, будто радиоприёмник. Мы уже ехали в такси. А я сжимала в руках сумку. Про неё вспомнили перед выпиской, когда мы уже почти стояли в дверях. Там был паспорт с указанием, что я Ясна Олеговна Ведьмакова. Паспорт берегли, а остальное посчитали ненужным мусором. Но бросились искать, вручили мне.

Я теребила сумку. Она была из моего мира. Совсем моя, не как паспорт. Я уже и не помнила, что там лежало. Духа не хватало заглянуть. Я старалась отбросить несбыточные надежды, пореже вспоминать свой мир. Мне нужно растить дочь!

Но открыла. Сердце сжалось. Там лежал камушек. Мелкий, с острыми гранями, и я сразу узнала его — это был камень с горы Влекомая Небом.

А ещё… ещё… я почти ощутила присутствие рядом Дия, когда коснулась переплетённой верёвочки, состоявшей из двух нитей — чёрной и красной. Я снова вижу цвет в этом сером мире! Мои пальцы замерли, не решаясь взять верёвочку. Это же послание Дия. Но я не смогла открыть его… оно запечатано магией. По спине поднимался холодок, а всю меня заполнило опустошение. Я не могу прочесть послание Дия! Что он хотел сказать мне?

Я прижала к груди эту верёвочку и посмотрела потерянным взглядом на Веру Андреевну. Я опять потерялась.

Как здесь вернуть магию?! Да, ещё и срочно!

«Лишь освободившись от чужих взглядом, можно увидеть себя настоящего».

(Записи вольных Странников)

________________________________

Я лечу. Ветер поднимает меня всё выше, кружа в безумном танце. Я не чувствую земли, я — часть вихря, я — воздух.

Но он больше мне не подчиняется.

Вихрь бросает меня в дома, ломает крыши, уносит деревья. Я слышу крики людей, но не вижу их лиц — они исчезают в клубящейся пыли. Меня несёт вперёд, и я не могу остановиться. Меня больше нет. Есть только поток.

Я пытаюсь зацепиться за край крыши, но руки растворяются в ветре. Я забываю, кем была. У меня нет имени, нет тела, нет прошлого.

Я — всего лишь буря.

________________________________

Когда же закончатся эти сны?! Сегодня я видела шторм. Он лавиной хаоса накрывал всё в округе и стирал с лица земли. Я стирала…

Я мотнула головой и всмотрелась в зеркало. Да уж — этого «счастья» я была лишена столько времени. Но здесь люди смотрятся в эти штуки постоянно!

В наших краях мы смотрели друг другу в глаза, в небо, по сторонам и свою красоту ощущали в этих отражениях. Всё страшно вокруг — значит, и внутри такая же чернота.

Что же с нами случилось, что в жизнь вошли драконы?! Что мы допустили внутрь, что они налетели на нашу планету, как страшная зараза? Что стремились отразить нам?

Опять пришлось отбрасывать лишние мысли. Так я не сделаю никакого вывода о том, как выгляжу по сравнению с обитателями этого мира, а ведь именно за этим я встала к зеркалу.

Ну, ладно, что чёрно-белая. Бывает. Фигура нормальная. Баба Вера, как она попросила её называть, говорит, что я красавица. Да уж. У нас красота в связях с миром — их видят ведьмы. Чем больше связей, тем красивее. А тут... в зеркале только я. Ни одной ниточки не тянется в мир. Может, я просто не вижу, ведь магия сейчас мне недоступна.

Нужно научиться смотреть на внешность, в ней искать красоту. Будто знакомлюсь с собой заново. Никогда так на себя не смотрела.

Я вздохнула, наверное, в сотый раз, пытаясь сосредоточиться и оценить свой образ с точки зрения информации от Веры Андреевны. О, опять так назвала бабушку по привычке! Хорошо, она не слышит, а то стала бы отчитывать. Не по злому, злости в ней совсем нет, а так мило и по-доброму, но слова-то она терять зря будет. Хотя... здесь слова совсем не ценятся. Бросаются ими, будто мусором.

Ой, опять отвлеклась. Перехожу к внешности. Что вижу?

Волосы ниспадают, достают почти до пояса. Короткие! Это в больнице виноваты — не думали, что выживу, хотели налысо побрить, чтобы легче мыть было, но пожилая врач не дала. И на том спасибо. Обычно у меня волосы в два раза мой рост превышают. И, конечно, они были зелёными. И сейчас таковыми остались, если верить бабе Вере. Только не вижу я цвета, эх, не вижу. Раньше они переливались всеми оттенками травяного — от мягкого, приглушенного зелёного до ярких, сочных бликов. И казались живыми, словно струящиеся водоросли в глубоком лесном озере. Густые и шелковистые, они рассыпались по моим плечам. А сейчас что?! Тошно глядеть. Стали более жидкими и не блестят вовсе.

— Это от того, что красишь! — не раз меня убеждала баба Вера, будто читая мои мысли. — Нельзя тебе уже, малыша береги. И что за цвет выбрала? Зелёный! Как у кикиморы!

Конечно, мне она тут же поведала, кто такая кикимора. Я обрадовалась — ведьма, в болоте живущая. Здесь про ведьм здесь знали! И совершенно не боялись их. Фух, хоть какое-то облегчение. Но почему тогда всё такое немагическое? Бесцветное?

Так, смотрю дальше.

Черты лица тонкие и изящные, опять баба Вера сказала, а еще добавила, будто высеченные из мрамора искусным скульптором. Я посмотрела книги — ничуть не похожа я ни на камень, ни на то, что скульптуры делают. Но, может, всё это потому, что я не так вижу, как жители этих земель.

Так присмотрюсь дальше — высокие скулы, изящный изгиб бровей, чувственные губы — всё это создавало образ поистине прекрасной лесной нимфы. Опять слова бабы Веры! Не вижу, но радуюсь, что и про нимф здесь знают. Найду я тут магию, обязательно найду!

Вот с фигурой согласна — стройна я и грациозна, не то, что тётки в больнице. А платье-то какое приятное! Лёгкое, ткань так и струится. Подчёркивает мои изгибы. Вот бы меня Дий увидел.

Я до крови прикусила губу, запрещая себе вспоминать его.

Баба Вера — моя спасительница, добрый ангел. Она меня и к себе в дом взяла, и это платье купила, и кормит, и поит, и всему учит, будто маленькую.

Так-так, снова мысли понесли. Я ещё глаза не рассмотрела. Дий всегда говорил, что они его поражают глубиной и чистотой зелёного цвета, сравнивал их с двумя изумрудами, излучающими мягкое, завораживающее сияние. Часто повторял, что в них таится загадочность и сила, будто сама Природа вложила в меня частицу древней магии. Так и есть. Только сейчас не видать всего этого. Я немного расстроилась, подвинулась ближе к зеркалу. «Где же моя магия?» — хотелось закричать во весь голос. Я вздрогнула, всмотрелась.

Зелёная искорка! Маленькая, но есть! Неужели?! Во мне осталась магия? Я чуть ли не целовалась с зеркалом, пытаясь удостовериться. А потом увидела волос. Он тоже был зелёным, у самой макушки. Вот, почему я не замечала его раньше!

Я уже обнимала зеркало и пританцовывала от радости. Есть здесь магия! Не лишилась я её полностью! Вспомнились голубые глаза врача, чёрно-красное послание Дия.

— Что ты прилипла к зеркалу, милочка! Никак не налюбуешься?! То тебя к зеркалу не заманишь, то не оттащишь. А важна мера! — баба Вера подняла вверх палец, весь испещрённый морщинами.

Я не удержалась и подлетела к ней, закружившись с ней по комнате. Ещё хотелось петь, но не всё сразу! А потом крепко обняла бабушку и чмокнула в щёку. Голос той тут же стал строгим:

— Хватит этих телячьих нежностей! У нас дел много!

Ох, не привыкла она к ласкам. Не привыкла. Но я её научу! Ещё сама меня обнимать будет, а не только хлопать по плечу и гладить по голове. Странные, конечно, здесь нравы, но ничего — привыкать не стану! Буду переучивать!

Тогда ничто не омрачило моей радости. Но, если бы я знала, к чему приведёт меня пробуждение магии в этом мире, то… бросилась бы из окна вниз, чтобы закончить всё это, даже не начав.

«Чтобы понять мир, нужно охладить ум и увидеть вещи такими, какие они есть».

(кодекс северных Льдов)

________________________________

Тишина. Она давит, душит.

Я иду по белому миру, где нет ни солнца, ни тени. Под ногами хрустит лёд, но звук быстро гаснет, поглощённый пустотой. Люди вокруг — прозрачные статуи. Я узнаю их лица: баба Вера, врач, случайные прохожие. Но их глаза — безжизненные, словно выколотые.

Я трогаю их. Они рассыпаются в пыль.

Я хочу заплакать, но слёзы застывают на щеках. Я открываю рот, чтобы закричать, но голос замерзает в гортани, превращаясь в ледяные осколки. Я зажимаю голову руками — мысли режут сознание, острые, как сосульки. Они бьют в череп, пробивают его насквозь.

Мир сжимается. Тишина становится плотной, как ледяная глыба. Я не дышу. Я больше не существую. Лёд существует, а я… нет.

________________________________

Я проснулась вся дрожа. В комнате было невыносимо холодно. На самом деле холодно. Я что? Оставила вчера окно открытым слишком сильно? А ночью был мороз? Но будто замёрзло всё внутри. Я стала льдом — равнодушным, холодным, убивающим.

А ведь я жива! Я вскочила с кровати и закружилась по комнате, доказывая себе, что я даже не больна. Во мне не осталось почти ничего от того безжизненного создания, каким я была в больнице.

Любовь к жизни возвращает лучше всяких лекарств. А ещё дочка! Она растёт внутри. Я чувствую каждое её изменение, разговариваю с ней. Я знаю, она меня слышит даже безмолвной. Уже пятый месяц пошёл. Здесь беременность месяцами меряют — девять месяцев и рожаешь, а не когда ребёнок готов и хочет родиться. Говорю же, всё так странно. Откуда они знают, что ребёнок хочет родиться через девять месяцев? Его спрашивают? И, неужели, такое бывает, чтобы все дети хотели появиться в одно время?

Меня поставили на учёт в более маленькую версию больницы, и теперь Вера Андреевна водила меня к врачу, как ребёнка. Там меня осматривают, меряют и говорят, что всё в порядке. Я, конечно, сама это чувствую, но откуда посторонние люди знают? Но ещё более странно, что в баночку нужно писать, и эти баночки носить сюда. Они ставятся на столик, где таких много. Я однажды остановилась и смотрела, что будет дальше. Когда места не осталось, то пришла женщина и всё забрала. Оказывается, содержимое изучают и делают выводы о моём самочувствии! Поверить не могу, что это надёжнее, чем заглянуть человеку в глаза, взять его за руку, положить ладони на голову…

Я даже подумала, что хорошо, что я говорить не могу, потому что я бы здесь наговорила! Такого! Что меня бы мигом в психушку запихнули. Баба Вера мне многое о психушках рассказывала, когда в больнице раздумывали, куда меня деть.

Но я смотрю на всё это и думаю, может, как раз там нормальные люди?! И с магией там же? Если их здесь нет, среди «нормальных» людей — тех, которым я ношу эти баночки.

Я иногда перед Верой Андреевной поднимаю две руки вверх, показывая, что сдаюсь и принимаю правила игры этого мира. Но удивляться не перестаю. И волосы «красить» в зелёный. Баба Вера не понимает, когда я это проворачиваю, и ругает меня постоянно.

— Ты опять в окно глядишь! — это баба Вера ко мне пожаловала в своём любимом платье. Она говорит, что оно у неё не одно, но этого я не вижу. Крой у всех совершенно одинаковый, а то, что цвета различаются, это уже не ко мне.

Я оглянулась и развела руками. Да, я задумалась и вместо того, чтобы учиться, опять улетела в свои мысли. Но когда мне думать?

В этом мире жизнь меряется сутками. Это время, выделенное тебе для жизни. В сутках двадцать четыре часа. Считаю дальше. Здесь энергию даёт не взаимодействие с живым миром, а сон. Я много сплю — часов десять. Баба Вера говорит, что из-за беременности — все женщины с ребёнком внутри больше спят. Итак, сколько осталось на жизнь? Четырнадцать часов. Горничных и прочего персонала у нас нет. Всё делаем сами. И помыть полы, и вытереть пыль, и многое другое по уборке — моя спасительница невероятно любит чистоту. Она любит, а убираюсь я. Я совсем не жалуюсь — я счастлива, что хоть чем-то могу ей отплатить, я же обязана ей всем. Просто считаю. В общем, если я приплюсую уборку и готовку, а тут едят три раза в день, да ещё обязательно не одно и то же. Ой, забыла про походы в магазин — это часть ритуала добычи пропитания. Так вот на всё это уходит часа три-четыре. Может, я не расторопная, а, может, дел слишком много. Уже осталось десять часов. Дальше включаю в свою жизнь занятия. Это обязательно! Это каждый день! Баба Вера меня читать уже научила, а теперь учит разным наукам — например, как всё устроено в этом мире. Писать она тоже пыталась научить, но… я рисую вместо этого. Драконов!

— Опять ты своих крылатых чудищ рисуешь! — строго стучит по столу баба Вера указкой. — А кто буквы будет писать?!

Но не пишутся эти буквы. Я бы сама была счастлива вывести хоть одну. Нет! Все! Тридцать три. И тогда я бы смогла рассказать, а ещё попросить о помощи, найти магов или ведьм. Столько всего я бы смогла, а тут сижу… и смотрю в окно.

— Ты опять не в учебник смотришь, горе ты моё луковое! — снова указка звякнула по столу. Я сижу здесь с ровной спиной, так положено, и перевожу взгляд в книгу. Вижу этот мир — он в учебнике на карте. Плоская небольшая страничка уместила целый мир. Но разве он такой? Вот материки, страны. Всё это мне рассказывает баба Вера, невероятно переживая, что я не могу отвечать — ей бы хотелось услышать мой голос, понять, что я всё поняла.

Да, я всё поняла. Особенно то, что вот этот листик не вместит в себя мир. А ещё то, что изучать этот мир — вот так, по бумажке, нелепо.

Но я же собираюсь работать, поэтому мне надо знать, как можно больше. Здесь всё это узнают не из общения, не из связей с миром, не из встреч, а из книг. Вот и сижу я с книгами, смотрю в них.

А общение?! Тоже странное. Люди, встречая друг друга, говорят не то, что думают.

— Как дела?

— Прекрасная погода нынче.

— А мне трудно: то мокро, то холодно.

— Да, я вчера сапоги промочила. Мигом домой и в тазик с горячей водой. Болеть в моём возрасте ни к чему.

— А новости последние видела?

Да, здесь есть такая штука, которая называется телевизор. И вот вместо общения с миром люди общаются с ним. Я щупала эту штуку, стучала по ней, осматривала со всех сторон — никто там внутри не сидит.

Но берёшь пульт, щёлкаешь кнопочкой и появляется изображение. Оказывается, там столько людей помещается! И все говорят, говорят, говорят. Ещё свою жизнь показывают, как они ругаются, мирятся и много чего ещё.

Но я, сколько ни смотрю с бабой Верой, ощущаю, что и там жизни нет, поэтому ухожу к окну и смотрю на небо. Я бы гуляла, как можно больше, но баба Вера меня одну пока не отпускает, волнуется. Вот я и сижу тут. Сейчас она меня не учит, а смотрит в телевизор, я же — на облака. Никак не пойму, почему ей кажется, что я бездельничаю, а она занимается важным делом?!