СИНЮШНИЦА (сборник рассказов)

(рассказ моей попутчицы)
Это случилось во время зимних каникул моего сына Вадика, ученика пятого класса.
Погостив в деревне у своей родни, мы собрались с ним обратно в поселок. А, несмотря на ударивший к утру мороз, за прошедшую ненастную ночь выпало столько снега, что рейсовый автобус так и не пришёл. Наверное, водитель испугался завязнуть по дороге. Хорошо, сосед одолжил мне сани с кобылой…
А тут ко мне подошёл дед Матвей и попросил отвезти своего внука Илью в наш поселок к его тётке. Сказал, что они с ней неделю назад договорились, она ждать будет; его же самого так радикулит скрутил, что он вряд ли осилит путь туда и обратно… Я согласилась, потому что всегда жалела Илью, этого психически неполноценного, больного детским церебральным параличом десятилетнего мальчишку (от которого, слышала, еще в роддоме отказались родители). Тяжело было видеть, как по утрам на скрюченных в разные стороны ножках, со страдальческой гримасой на лице (видимо, каждый шаг причинял ему боль) Илья добирался до нашей церквушки и, встав у её дверей, протягивал дедову потрёпанную шапку для подаяния…
Усадив его рядом с Вадиком, я дёрнула вожжи…
В начале нашего пути погода была прекрасная… Однако вскоре откуда ни возьмись налетел такой сильный ветер (и это при минусе тридцати градусов!), что невозможно стало взглянуть на дорогу: слезились глаза… Я принялась стегать лошадь кнутом, и та понеслась во всю прыть… И вдруг на крутом повороте сани повалились набок…
Пока я их подымала, выбилась из сил… Осмотрела ребят: кажется, не ушиблись… Вижу, у Вадика левая рука голая. Стала искать его варежку – да разве в таком глубоком снегу её найдешь?.. Минут через десять плюнула: надо было торопиться, поскольку дорогу (вернее, её чуть заметный след) почти замело, и мы запросто могли сбиться с пути и замёрзнуть в поле…
Я велела Вадику засунуть ладонь в рукав шубы, и мы поехали дальше… Но через некоторое время услышала хныканье сына: оказалось, из-за тряски и качки саней ему приходилось постоянно хвататься за их края, поэтому его голая рука почти всегда находилась на ледяном ветру…
Что было делать? Я в любой момент была готова отдать Вадику свою перчатку, однако не смогла бы на таком морозе обнажённой рукой держать вожжи…
Остановив лошадь, подсела к ребятам.
Илья смотрел на меня наивным до глупости взглядом; сын плакал, спрятав левую кисть в рукав шубы. Порывистый ветер пробирал меня уже до костей, каково же было сидевшему неподвижно Вадику! Поэтому медлить было нельзя!
Почувствовав, как гулко забилось сердце, я стянула с левой руки Ильи его варежку (тот даже не сопротивлялся) и быстро надела её на ладонь сына. Затем, запихав обнажённую кисть Ильи в рукав его дырявого пальтишки, села на своё место и ударила кобылу кнутом…
''Пускай я дрянь, - думала в пути, - но я никогда не допущу, чтобы мой сын страдал. И, уверена, на моём месте точно так же поступила бы каждая нормальная женщина…
В конце концов, как бы жалко ни было Илюшку, ему уже не стать полноценным человеком, а значит, пользы от него будет людям – как от козла молока!.. По большому счёту, эти убогие для общества – обуза! Не зря сейчас иные предлагают таких ''усыплять'' еще в материнской утробе.
А мой Вадик умница, ''хорошист''. И хотя я частенько заставляю сына делать уроки силой, кричу на него, - делаю это для его же пользы. Слава Богу, в последнее время он начал понимать, что, вместо того, чтобы ''тусоваться'' во дворе с мальчишками, нужно стремиться получить образование и хорошую профессию…''
… Примерно через час остановив лошадь у посёлка, я сняла с руки Вадима Илюшкину варежку и, закинув её далеко от дороги в снег, строго-настрого приказала сыну молчать о случившемся. Затем повернула еле плетущуюся от усталости кобылу в сторону больницы: Вадик всё-таки обморозил себе переносицу, да и руку Ильи надо было показать врачам: сама я боялась на неё даже взглянуть…
В стационаре обоих мальчиков поместили в одну двухместную палату…
В тот же день я сообщила тётке Ильи, Нине Анатольевне, что её племянник ''умудрился'' потерять по пути варежку и теперь доктор говорит, что два пальца на его руке напрочь отморожены и их придётся ампутировать… Та немедленно стала одеваться…
Войдя с ней в палату, мы увидели на столе несколько пирожных, пустую коробку из-под конфет и недопитую бутыль ''пепси-колы''. Вадик лежал лицом к стене и посапывал, а Илья смотрел на нас своим обычным младенческим взглядом. На его губах был шоколадный крем.
- Где деньги? – сразу подскочила к нему Нина Анатольевна. – Дед обещал с тобой прислать. А в пальто и штанах ничего нет!
И она принялась шарить по карманам его пижамы. Отыскав в них мелочь и несколько смятых десятирублёвых купюр, взвизгнула:
- Остальные прожрал?!
И дала своему племяннику такую оплеуху, что тот чуть не свалился с кровати. Я схватила Нину Анатольевну за руку. Трясясь от негодования, та направилась к выходу, но в дверях обернулась к Илье:
- Чтоб в моём доме твоего духа не было! Мне тебя кормить не на что!
А когда она вышла, Вадик тут же достал из своей тумбочки недоеденный эклер и стал уминать его с нескрываемым удовольствием.
- Откуда это? – в недоумении спросила я.
- Представляешь, ма, у него, - кивнул сын в сторону Ильи, - в той варежке ''пятисотка'' была… Тётка Нина всё равно бы эти деньги пропила, ты же её знаешь. Я и решил устроить нам с Илюшкой праздник живота. Только он, бестолочь, ничего не ест, даже котлеты за ужином не стал. Всё в какой-то пакетик складывает и под подушкой его прячет, как Плюшкин… А губы я ему пирожным намазал, когда тебя с его тёткой из окна увидел. Чтоб она ничего не заподозрила… Неплохо сообразил?
У меня перехватило дыхание, и я поспешила выйти на свежий воздух.
- Ты во дворе осторожней, - бросил мне вдогонку сын. – Там одноухий пёс бродит. Говорят, этот урод вчера сторожа за ляжку схватил…
Всю ночь я пролежала, глядя в потолок…
А утром во дворе больницы увидела Илью. 
Со стоном опустившись на колени, он примял возле себя снег и стал вытряхивать на него из целлофанового пакета кусочки пирожных и котлеты. И дрожащая от холода облезлая дворняга (на месте правого уха которой виднелась спекшаяся кровь), приблизившись к мальчишке, с жадностью принялась за угощение… А когда Илья погладил её по макушке, она несколько раз лизнула его в щёку...

Однажды осенним ненастным днем я увидел, как молодая женщина, выбежав из остановившегося троллейбуса и заторопившись в сторону железнодорожного вокзала, стала на ходу доставать зонт из пакета и оттуда что-то выпало. Другие пассажиры, видимо, тоже опаздывая на уже поданную к платформе электричку, не заметили случившегося. Я подошел и подобрал, как оказалось, кошелек, туго набитый долларами. Машинально положив находку в карман, вошел в троллейбус… А когда он тронулся, облегченно вздохнул.
- Конечно, - сказал дома супруге, - простую деваху я бы тут же догнал. Но ты бы видела ее модный причесон и шикарный костюм, да и баксы в таком количестве у работяг не водятся. Наверное, жена или любовница одного из ''прихватизаторов'', кои вдоль кольцевой дороги трехэтажные особняки себе понастроили, - в то время как мне, квалифицированному инженеру, даже гроши не выплачивают месяцами. А у нас, между прочим, и холодильник накрылся, и сыну зимой не в чем будет на улицу выйти; к тому же твоему отцу хороших лекарств купить не можем…
Дело в том, что в последнее время из-за преклонного возраста тестя у нас появилось с ним много хлопот: то, забыв выключить в ванной воду, он затопил соседей; то спалил на плите чайник, едва не устроив пожар… Словом, пришлось показать старика психиатру, и тот счел нужным на какое-то время поместить его в стационар, куда мы с супругой поочередно наведывались в выходные дни.
Как-то в начале декабря после одного такого посещения я собрался поговорить о здоровье тестя с его лечащим врачом. Но, подойдя к ординаторской, дверь которой была приоткрыта, увидел у него двух посетительниц – молодую в больничном халате и престарелую в стареньком пальтишке. Решив подождать окончания их разговора, я прислонился к стене и услышал голос пожилой женщины, поведавшей врачу примерно следующее:
- ''… отца с матерью у нее рак скосил, почти одного за другим, когда ей и десяти лет не было. Из родни только я осталась, взяла над ней опекунство.
До совершеннолетия у меня жила, потом в свой дом воротилась, и все одна-одинешенька. А тут Славка подвернулся. Охмурил ее; а как узнал, что она от него рожать собралась, тут же и утек, - сказывали, куда-то на Енисей… Танюшка горевала-горевала, да и говорит мне как-то:
- Я, тетя Варя, буду для моего ребеночка жить, и никого мне больше не надо.
В роддоме кесарево сечение делали, осложнение было. После доктор сказал, что больше она детей иметь не сможет; это, мол, ее первый и последний ребенок и потому его надо беречь…
Ох, и заботилась Таня о сынке! Каждую копеечку берегла, от себя отрывала. На вторую работу устроилась – туалеты за начальством мыть; вставала рано – не высыпалась…
Павлик был чудненький, словно ангелочек. Помню, когда принесла его крестить, он на иконы и свечки так глазки вылупил, будто диву давался… А когда подрос, все упрашивал мать водить его в церковь. Да оно и к лучшему: ребята, какие храмы посещают, не в пример своим ровесникам растут тихими и послушными.
Вот и Паша – в войну с мальчишками не играл; а когда дружки его собирались у соседей яблоки воровать, уходил домой или к Мурзику – котеночек у них беспризорный во дворе объявился – рыжий, озорной. Таня с Павликом ему возле куста акации еду оставляли. Он мордочку высунет, усиками пошевелит и давай наворачивать… А с Павлушей в догоняшки любил играть – спасу нет! Этот за ним, Мурзик на рябину, на самый верх, заберется; а как сообразит, что высоко, - от страха давай орать на весь двор! Паша лезет на дерево его спасать, мать ругается: мол, упадешь!
Летом, в Танин отпуск, приезжали ко мне. Вот где Павлику раздолье было – целыми днями по пойме бегал; нарвет, бывало, букет васильков и лютиков и матери принесет… А вечером мы втроем сидели на лавочке, лущили семечки да любовались закатом. Павлуша все интересовался: почему солнышко греет, кто на Луне живет?..
- Чай, вырастишь, ученым станешь, - говорю однажды ему.
- Нет, - отвечает, - учителем. Хочу научить ребят не ругаться матом…
Танечка прислонит его головку к своей груди и гладит…
До конца своих дней не перестану себя казнить, что позволила Степке на своем ''Урале'' их в город везти: автобус тогда не вышел, сломался, а ей утром на работу, - вот и удумали на грех…
Уж не знаю, кто там виноват был, только на повороте их мотоцикл в грузовик встречный и въехал… У Степана и Тани – ссадины, а Павлика с ее колен из люльки выбросило, да головой об асфальт… Привезли на ''скорой''; врачи его заштопали, но предупредили, что на головном мозге необходима более серьезная операция, какие делают только в столице и за большие деньги.
А где их взять лаборантке да по совместительству уборщице? Стала она мебель из дома таскать, с себя одежду поснимала, - получила гроши. Помчалась по подругам и знакомым – а у всех тоже дети, их кормить надо. Начальнику своему в ноги бросилась; уж не знаю, чего у них там было, только пришла она от него бледная, пачку мятых купюр на стол кинула… Да ведь и этого мало! Решилась я тогда и продала дом свой прогнивший. За полцены, лишь бы побыстрее. А сама переехала к Тане.
В общем, с грехом пополам скопили нужную сумму, собралась она ехать – договариваться об операции; а чтобы понравиться докторам, сделала прическу красивую и на оставшиеся деньги приоделась…
Да беда и впрямь не приходит одна – по дороге кошелек и потеряла! Сразу, как электричка тронулась, и обнаружила… Обыскала весь вагон. Сошла на следующей остановке, ''зайцем'' доехала назад и бросилась на платформу, где садилась; пытала кассирш, дежурную по вокзалу – все бестолку. Да разве кто отдаст, если и найдет!..
Воротилась – руки трясутся, сама что-то бормочет… Сразу – к Павлику, целует его, гладит:
- Потерпи, сыночка, - говорит, - я все для тебя сделаю. Ты выздоровеешь, пойдешь в школу…
Тот, чуя неладное, плачет:
- Мама, не убивайся…
А Таня ему вдруг:
- Я тебя материнскими слезами вылечу, они целебные.
С тех пор от сына ни на шаг, на работу уже не ходила…
Недели через две я насчет мальчика сама к докторам пошла, но те лишь головами качают: нет, мол, у нас в городе аппаратуры для такой сложной нейрохирургической операции; ведь было сказано – в Москву надо, и поскорей…
Вернулась, а Паша хрипит.
- Что, - кричу с порога, - плохо?!
- Тсс, - шепчет, - он спать хочет.
И колыбельную запела…
Я ее уложила на диван, на лоб – мокрое полотенце, - и тут же к мальчику.
- Баба Варя, - пролепетал он, - не бросай маму и.., - облизнул сухие губы, - покорми Мурзика…
Я киваю, а сама реву…
Ночью он стал задыхаться, а к утру помер…
Мать подошла, наклонилась к нему:
- Слава Богу, - говорит, - уснул. Теперь поправится. Завтра в садик пойдем.
Я так и села…
Попросила соседей сперва помочь с похоронами, а потом и Танюшку сюда свезти. Опять в долги залезла. К тому же, чую, и у самой здоровья не осталось. А ведь без меня что с племяшкой станется?..''
Раздались всхлипывания, слова утешения врача… А после короткой беседы о состоянии здоровья больной посетители вышли из кабинета.
Я стоял не шелохнувшись. Надежда на случайное совпадение растаяла в ту минуту, когда я собственными глазами увидел ''растеряху'', обронившую тогда на троллейбусной остановке кошелек. Только теперь волосы ее были растрепаны, а лицо искажено неподдельным ужасом.
Внезапно посмотрев на меня, она почти скороговоркой выпалила:
- Таньке, стерве, аборт будут делать. Ей нельзя рожать, она – детоубийца!
Санитар и медсестра, взяв несчастную под руки, повели ее по коридору.
- Простите нас, убогих, - сказала мне пожилая женщина с заплаканными глазами и, тяжело дыша, поплелась к выходу. Нечаянно задев рукавом пальто торчавшую из моей сумки увесистую палку не переводившегося у нас дома в последний месяц сервелата…

(по мотивам истории середины 90-х)
В дырявых штанах и грязной засаленной куртке, он вошел в вагон электрички на третьей остановке и, взявшись за гармонь, подвешенную к груди с помощью двух кожаных ремней, затянул заунывную песню, время от времени встряхивая головой, будто прогоняя комаров. При этом пряди его длинных волос спадали на морщинистое, в царапинах и ссадинах лицо, почти соединяясь с густой бородой.
''Чем не леший?'' – подумала Валентина Алексеевна.
Она почти никогда никому не подавала: считала, что практически все нищие – лентяи и пьяницы, а о действительно нетрудоспособных должно заботиться государство, которому граждане исправно платят налоги – в том числе и для подобных нужд. К тому же в последнее время Валентине Алексеевне вообще не хотелось думать ни о чем постороннем: ей уже перевалило за семьдесят; здоровье ее было, как она любила говорить, ''никудышное''; и потому, чувствуя свой близкий уход в иной мир, она как бы сосредоточилась на подведении итога своей жизни. А он ей утешительным отнюдь не казался.
Муж оставил ее с двумя детьми-близнецами, Светой и Юрой, когда те только научились ходить. Как написал затем в письме, он желал видеть в любимом человеке прежде всего ''женщину, а не наставника''. Действительно, Валентина Алексеевна еще со школьной скамьи имея склонность к организаторской деятельности, была замечена комсомольским, а затем партийным руководством города и перешла на работу в административные органы. Руководителем она была строгим и требовательным, что, очевидно, и отразилось на ее семейной жизни. Причем не только на отношении к своему, как она говорила, непутевому, мужу (который выше ''обычного слесаришки'' так и не поднялся), но и к детям, с коих она требовала четкого выполнения всех школьных и домашних обязанностей. Ее сын нелепо погиб еще в раннем детском возрасте, и потому все ее внимание было уделено дочери: та окончила школу с золотой медалью и поступила в институт. Но когда Светлана стала инструктором горкома ВЛКСМ (разумеется, не без ходатайства своей матери), произошло то, что повергло Валентину Алексеевну в шок: неожиданно для всех дочь прислала ей из Испании, где была в командировке, письмо, в котором сообщила о своем решении остаться за границей; что она якобы полюбила там молодого бизнесмена, за которого вскоре собирается выйти замуж. С огромным трудом Валентина Алексеевна нашла в себе мужество публично осудить поступок дочери, тем самым сохранив свою должность и влияние в чиновничьей среде. Написала Светлане, что до ее возвращения и раскаяния она, как патриот, прерывает с ней всякие отношения… Однако вскоре, уже при горбачевской ''демократизации'', все же возобновила с ней переписку. Из которой сделала вывод, что так называемый будущий муж Светланы просто ей ''натешился'' и затем бросил ее на произвол судьбы, и что та связалась в Испании с подозрительными типами – очевидно, из-за отсутствия средств к существованию. И материнское сердце заболело.
Это вылилось как в строгие наставления дочери в письмах и во время редких международных переговоров. И в посылаемых по просьбе Светланы посылках с дорогими и дефицитными продуктами питания и предметами первой необходимости (кои Валентина Алексеевна, как и все госслужащие высшего ранга, получала со спецскладов). А когда скопленные на ее сберкнижке тридцать две тысячи советских рублей во время гиперинфляции начала девяностых превратились в копейки, она обратилась к вере и стала молиться о вразумлении и спасении дочери; да иногда посещала в соседнем поселке храм, откуда сейчас и возвращалась…
Так, размышляя о своем, под монотонный стук колес электрички Валентина Алексеевна задремала…
На одной из остановок в вагон ввалилась шумная компания подростков, общение которых меж собой состояло из сплошного сквернословия. И, не терпевшая подобного, Валентина Алексеевна решила пересесть в соседний вагон.
А когда вышла в тамбур, увидела лежащего там горбатого мужика, что около часа назад просил в их вагоне милостыню. Тот сладко посапывал; а возле него, в углу, стояла почти опорожненная бутылка ''Портвейна''.
''Рыба гниет с головы'', - подумала Валентина Алексеевна, вспомнив одно из выступлений подвыпившего Ельцина на Съезде Народных Депутатов.
Брезгливо сморщившись, она носком сапога откинула мешавшую ей пройти руку бородача и шагнула дальше. Однако в следующий миг застыла на месте и, резко обернувшись, посмотрела на показавшуюся у того из рукава куртки правую ладонь.
Сердце Валентины Алексеевны забилось чаще, на лбу выступила испарина. Не веря своим глазам, она наклонилась: точно, вместо двух крайних пальцев – две культяпки, без костей и ногтей! Валентина Алексеевна тряхнула головой, словно избавляясь от наваждения… затем с ужасом всмотрелась в лицо бомжа… наконец, внезапно, будто что-то вспомнив, отогнула ему левое ухо и, увидев за ним дугообразную папиллому, вскрикнула, попятилась и, с грохотом ударившись спиной о противоположную дверь, закрыла руками лицо:
- Мамочка!.. Мамочка!..
- Че… че надо? – разбуженный шумом горбун заерзал у стены.
Она вперила в него свои широко раскрытые глаза… Попыталась что-то сказать, но не смогла… Наконец пересилила себя:
- Это… - кивнула на его правую ладонь, - это… откуда?..
-Ты кто, тетка? – Он с трудом оперся о левый кулак и, присев в углу, в свою очередь вгляделся в незнакомку.
- Что у Вас… с пальцами? – задыхаясь от волнения, Валентина Алексеевна достала из сумочки флакон валокордина, с которым в последнее время не расставалась ни на минуту, откупорила его и отхлебнула несколько глотков.
Бородач долго и сосредоточенно смотрел женщине в лицо… затем опустил голову и, насупившись, пробурчал себе под нос:
- С рождения.
Продолжая лихорадочно дышать, она схватилась за сердце, всеми силами стараясь успокоиться. Еще раз отхлебнула лекарства…
- Тебе… Вам… сколько лет?
Мужик продолжал смотреть в пол:
- Почти полвека…
- А… звать Вас…как?
Тишина…
- Пожалуйста, ответьте… - умоляюще пролепетала она, - Вы не…Юрий?
Бородач вздрогнул и, немного помолчав – видимо, тоже делая над собой усилие, - тихо промолвил:
- Я уже забыл это имя…
- Нет, нет, нет! Этого не может быть! – Валентина Алексеевна закричала так, что, если бы не грохот колес встречного поезда, из вагона прибежали бы испуганные люди.
Бомж отвернулся к стене и принялся кусать губы.
- Или ты смеешься, или…Посмотри на меня… - Валентину Алексеевну затрясло, словно в лихорадке. – Ты меня… не помнишь?..
- А чего мне смотреть… Человек хоть и стареет, но глаза у него всегда те же… Только раньше …Вы… носили голубую косынку с вышитой на ней желтой ромашкой…
- Господи!.. Господи!.. – она согнулась, словно от резкой боли; из ее глаз потекли слезы. – Это ты!.. Ты привидение?.. Или я сплю?…
Горбун всхлипнул, из его полуоткрытого рта потекла слюна… Он быстро вытер ее рукавом куртки:
- Я всегда боялся этого района: помнил, что Вы живете где-то здесь…
Электричка остановилась, и в вагон стали входить пассажиры, стряхивая с пальто и шапок снег… А когда колеса снова заскрипели, Валентина Алексеевна уткнулась лбом в металлические прутья у окна.
Несколько минут прошло в неловком молчании. Она боялась даже взглянуть на того, кто сидел рядом с ней.
- Ты… что же… все помнишь?.. Скажи, не мучай меня: это правда, ты?.. Ты не утонул?..
Бородач отыскал глазами бутылку, допил остатки и, откашлявшись, стал медленно говорить хриплым басом:
- Меня нашел на берегу цыганский табор, я был весь изломан и исковеркан… Полгода поили какой-то отравой; потом сказали, что вытащили буквально с того света… Наверное в шутку, нарекли меня, девятилетнего мальчишку, Гавриком и взяли с собой кочевать… А когда у меня на месте травмы позвоночника вырос горб, они сшили мне зеленый балахон с погремушками и выучили плясать. Вот я и кривлялся в деревнях и на базарах, отрабатывая свой хлеб… Дочка Равиля меня грамоте обучила, вечерами давала читать книжки и газеты… А через несколько лет я от них дал стрекоча: надоело рабом быть… Жил при монастырях, стройки по ночам сторожил…А когда коммунистов скинули и стало совсем тяжко, прибился к таким же бедолагам… Зарабатываю неплохо, иногда даже баксы подают… Нутро, правда, гнилое: болит все. Ну да никто из нас не вечен…
Не смея поднять глаз, Валентина Алексеевна спросила:
- Как же ты не мог этим цыганам… ничего о себе сказать?.. И почему они не сообщили властям?
- Цыгане боятся с ними связываться… А меня парализовало, я очень долго не мог ни говорить, ни двигаться… Сначала вообще был в шоке: не понимал, что произошло… Когда же вырос горб, уже юнцом, подумал: а нужен ли буду Вам такой урод, если даже без двух пальцев не очень-то был любим?
- Ты что? Ты что?
- Я ведь не забыл тот день, - губы его задрожали, - он мне иногда даже снится: я держусь онемевшими ладонями о выступ камня, меня тянет за собой сильное течение, и вдруг… появляется самый родной мне человек, смотрит мне прямо в глаза… Еще миг, думаю я, и она протянет мне свою руку, и тогда я спасен!.. Но она поворачивается и бежит от меня прочь, в противоположную сторону... - Он засопел. - Каждый раз при воспоминании об этом у меня перехватывало дыхание: всего несколько Ваших шагов ко мне, и моя жизнь могла бы стать совершенно иной!..
Валентина Алексеевна обернулась и взглянула на сидевшего перед ней бомжа глазами, полными слез:
- Если бы ты знал, что у меня тогда творилось здесь, - она ударила себя кулаком в
грудь. – Все случилось внезапно. Вы со Светкой стояли на обрывистом берегу и смотрели на красные шарики, которые пускали из своих рук по ветру. Я не могла на вас налюбоваться… И вдруг… какой-то кошмар… земля под вами сыплется, откос рушится; вы только успеваете взмахнуть ручонками… В первый миг я ничего не поняла – сидела, как вкопанная… Потом заорала, бросилась к вам! И вот тут… Понимаешь, вы уже оба были в воде: слева барахталась в корягах Светка; справа, метрах в десяти от нее, держался за камень ты… Я метнулась к тебе, затем к Светке, опять к тебе… Я ничего не соображала; только чувствовала, что, скорее всего, обоих спасти не успею. Ведь мне нужно было скинуть туфли и платье, которые бы только помешали; и осторожно, одной рукой цепляясь за прибрежную осоку, вторую протянуть одному из вас. И если все удастся, тут же бежать к другому!.. А если бы я второпях поскользнулась и меня подхватило это бурное течение, я бы уже не спасла никого из вас!..
- Ясно: за каменной грядой, куда свалился я, было намного опаснее, - ухмыльнулся он.
Валентина Алексеевна опять отвернулась:
- Может, и так, не помню… Поверь, все эти годы я не просто так провела: мол, потеряла тебя и все, ничего не поделаешь…Я долго думала… в последнее время не раз исповедывалась батюшке… Хотя перед тобой это, конечно, не оправдание… Но если уж Господь воскресил тебя до моей смерти, - значит, я обязана исповедаться и тебе… - Валентина Алексеевна тяжело вздохнула и, немного помолчав, продолжила: - Да, - закачала она головой, - я решила начать именно со Светки… Потому что всю жизнь – и до того случая, и после – была слишком практичной. Мне сейчас трудно вспомнить подробности…Кажется, я очень испугалась остаться без дочери – няньки на старости лет…Но главное, в моей бедной головушке замелькали ее отличные отметки в дневнике, перспектива института… возможная карьера… - она всхлипнула. - Вот что я поняла во время долгих бессонных ночей почти сразу после трагедии… А тогда, порезав о камень стопу, я кое-как все же вытащила Светку на берег. Она, видимо, нахлебалась много воды и уже закатила глаза. Я принялась давить ей на грудь, как нас учили на анатомии, била ее по щекам и изо всех сил кричала, чтоб она меня не бросала.!.. А едва она закашляла, повернула ее на бок и кинулась к каменной гряде. Но тебя там уже не было… Потом поисками занялись милиция и водолазы – все бестолку… Помню, первые месяцы после несчастья я почти ежедневно приходила на берег и всматривалась в каждый кустик у реки…
Через тамбур в следующий вагон прошли двое мужчин в военной форме, с любопытством взглянув на сидящего бомжа и отвернувшуюся к окну женщину… Валентина Алексеевна вновь отхлебнула валокордина и, поморщившись, обтерла губы носовым платком.
- Конечно, - задумчиво проговорил горбун, - сестренка была умница…да и красавица, - не то, что я, полуинвалид с детства…
- Ты имеешь полное право меня ненавидеть…
- Кстати, как она? – будто не расслышав ее последние слова, спросил он. – Наверное, счастлива: муж, дети?..
- Увы, ни то, ни другое…
- Почему?
- Она в восемьдесят третьем сбежала за границу и до сих пор там околачивается. Связалась то ли с мафией, то ли с сутенерами. Да еще все пузо себе раскроила абортами…
- Жаль… А вообще очень бы хотелось ее повидать. Смутно помню ее косички с бантиками и улыбку до ушей. Особенно когда запускали воздушные шарики… Но только краешком глаза, чтоб она меня не заметила. Иначе помрет со страху…
Валентина Алексеевна опустила голову:
- Как-то она мне написала, что, мол, брату просто не повезло: все хорошее и плохое в жизни – дело случая, ''фартуны''. Только я в это не верю, во всяком случае с недавних пор. Господь меня не зря припечатал к стене: пожалела более здоровую и ''перспективную'' дочь, желая выгоды исключительно для себя, - получи непутевую Светку и одинокую старость!.. А если бы со мной остался ты, - она обернулась, - вдруг все получилось бы иначе? Ведь ты рос пускай застенчивым, ''непробивным''что ли, но таким добрым и ласковым!..
Горбун махнул рукой:
- Глупости… Все мы, взрослея, становимся хуже, поскольку начинаем видеть изнанку жизни…
- Нет, я теперь поняла: Бог спас мою душу ценой твоих многолетних страданий… Господи, ведь я последние годы только тем и утешалась, что представляла тебя на небесах в виде ангелочка в райском саду, куда попадают не познавшие греха детишки… Не ведаю, сколько мне осталось дней, но теперь точно знаю, для чего мне жить. Прежде всего, ты отмоешься и пострижешься. Потом я тебя как следует накормлю и уложу спать. Затем ты проверишься у врачей. А дальше я использую… постараюсь наладить свои прежние связи и устроить тебя на работу – пусть не очень прибыльную, но для тебя посильную… Вечерами мы будем вместе молиться Богу и вспоминать твое детство – только самые хорошие его моменты! У меня даже осталось несколько фотографий той поры…
Мужчина усмехнулся:

- Представляю, как Ваши соседи и знакомые начнут перемывать Вам косточки – мол, бабка на старости лет рехнулась: калеку-хахаля к себе привела. Ведь никто же не поверит в сказку о чудесном воскресении утопленника. А со временем, я убежден, Вам станет за меня просто стыдно: это только грязь можно смыть, а верблюжий подарок, - он кивнул головой назад, - никогда! Он мне дан до самой могилы… Да и вообще, ни к чему все это: я известный в округе Гаврила Горбатый; у меня всегда найдется крыша над головой, кусок хлеба и ''Портвешок''. Чего мне еще желать? А насчет воспоминаний… Это тоже счастье – носить в сердце свою тайну: раскидистые березки вдоль берега, чайки над рекой. И Ваши ладони, кои расчесывали нам со Светкой наши мокрые волосы, когда, искупавшись, мы лежали с ней бок о бок на горячем песке…
- Нет, теперь мне на все мои ''выгоды'' глубоко наплевать. Я сделаю для тебя все, что в моих старушечьих силах! Даже если ты не перестанешь меня осуждать до самой моей смерти!..
Двери открылись, и с улицы вместе с пассажирами вошла продавщица с огромной корзиной сладостей… А когда она захлопнула за собой дверь вагона, бородач поднялся, взял в руки гармонь и, с улыбкой взглянув в лицо своей собеседницы, сказал:
- Хорошо. Если Вам хочется сделать для меня добро, купите мне шоколадку: честно говоря, я с самого детства ничего подобного не ел.
- Конечно, - она растерянно засуетилась, - я сейчас…
Вынув кошелек из своей сумки, лежавшей в углу, Валентина Алексеевна кинулась в вагон и помчалась за продавцом; споткнулась о ножку сиденья, упала, снова поднялась… А когда через некоторое время буквально влетела в тамбур с плиткой шоколада и пакетиком карамелек в руках, там никого не оказалось. А на ее сумке лежал помятый лист картона. Быстро схватив его, Валентина Алексеевна увидела написанное синим фломастером:
ПРОСТИ МЕНЯ, МАМА
Двери электрички захлопнулись.
- Юрочка! – Она прильнула к окну. – Сынок!
Состав тронулся, и вскоре за окном снова замелькали почерневшие от сырости сосны…

По окончании Литургии из храма вместе с другими прихожанами вышли две женщины средних лет.
- Давай подадим, - Галина Сергеевна кивнула на двух лохматых мужиков в потрёпанной одежонке, просящих милостыню возле церковной ограды.
Женщины подошли к ним.
Елизавета Николаевна вынула из сумки кошелёк, высыпала из него на ладонь монеты и стала их пересчитывать. А Галина Сергеевна быстро подала обоим нищим по десятирублёвой купюре и посмотрела на подругу:
- Не будь скупердяйкой, отдай им всю мелочь.
- Ну да, - покачала та головой, - мне ещё стиральный порошок нужно купить, мыло…
… По дороге домой Елизавета Николаевна обратилась к подруге:
- Галя, ты поможешь мне её повесить? – она кивнула на свёрток, который держала в руках.
- А твой-то что, разучился молоток в руке держать? Или опять запил?
- Дело не только в водке. Он вообще иконы на дух не переносит.
- Слушай, как ты с ним живёшь?
- Как в аду… Знаешь, в молодости у нас с Виктором было много общего. И в кино мы с ним частенько хаживали – порой на откровенную пошлятину; и, чего греха таить, весёлых компаний не чурались, с выпивкой и танцульками. Я ведь тогда христианкой только по названию была – ну, там в воскресную службу свечку поставить, молебен о здравии заказать… Да и он вроде бы не против моей веры был, только посмеивался надо мной – мол, отсталая я, тёмная… А уж любил меня! Цветами прямо задарил… Но когда пить начал, всё круто изменилось: ни помолиться при нём, как следует, ни иконку в дом принести – брюзжит, как старый дед… Сквернословие его, бредни пьяные – надоели хуже грыжи. Веришь, несколько раз порывалась от него уйти; да ведь пропадёт без меня: ни постирать себе, ни сготовить, даже разогреть не умеет…
- Нужно терпеть, Лизонька. Иного пути в Царствие Небесное, как только через Крест, не бывает.
- Откуда нам это знать, - вздохнула Елизавета Николаевна. – Просто надо жить по совести, а там как Бог даст.
- Тебе, подружка, надо почаще Евангелие да Святых Отцов читать. Тогда и сомнений не останется.
- Да всё времени не хватает…
- Как у Марфы…
- У кого?
- Притча есть такая, о двух сёстрах - Марфе и Марии. Первая принялась угощение Спасителю готовить, когда Он у них остановился, а вторая села возле Него и стала слушать Его проповедь. И Христос похвалил её за это. Сказал, что Мария о своей бессмертной душе заботится, а Марфа думает о тленном…
… На звонок никто не вышел. Елизавета Николаевна открыла ключом дверь, и женщины вошли в квартиру.
- Может, спит? – шёпотом спросила Галина Сергеевна. И прислушалась: - Нет. Кажется, одни…
- Ну и слава Богу, - обрадовалась Елизавета Николаевна. – Сейчас икону повесим и чайку попьём.
Женщины разделись и прошли в комнату.
Елизавета Николаевна развернула бумажный свёрток и, взяв в руки довольно увесистую деревянную
икону с изображением Спасителя, просияла:
- Благодать-то какая, чувствуешь? Особенно сейчас, когда её в церкви освятили…
- Красивая, ничего не скажешь…
- Отец Николай – иконописец от Бога… Слушай, дай мне его адрес. Жива буду, в следующий отпуск обязательно поеду к нему в Загорск, полюбуюсь на его работы.
- Сейчас… - Галина Сергеевна направилась в прихожую, где висело её пальто… Минуты две спустя возвратилась растерянная: - Ума не приложу, куда записную книжку подевала… Скорее всего, дома оставила. Вернусь, выпишу тебе адрес на листок и к следующей службе принесу, ладно?..
Елизавета Николаевна нашла молоток, гвозди; но едва женщины стали примерять, где повесить
икону, входная дверь заскрипела и в прихожей раздались шаги.
- Никак твой явился… - с сожалением покачала головой Галина Сергеевна.
И тут же в комнату вошёл мужчина с густой щетиной на опухшем лице.
- Наконец-то… - обратился он к Елизавете Николаевне. - Я уж думал, ты в своём молельном доме снова до обеда пробудешь… Дай тридцатку, позарез нужно.
- Опять горит? Только вчера зарекался…
- В последний раз, клянусь. Хотел у Лёхи занять; да его, как назло, дома нет. Куда он с утра подался?
- Поди-ка туда же, куда и ты намылился… Тебе же было сказано: денег у меня нет.
- Ладно прибедняться. Забыла, сколько я тебе отпускных принёс?
- А сколько из них уже пропил, не помнишь? Хочешь, чтобы мы, как в прошлый месяц, одни сухарики грызли? А ведь у тебя язва… Здоровье своё изуродуешь, душу погубишь. Каким перед Богом предстанешь, подумай.
- Хватит мне лапшу на уши вешать. Ты мои пять с половиной тысяч в момент подхватила, я даже глазом не успел моргнуть…
- На водку не дам.
- Не твоё дело, на что я свои кровные потрачу. Я же к твоим грошам не лезу!
- Да ведь жрать-то ты с меня потребуешь!
- Обойдусь… Гони три червонца!
- Повторяю, нет у меня денег, я почти всё истратила…
- Куда?
- А куртку зимнюю тебе купили, а холодильник отремонтировали…
- Всё равно ещё много оставалось…
- Разговор окончен. Я и так из-за тебя греха на душу много взяла.
- Да ты что, мне назло?.. – Виктор подступил к жене и попытался схватить её за плечо.
- Но-но, ты не очень-то руки распускай, - вступилась за подругу Галина Сергеевна.
- А тебе чего здесь надо, пошла отсюда!
- Совести у тебя нет, ты же Лизе всю жизнь испортил!
- Галя, не надо, - посмотрела на подругу Елизавета Николаевна.
- Это я ей испортил? – глаза у Виктора загорелись. – Ничего себе заявочки! А не наоборот?!. В девках и спеть, и сплясать могла… А теперь ни в гости не сходить, ни в кино… Я уж про постель молчу: пост, видите ли, у неё…
- Витя! – Елизавета Николаевна покраснела.
- … Платок старушечий на себя напялила… Да настоящие бабы такой причесон наведут и губки накрасят – под ложечкой засосёт, когда их увидишь! А эта в монашку себя превратила, только молится да молчит… На фига мне такая баба сдалась!..
Елизавета Николаевна опустила голову.
- Не тебе её судить, – ответила Галина Сергеевна. – Она по заповедям живёт, спасается… А вот тебе от Бога точно достанется. Эх, и повертишься тогда вьюном, запоёшь соловушкой – только поздно будет!
- Да пошла ты со своими бреднями знаешь куда! Фанатичка, как и она!.. – Он кивнул на жену. – В последний раз спрашиваю, - обратился он к Елизавете Николаевне, - дашь тридцатку? Или я… - он схватил молоток, – расшибу твою маляву к едрени фени!
И мужчина метнулся по направлению к табуретке, на которой лежала икона, принесённая женщинами из церкви.
- Виктор! – встрепенулась Елизавета Николаевна.
- А вот этого не смей! – Галина Сергеевна преградила ему путь. – Я тебе за это глотку перегрызу!
- Чего-о? – протянул мужчина. – А не хочешь, сейчас тебе башку проломлю – вот этим молотком!
- Ну проломи, проломи! – вскрикнула Галина Сергеевна. - Я за Бога умру, а вот ты на чью радость подыхать будешь?!.
- Прекрати! – Елизавета Николаевна бросилась к мужу и выхватила из его руки молоток. – Совсем очумел?!.
- Ты мне дашь на чекушку или нет?
- С сегодняшнего дня ты от меня не получишь ни гроша! Хватит! Я сама виновата, довела тебя своими подачками! Да ведь жалела; думала, опохмелится человек и одумается… А бесы только смеялись надо мной… Иди вон. Придёшь пьяный – не пущу на порог, так и знай! Будешь в подъезде ночевать. А начнёшь буянить – позвоню в психушку.
- Вон как заговорила! В психушку? Ладно…
Виктор кинулся к окну, быстро открыл обе правые створки и встал на подоконник.
- Ты в своём уме?! – бросилась к нему Елизавета Николаевна. – Восьмой этаж!
Но он, словно пушинку, оттолкнул жену от себя. Та не удержалась на ногах и упала.
- Вот тебе моё последнее слово: сейчас же возьмёшь молоток и раздолбаешь свою святыню, - мужчина кивнул на икону, лежащую на табуретке. – Или я прыгаю вниз. И я не шучу. Считаю до трёх. Раз…
- Виктор, опомнись! – Елизавета Николаевна поднялась с пола, держась за разбитую губу.
- Два…
- Галя, - умоляюще посмотрела она на подругу.
- А что я сделаю… Дурень, ты же прямо в ад полетишь, без остановок…
- Три… - Виктор сделал шаг вперёд, поскользнулся и… повис, ухватившись за створки окна.
Елизавета Николаевна вскрикнула и закрыла лицо руками… Затем с ужасом посмотрела в сторону окна, где кряхтел её супруг и виднелись лишь его голова и руки.
- Галя, сними его… - плаксиво проговорила она.
- Чтоб он меня с собой утащил?
- Витенька!..
- Руби, ну! – Мужчина громко застонал. – Не могу больше! – Он разжал ладонь и повис на одной руке. – Падаю!.. Мама!..
Елизавета Николаевна схватила молоток и ударила им по иконе. Галина Сергеевна на мгновение оцепенела… Затем схватила подругу за руку:
- Ты… рехнулась!. Ты спятила! – Она захлебнулась от негодования. Затем посмотрела на икону: в середине её была широкая вмятина, от которой в разные стороны отходили извилистые трещины…
Виктор подтянулся на руках, опёрся коленкой о подоконник и ввалился в комнату. Поднялся, глянул на икону, затем на жену и расхохотался:
- Вот это монашка!.. Вот это я понимаю!.. А ещё молится по утрам!..
Галина Сергеевна, заподозрив неладное, подошла к окну и глянула вниз:
- Строительная люлька… - Она обернулась к Елизавете Николаевне: - Он тебя, дуру, разыграл!..
Мужчина продолжал хохотать; а Галина Сергеевна, с ненавистью посмотрев на подругу, перекрестилась на разбитую икону и пошла в прихожую… Когда входная дверь за ней закрылась, Виктор подошёл к супруге:
- Ну, поиграли в святош и ладно. Дай опохмелиться…
Он запустил руку в карман её кофты и вынул оттуда кошелёк. Сразу повеселел:
- В последний раз, Лизок, поверь… Вот, беру тридцать рублей и ни копейки больше. – Он показал жене купюры и, положив кошелёк на стол, поцеловал её в щёку.
Лицо Елизаветы Николаевны побледнело, губы задрожали… Когда муж вышел из квартиры, она стояла несколько минут, не смея шелохнуться… Наконец, положила молоток на пол и, пошатнувшись, опустилась на колени:
- Не за себя прошу, Господи, не смею… Пощади раба Твоего Виктора, не вмени ему во грех его поступок. Ибо это я во всём виновата… крепко виновата…
Из её глаз брызнули слёзы:

- Пустобрюхая я… на всю жизнь… и скрыла это от него ещё до свадьбы… Думала, привыкнем друг к другу, тогда легче будет правду перенести… А после струсила, так и не сказала ему… Теперь понимаю, какой великий грех на мне. Ведь если бы он женился на другой и у него был сынок или дочка, он бы не запил! Это он с тоски к рюмке потянулся, я это чувствую! – Елизавета Николаевна всхлипнула. – Да и прав он, какая я ему жена. Сколько лет он от меня слова ласкового не слышал, только ругань одну да упрёки… Это я сердце его каменным сделала. Как-то в мороз он синиц на балконе принялся кормить; так я на него, как бешеная, заорала – мол, квартиру застудишь… Когда молитву читала, дверь за собой закрывала; а нужно было, чтобы он слышал… слышал… Может, слово святое растопило бы его душу… Как же так получилось, что я стала шарахаться от него, будто от чумы? Ведь мы же с ним венчанные… Прости меня, Господи, за его душу… А за это… - она посмотрела на разбитую икону, - знаю, нет мне прощения, я и не молю о нём…
Она перевела взгляд на фотографию, висевшую на стене, где они с Виктором, ещё молодые, стояли с букетами цветов и, обнявшись, улыбались… Перекрестила её, поклонилась… хотела ещё что-то сказать, но не смогла – душили слёзы…
… А Галина Сергеевна, выйдя из подъезда, тут же направилась в сторону храма, в котором они с Елизаветой Николаевной только что были на Литургии. Губы её тоже дрожали; она почти беспрерывно шептала:
- Господи, виновата я перед Тобой, что не разглядела вовремя богохульницу, что не смогла уберечь икону Твою Святую от греха кощунства! Отрекаюсь я от этих двух слуг сатаны в человеческом облике и дел их мерзких! Господи, прости меня, грешную…
Недалеко от церкви она увидела всё тех же двух нищих. Только теперь они сидели возле гаража и раскладывали на газете продукты.
Галина Сергеевна подошла к ним и протянула каждому по монетке.
- Благодарствую… - ответил один из них.
Другой положил денежку в тряпичный мешочек, в котором Галина Сергеевна разглядела уголок маленькой книжицы с бардовой обложкой.
Женщина продолжила путь… но вдруг остановилась: “Кажется, моя записная книжка… Как она к ним попала? Неужели спёрли?”
И она сделала несколько шагов по направлению к тем же мужикам, сидевшим за углом гаража и потому её не видевшим.
- Слушай, откуда у тебя такой красивый блокнотик? – услышала Галина Сергеевна голос одного из них. И остановилась, прислушавшись.
- Да у этой бабы сегодня из кармана выпал, когда она нам червонцы доставала.
- Надо было ей вернуть, нехорошо так…
- Ага, чтобы она нас ворьём посчитала? Знаю я, чем подобное заканчивается…
- Брось, она женщина добрая, раз подаёт...
- Причём не только здесь. Видел я её и возле Успенского, и у Княгининского… Подаст, отойдёт в сторонку и вот в эту книжицу записывает, какую сумму всучила. Сейчас покажу… Видишь?.. А в соседней графе умножает это число на семь…
- Для чего?
- Писание нужно знать, дурья башка. Господь обещал милостивым воздать седмерицею. Вот она, видать, свой будущий прибыток и подсчитывает…
Галина Сергеевна выскочила из-за угла гаража с побагровевшим лицом.
- А ну, дай сюда! – Она резко выхватила из руки бородатого мужика свою записную книжку. - Получил своё - и чеши отсюда, пока хворостиной не погнала!.. Ишь, пристроились – задарма хлеб жевать!..
И она быстро направилась в сторону храма…

- Кому говорят, сиди смирно, - Нина затянула на лапе щенка узел, а другой конец верёвки привязала к металлической скобе, торчавшей из кирпичной кладки. Брезгливо тряхнула ладонью. – Всю руку, паразит, изгадил. И так от меня дерьмом тащит…
Она вытерла ладонь грязной тряпкой и откинула её в сторону. После чего, вынув из кармана рваных брюк коробок, чиркнула спичкой.
Газета вспыхнула моментально; затем пламя охватило берёзовую кору; а вскоре послышался треск щепок и поленьев. Дым с самого начала потянуло кверху, через открытый люк, поэтому в самой “теплушке” им почти не пахло. Нина поставила на огонь закоптевшую кастрюлю с водой и вытащила из-под сваленных в кучу досок ржавый топор. Прищурившись, посмотрела на него:
- Тупой, как сибирский валенок.
Взяла кирпич и принялась неумело затачивать им лезвие топора… Минуты через две швырнула кирпич на землю и взглянула на щенка:
- Дрейфишь? Ничего, доходяга, чуток потерпишь… Я в своё время тоже терпела, да ещё сколько. – Она присела на сухие кирпичи и задумалась. – Сначала от Гурама… И чего я с ним снюхалась? Ну-да, я ведь когда в город приехала, одна-одинёшенька была - ни друзей, ни знакомых. Словом обмолвиться было не с кем. Из родни один дядя Семён остался, да и тот вскоре помер. Успев, правда, переписать на меня свою двухкомнатную квартиру… А тут на дне рождения моей сменщицы Гурам ко мне подсел – с улыбочкой до ушей. Завалил меня анекдотами, я хохотала до упаду… Всё лето ходил передо мной, словно цуцик на задних лапках. Цветами да серёжками забросал меня по самую макушку. А сколько раз приглашал на природу. Музыка, шашлык, “Киндзмараули”! Вот и закружилась моя головушка… И вдруг по осени прибегает, глаза горят. “Хочешь, - говорит, - крутые бабки заработаем. Такой “клёвый” шанс подвернулся! Нужно только твою хату в оборот пустить… В Цхинвали дворец купим. Будешь, как царица Тамара ходить – в парче и золоте!” Ну, я рот и разинула. Продала квартиру, деньги своему “жениху” сунула, а сама, как он и планировал, временно перешла в его общагу… А когда он там с месяц не появился, меня оттуда попёрли… Нашла своего “джигита” через его дружков-“хачиков”. Увидал он меня, в какой-то скверик со своими земляками завёл, и начали они там из меня котлету делать, попутно объясняя, что к чему… Еле доползла тогда до поликлиники…
Кто следующий? Ах, да. Мент на вокзале. Пошёл меня полосовать дубинкой в час ночи, когда я спала. По коленям, рёбрам, а разок-другой и по шее… Сержант - хохол. Огромный, как боров. И злющий, ни приведи Господь ещё раз с ним встретиться! Глаза навыкате, слюна так и брызжет… А лейтенантик худенький такой, пальчики нежные – будто у пианиста. Стоит в сторонке, глядит, как я ору, и лыбится…
После - шпана. Подростки лет пятнадцати. Три парня и две девки. Иду тихо, мирно, бутылки да банки из-под пива собираю. И вдруг эти: “Встань, - говорят, - прямо”. И бац мне ногой в грудь! По их разговору поняла, что они каратэ по книжке обучаются, вот и решили использовать меня как тренировочную грушу. И, главное, девки туда же: неумело, а ручонки свои к моему хребту приложили. После, недовольные, дули на них – видать, отшибли …
Теперь вот Никитич. Всё время меня гоняет. “Чтоб, - кричит, - больше тут не воняла!” А где я вымоюсь?.. Сегодня гляжу, он сумку уронил и из неё яблоки посыпались – вот такие крупные! – Она показала руками. – Один, вижу, под куст шиповника закатился. Ну, я его хвать и за пазуху… Так он заметил, вытащил его у меня, спокойно так в сумку свою положил и - хрясь мне по зубам. Я аж в тот куст отлетела – колючий, зараза!.. Вот так, дружок. А у самого этих яблок, я прикинула, кила три, если не больше… Нет, доходяга, не в них дело. А в том, что он – Иван Никитич, - слышала, начальник какой-то автобазы; а я для всех - “Нинка-бродяжка”, сродни помойной шавке.
Она ухмыльнулась, подвинула в середину костра объятые пламенем поленья.
- Что поделаешь? Я вот недавно видела, как стая бродячих псов кошку на части разодрала; так ведь они по-своему правы, не подыхать же им с голоду. Кошки в свою очередь лопают птичек, те жучков, а жучки личинок – в мире идёт пожирание друг друга, и выживает здесь сильнейший. Сегодня съездили по морде мне - так почему, скажи на милость, я не имею права раскроить череп тебе? Что я, хуже Никитича? Или Гурама? Я ведь тоже челове-ек, - она несколько раз ударила себе кулаком в грудь. – А потому, как и все, имею право хотя бы на борьбу за жизнь… А теперь, бродяга, ответь, - Нина придвинулась к щенку ближе, - что мне делать, если у меня уже с месяц так ноет желудок, что хоть караул кричи - скорее всего, от помойных харчей?! – Она опустила голову. – А теперь вот и сердце прихватило – сил нет! Еле на ногах стою… И тоска такая, хоть волком вой… Щас бы глоток водяры, - она нашарила под досками пузырёк “Крепыша” и, убедившись, что тот пуст, бросила его в угол.
Щенок присел на тоненьких лапках и сделал лужу. Затем пошатнулся и упал набок.
- Смотри раньше времени не сдохни, - поглядев на него, проговорила Нина. – Вот скажи: зачем ты ко мне подошёл? Я тебя звала? Сам напросился, теперь не обижайся…
Она посмотрела на закипающую в кастрюле воду, вытащила из потрёпанной сумки четвертинку батона и попыталась от него откусить; но только сморщилась:
- Зубы сломаешь, - Нина положила кусок батона рядом с собой, - ну да ничего, сгрызём и такой, мы люди не гордые...
Внезапно застонав, схватилась за живот и слегка согнулась… Минуты через три встала, вытерла со лба пот; затем ещё раз взглянула на кастрюлю и повернулась к щенку. Тот – видимо, почуяв запах хлеба – начал водить носом и жалобно скулить.
- Думаешь, я тебе жрать готовлю?! – Нина схватила топор и стала медленно подходить к щенку. – Даже не мечтай!.. Тебе всё одно не жить, рёбра вон уже выпирают! А мне крепкого бульону нужно, позарез! Хоть собачьего. Лишь бы пузо, наконец, прошло! Лишь бы по дороге не сдохнуть!.. А дойти надо, там мамкина хата на краю деревни… И не сверли меня своими глазёнками. Хочешь мне в душу влезть? Так из меня её давно вышибли! Меня последнее время только и били! А сейчас я сильнее – значит, имею право… Такая жизнь. Не нами она придумана – не нам её и менять…
Она остановилась прямо перед кутёнком, который, продолжая принюхиваться и скулить, смотрел на человека.
- Отвернись, дурак! – проговорила Нина; затем медленно, чтоб не вспугнуть щенка, занесла над ним топор… но через какое-то время опустила руки и, уткнувшись головой в кирпичную стену, тяжело задышала:
- Щас… сделаем…
Минуту спустя она вновь подняла топор, взглянула на щенка, немного помедлила… и что есть силы ударила по верёвке, которой тот был привязан к скобе.
Топор выпал из её рук, щенок с верёвкой на лапе отскочил в сторону.
Нина рухнула наземь, закрыла лицо дрожащими руками и заревела:
- Не могу-у…
Затем схватила щенка, отвязала с его лапы верёвку и, крепко прижав зверёныша к своей груди, горячо зашептала:
- Знаешь, братишка, недалеко от нашего дома, где я жила с мамкой, есть лесное озеро. Я ещё девчонкой бегала туда купаться. Там такая тишина и благодать!.. И вдруг – стая белых чаек. Как выпорхнет из прибрежных кустов!.. Смотришь - а по соснам бельчата карабкаются… Представляешь, иной раз протянешь руку с горбушкой или сухарём – они прямо на плечи прыгают, а чайки аж на ладонь садятся – коготки такие острые, но мне не больно, только щекотно… И ведь не боялись меня… А я платьишко скину – и в воду. Она такая холодная! Там, говорили, подземные ключи бьют… А рядом со мной – дикие утки. Тоже – култык головой в воду, за кормом, только лапки торчат… Вода чистая, воздух свежий; а главное - ни одного человечка вокруг. Такая отрада на душе!.. Пойдём туда со мной, а? – Она погладила щенка по макушке. - Хата наша, наверное, ещё цела, только заколочена, доски с окошек отодрать надо… Вскопаем огород, посадим картошку, будем её на постном масле жарить… Как-нибудь проживём… Дойти бы только…
Нина встала и, намочив в воде хлеб, попыталась его разломить, но тот не поддался. Тогда она взяла топор, расколола кусок батона на несколько частей и протянула их щенку. Тот, заурчав, набросился на угощение…
- Ничего, доходяга, может, и оклемаешься. Вырастешь – будешь дом наш стеречь. – Она вынула из кармана брюк заплесневелую сардельку и скормила её кутёнку… Затем подобрала с кирпичей крошки хлеба и бросила их себе в рот.
Резь в желудке возобновилась; но боль в сердце как рукой сняло, Нина даже удивилась такой перемене…
Щенок, наевшись, лизнул её ладонь и, свернувшись калачиком возле её ног, задремал.
А Нина задумчиво жевала хлеб. По её щекам всё текли и текли слёзы - но впервые за последние годы не от обиды и страха…

Кнопка звонка была сорвана и болталась на проводе, поэтому молодой человек постучал в дверь. К его удивлению, она тут же подалась.
Он заглянул вовнутрь:
- Есть кто живой?
Молчание.
Подойдя к кровати, посетитель тронул за плечо лежавшую на ней пожилую женщину. Та вздрогнула и открыла глаза:
- Явились? А я, кажется, задремала…
- Ты что же, бабуля, дверь открытой оставила? – с укоризной заметил молодой человек. – Так ведь могут все из квартиры вынести…
- Да что у меня брать? – всматриваясь в незнакомца, промолвила женщина.
- Не скажи, - молодой человек ухмыльнулся, - сейчас у всех глаза завидущие, руки загребущие, - он оглянулся: - даже вон на старенький комод - и то позарятся… Ну, давай уколимся, а то у меня времени в обрез…
Он достал из саквояжа шприц и, наполнив его лекарством, пустил вверх контрольную струю.
- Как у Вас ловко получается, - похвалила его пациентка. – Поди-ка немало пенсионеров перекололи.
- Не особо, - признался молодой человек, - просто я с детства этим занимаюсь: сначала больного отца лечил, после знакомые стали просить… Ну и пошло-поехало.
Он засучил рукав бабушкиного халата и кусочком ваты, предварительно смоченном в пузырьке со спиртом, принялся натирать ей руку. Сначала быстро и уверенно, затем все медленнее… Наконец, остановился.
- Что-нибудь не так? – спросила больная.
- Какая интересная у тебя, бабуля, родинка, - задумчиво проговорил посетитель.
- Похожа на звездочку, правда? – пристально вглядевшись в молодого человека, заметила старушка.
Тот вздрогнул, в свою очередь всмотрелся в глаза своей пациентки и… шприц выпал из его руки:
- Антонина Сергеевна?
- Видать, плохи мои дела, если даже один из любимых учеников меня не узнал… Сколько же лет прошло? Что-то около двадцати? С того дня, когда вы втроем ввалились ко мне сюда с огромным букетом… Что молчишь, Витенька?
- Да, было дело, - тот как бы очнулся от забытья. – Вы тогда чуть не расплакались, - он попытался улыбнуться.
- Я буквально опешила. Думала, все на выпускном, шампанское пьют. А вы его оттуда, оказывается, ''свистнули'', и ко мне!
- Это Людка нас тогда с Игорьком зажгла! Мол, у всех праздник, а ''литераторша'' лежит больная, одна-одинешенька… А когда мы на Ваше житье-бытье глянули: бардак, грязь, все разболтано, развинчено…
- Ну и, как говорится, засучили рукава, - договорила она за него. – Вы были молодцы, все в Божий вид привели… Часы-то помнишь?
- Эти? – Виктор кивнул на стену. – Неужели до сих пор ходят?
- Починили с Игорем на совесть, спасибо… Затем, помнится, я позвонила в поликлинику по поводу того, что долго не идет медсестра. А когда оказалось, что она заболела, а заменить ее некем, ты смело взял из аптечки шприц и сделал мне укол. Прямо возле этой родинки. Тогда же и заметил, что она похожа на звездочку.
Виктор кивнул.
- А какие прекрасные розы вы поставили на стол! – продолжила учительница.
- Что розы. Какой Людка нам пирог испекла! До сих пор помню.
- Ах, да! С вареньем и яблоками.
- И хрустящей корочкой!
- Где только у меня муку нашла?
- А не забыли, как Вас с шампанского развезло? – усмехнулся Виктор.
- Вспомнить стыдно, - Антонина Сергеевна зажмурилась. – Как сейчас принято говорить, ''крыша'' у меня тогда ''поехала''. Причем, капитально.
- Зато мы о Вас узнали такое, о чем на трезвую голову Вы бы нам никогда не поведали. И как вы с мамой в голодном сорок седьмом собирали по помойкам картофельные очистки; и что у Вас погиб на границе муж, и Вы чуть руки на себя не наложили…
- Ужас, - она завертела головой. – Но и у вас в тот день язык развязался – будь здоров! Например, кто бы мог подумать, что Игорек в пятом классе плакал над умирающей Марусей из ''Детей подземелья'' Короленко… Ах, какие он трогательные сочинения писал! О дружбе, преданности. Талантлив был, что и говорить. Я тогда одно из его ''творений'' в ''Комсомолку'' отправила, и его там опубликовали.
- А сколько мы вспоминали о наших походах, кострах. Не забыли, как Люда взяла гитару и вот за этим столом запела ''Учительница первая моя''?
- И вы дружно подхватили…
- Петь она была мастерица. По-моему, даже в конкурсе от нашей школы участвовала…
- На серебро потянула, - подтвердила Антонина Сергеевна. – А как мы прощались, со слезами на глазах!.. Не думала, не гадала, что увижу одного из вас только через двадцать лет. И при каких обстоятельствах, Боже мой!
- Вы о чем?
Она несколько раз порывалась что-то сказать; однако, видимо, боялась решиться… Наконец, отвернувшись к стене, промолвила:
- Думаешь, люди не догадываются, какие ваша ''благотворительная'' организация старикам уколы делает? Вера Семеновна из шестого дома, Алексей Владимирович из пятнадцатого ''б''. Продолжить?.. Никто из них давлением особо не страдал, и вдруг у всех – инсульт! - Она вздохнула, подавляя волнение. – Сколько несчастных попалось вам на крючок! Мол, обеспечим продуктами и лекарствами, только завещайте нам свои квартиры… - Она посмотрела ему в глаза.
Виктор сидел бледный как мел.
Некоторое время оба молчали.
- Откуда это скотство вокруг? – не выдержала учительница. –Что с людьми стряслось?
- А ничего особенного, - он вскочил и заходил из угла в угол. – Хоть сейчас-то, Антонина Сергеевна, прекратите лукавить! Никогда не забуду, как на уроках Вы нам о комсомольцах – героях войны и труда рассказывали. А что по вечерам молодые обкомовцы, собираясь на своих шикарных дачах, лопали икру ложками и, извините, с голыми бабами в бассейне купались, - об этом ни гу-гу! Да все вранье шло именно от вас, интеллигентов! Теперь, представьте, и нам захотелось пожить по-человечески…
- Убивая людей! - Ее затрясло от негодования.
- Ох, какое слово страшное, - Виктор скривил губы в усмешке. – Скажем, ''усыпляя''; и, заметьте, не просто людей, а бесконечно и безнадежно страдающих. Как раз напротив: оставляя одинокому старику жизнь, мы обрекаем его на невыносимые муки от голода, болезней и прочего. – Он остановился. – Видал я одного такого – вернее, то, что от него осталось: высохшая мумия! Соседи хватились, когда на лестничной площадке уже понесло тухлятиной…
- ''Благодетели'', значит. Беззащитных – в ящик, а на полученные от продажи их квартир денежки разъезжаете по Канарам, пьете виски и шляетесь, пардон, по проституткам – как те комсомольские вожаки, коих ты так ненавидишь. Да вы же враги России! - Она приподняла голову.
- Кому?! – Виктор метнулся к ней. – Этим, что вопят на митингах ''Долой ''кровососов''?! Антонина Сергеевна, Вы наивный человек! Они же не о справедливости пекутся, а злобой исходят, что кусок общего пирога достался не им! – Он опять заходил по комнате взад-вперед. – Я знаю женщину, торгующую на рынке шмотками, которая чуть ли не ежедневно кроет ''новых русских'' матом, - мол, нахапали по самую макушку… Так вот: как-то гляжу, у одного из покупателей возле нее кошелек выпал из кармана пиджака, когда он оттуда стал носовой платок доставать. Смотрю, та продавщица молчит… А едва мужчина пошел дальше, она его пропажу хвать – и в кучу своего тряпья! Сюжет, да?.. Да все люди по своему нутру – хапуги! Просто не у каждого оказалась возможность взять!.. Нет, Антонина Сергеевна, сейчас у меня на многое глаза открылись. Кстати, заметьте: эти демонстранты с забастовщиками требуют вовсе не воплощения в жизнь идеи Достоевского, а дешевой водки с колбасой!.. У меня дома кот: если ему вовремя не дать сосиски, он начнет орать как резаный! Однако никому же не придет в голову назвать его ''борцом за социальную справедливость''. Ибо иной цели, кроме как набить собственное брюхо, у него не может быть в принципе! То же самое и у этих ''крикунов'', только с другой декорацией… Правда, не подумайте, что я их в чем-то обвиняю – это было бы верхом кощунства! Грабанут меня – буду сопротивляться до посинения; однако никогда ни на кого не обижусь! Поскольку прекрасно понимаю, что после ваших ''заоблачных'' идей люди просто изголодались по обычному земному счастью.
- Животному!
- А что низкого, например, в удовольствии от вкусной еды или в плотских утехах? Не человек себя таким сотворил, а потому его вины в этом нет. Да и если бы дело касалось десятков или даже сотен людей, я бы еще подумал. Однако ''скотами'', как Вы нас назвали, в одночасье стали практически все! Оглянитесь вокруг: только ленивые сейчас не бросились за деньгами и радостями жизни! Причем, многие – перегрызая друг другу глотки! Следовательно, дело не в навязанной нашему народу, как утверждают иные, чуждой потребительской морали, а исключительно в универсальной, совершенно одинаковой для всех живых существ природе, которая в русском человеке наконец-то взяла свое… Кстати, Люда поет вовсе не на сцене филармонии, а в ночном баре, поскольку там, по ее словам, платят солидные гонорары. А Ваш талантливый Игорек строчит заметки отнюдь не в ''Комсомолке'', а для известного эротического журнала. Я как-то из любопытства прочел одно из его нынешних ''творений'', где он смакует подробности интимного характера, - волосы дыбом встали!.. А ведь они оба – тоже Ваши ученики! – Виктор опустился на стул и посмотрел в окно. – Не надо ничего выдумывать. Дарвин доказал: человек – хоть и высокоинтеллектуальная, но горилла! И останется таковой до скончания века – как бы Вы, Антонина Сергеевна, ни пытались ее одухотворить.
Он уставился в пол.
Опять воцарилась тишина. Слышны были только ход настенных часов да жужжание мухи на окне…
Наконец, учительница положила руку на лоб и, морщась, словно от боли, проговорила:
- Наверное, мы это заслужили: недомолвки рождают гораздо большую подозрительность, чем откровенная ложь. Да, наше поколение молчало о лагерях на Колыме, заградительных отрядах НКВД и прочих ''прелестях'' социализма. Но то, что Зоя Космодемьянская, стоя у виселицы, говорила о счастье умереть за свой народ, - правда! Как правда и то, что мы, юноши и девушки военных лет, собирая на собственные скудные средства посылки для голодных детишек блокадного Ленинграда, испытывали при этом неизреченную радость, которую не променяли бы ни на итальянские виллы, ни на шестисотые ''мерседесы''!.. Впрочем, тебе этого не понять, - она вытерла платком капли пота с лица. – Одно жаль: за наши грехи мы заплатим слишком дорого: очевидно, для России потеряно целое поколение… И все же достоинство человека в том и состоит, чтобы даже в роковых для него обстоятельствах суметь признать свои ошибки и попытаться до последнего служить людям, стране, если хочешь – Богу, Которого у нас, бывших пионеров и комсомольцев, тоже отняли… А потому я все равно благодарна вам – моим ученикам. За дарованное мне счастье нести вам добро, за ваши слезы по умирающей Марусе… За возможность понять главное: никакие вы, ребятушки, не шпана и не изверги, а самые что ни на есть несчастные, оставленные всеми, заброшенные наши детишки. И если нам не удалось главного – научить вас испытывать счастье, бесконечно выше желудочного, то простите нас, - ее голос дрогнул, и она отвернулась к стене.
Он заметил это и подошел к окну, кусая ногти. Немного помолчав, сказал:
- Вот что, Антонина Сергеевна. Я сейчас уйду, а Вы вызовете по телефону нотариуса и составите новое завещание. Отпишите квартиру какому-нибудь своему родственнику… или хоть соседу. Мне, конечно, от своих достанется: мол, упустил шанс, не ''запудрил'', как следует, мозги и тому подобное. Но я постараюсь отмазаться… А после скоплю денег – и за кардон, к чертовой бабушке из этой вонючей дыры под названием Россия. Может, и получится пожить по-человечески…
- Ты, Витюша, глупый, - она подавила в горле ком. – Я хоть и не Зоя Космодемьянская, однако, что такое долг – мне объяснять не надо. Если я не смогла уберечь твою душу, то уж неприятности из-за меня я тебе иметь не позволю. Так что все сделаешь как положено… Получишь за мою квартиру солидную сумму; наешься, как твой кот, телячьих сосисок, будешь лежать на мягком диване, поглаживая пузо, и вспоминать глупого педагога, упустившего в жизни свое счастье…
Она подобрала с пола шприц и обтерла кончик иглы.
- Я не смогу… - прошептал он, опустившись на стул.
- Ого, - ее глаза блеснули, - уж это с твоей философией никак не вяжется… - Она помолчала. – Если тебе не трудно, принеси мне воды, в горле пересохло…
Как нашкодивший ученик, потупив взгляд, он медленно поднялся и побрел на кухню. Нашел в шкафу стакан и, сполоснув его из-под крана кипятком, налил в него из чайника воды... Войдя же в комнату, увидел, что учительница глотала ртом воздух, а по полу катился опорожненный шприц.
У Виктора потемнело в глазах…
А когда все было кончено, он положил шприц с ватой в саквояж и вышел на улицу.
Ярко светило солнце, по небу плыли кудрявые белые облака.
''Как тогда, во время выпускного'', - мелькнуло у него в голове. И он вспомнил.
Они стояли внизу, а ''литераторша'' провожала их взглядом с балкона третьего этажа.
- Ребята, спасибо вам за вечер!
- Это Вам спасибо, Антонина Сергеевна, – крикнула Люда. – За сердце Ваше; за то, что терпели нас все эти годы, и вообще…
- Счастливого вам жизненного пути! – Учительница смахнула со щеки слезу. – Не забывайте школу!
- Мы еще Вас навестим, Антонина Сергеевна, – пообещал Виктор.
- Если сломаются часы, звоните, - добавил, улыбаясь, Игорек.
Она кивнула.
Они помахали ей руками и направились в сторону троллейбусной остановки…