Сиротка для врага. Огонь и Тьма

Ирэна

Осень в этом году выдалась на редкость дождливая и промозглая, словно сама природа утонула в бесконечной серой пелене. Изо дня в день заунывно дул порывистый ветер, срывая пожелтевшую намокшую листву с потемневших от сырости деревьев и гоняя её по асфальту. С низкого, свинцового неба сеял мелкий, нудный дождик, превращавший улицы в сплошное месиво из луж и раскисшей земли. Солнце изредка показывалось из-за плотных низких туч, но тут же пряталось обратно не в силах совладать с упрямым ненастьем. Люди торопливо пробегали по улице, спеша поскорее спрятаться от холода и сырости. Я же уныло шлёпала по лужам по направлению к школе. Ноги давно промокли, так как мои старенькие ботинки, которые уже много раз пыталась заклеивать, пропускали воду словно решето. Худенькое пальтишко не спасало от пронизывающего ветра, и после каждого порыва я сжималась всё сильнее и сильнее, пытаясь хоть как-то согреться. Благо от нашего детского дома до школы, в которой я училась, идти недалеко.

Переобувшись в классе в сухую сменку, я натолкала в ботинки бумаг, чтобы хоть немного просушить их, пока идут уроки.

— Огнева, ты что там делаешь? Двойки из дневника прячешь в обувь? Думаешь они превратятся в пятёрки? — ехидно поддел меня Марк Белов, самый противный одноклассник, который при любом удобном случае старался меня как-нибудь зацепить.

— Если только твои, — совершенно спокойно парировала я, так как училась хорошо, и неуды заглядывали в мой дневник крайне редко. А вот Белов мог похвастаться только состоятельностью своих родителей, но не успеваемостью.

Марк перевёлся в нашу школу в прошлом году. Симпатичный мажорик сразу стал предметом обожания школьных девчонок. Вот только сам он, игнорируя местных красоток, начал оказывать знаки внимания мне. Любая другая на моём месте была бы на седьмом небе от счастья. Другая, но не я. Жизнь давно научила меня не доверять людям, а тем более подросткам. Возможно, со временем я бы поверила парню, если бы однажды в туалете не послушала разговор моих одноклассниц.

— И чего Белов увивается около этой замухрыжки? — по голосу я узнала Таню Колупаеву. Родители Колупаевой работали на заводе и, соответственно, семья жила небогато. Однако Таня всё время пыталась корчить из себя обеспеченную мадам, заискивая при этом перед местными сливками общества. — И куда только Маринка смотрит? Неужели ей совсем наплевать?

— А чего ей переживать? Ты думаешь Огнева действительно может понравиться хоть одному стоящему парню? Я тебя умоляю. Да она одним своим взглядом затравленного зверька всех потенциальных поклонников распугает. На самом деле всё просто. Мне Маринка сама рассказывала, что Белов хочет втереться в доверие к нашей мисс всезнайке, чтобы тупо списывать домашку и не заморачиваться, — голоса стали тише и вскоре хлопнула дверь туалета.

Да уж. Пренеприятная вышла ситуация. Хотя, услышанное не было для меня новостью. Примерно так я себе изначально всё и предполагала. Выбравшись из своего убежища, в роли которого выступала кабинка, я побрела в класс.

Слова девчонок подтвердились спустя несколько дней, когда Белов, сделав интимный голос, ненавязчиво начал просить списать домашнее задание по химии, на что получил отказ. Однако вот так сразу парень не сдался. В течение ещё нескольких дней он подходил с разными вопросами и, всякий раз получая отрицательный ответ, в конце концов взбесился.

 С тех пор он и начал мне мстить. Поначалу он отпускал в мой адрес безобидные шуточки, но когда одноклассники рассказали, что я детдомовская, всё кардинально изменилось. Он начал издеваться надо мной без всякого стеснения. Смотрел не иначе как презрительно. Очень скоро вокруг него образовалась шайка единомышленников, и моя жизнь превратилась в сущий ад. Я и до этого особо ни с кем не дружила, предпочитая уединение, а теперь и вовсе.

Первым уроком была литература. Время тянулось невыносимо медленно. Я слушала учителя, наблюдая, как ветер швыряет охапки листьев в окно, клонит к земле вершины деревьев, растущих на школьной территории. Едва выглянувшее из-за плотного полога солнце тут же скрыли тяжёлые облака, стремительно проносящиеся по небу, которое опустилось так низко, что едва не задевало крыши домов. Чувство щемящей тоски, не покидающее меня в последнее время, после созерцания подобных пейзажей усиливалось вдвойне.

— Эй, Огнева, что там увидела? Пытаешься наладить контакт с потусторонним миром? — Белов больно ткнул меня карандашом в спину. Я не ответила, но он не успокаивался и продолжал извергать плоды своей ненормальной фантазии.

— Белов, что там у вас происходит? — Ольга Николаевна прервала свой рассказ, обратив внимание на нас.

— Да вот Огнева мешает мне слушать материал, а я стараюсь от неё отбиться, — начал выкручиваться одноклассник.

— И не стыдно тебе врать, глядя мне в глаза? Будь добр повтори последнее, что я вам говорила, раз уж ты так внимательно слушал.

Естественно, Марк ничего повторить не смог и гневно зыркнул на меня.

— Дневник мне на стол. На этот раз ты не отделаешься простым замечанием, — Ольга Николаевна села за свой стол и продолжила тему урока. — Я долго терпела твои выходки, и не желаю больше понапрасну тратить свои нервы. Думаю, стоит пообщаться с твоим отцом.

— Вы хоть знаете кто его отец? — с разных концов класса послышались чуть сдавленные смешки.

— Знаю, Митрошин. Я вижу ты хочешь, чтобы я и своим отцом поговорила, — Денис после этих слов даже меньше ростом стал, поскольку хорошо знал, что Ольгу Николаевну уважают и даже побаиваются многие. И если она сказала, то слово своё сдержит.

— Ну, Огнева, тебе это так просто с рук не сойдёт, — шепнул парень, проходя мимо меня. Да я и сама уже знала, что теперь он не оставит меня в покое, как минимум, несколько дней.

На перемене я поспешила скрыться из класса подальше от глаз одноклассников. Уютно примостившись на подоконнике в коридоре, раскрыла альбом и стала рисовать.

Рисование всегда успокаивало меня и настраивало на позитивный лад. Порой я увлекалась так, что совсем не замечала времени. Вокруг меня как будто всё исчезало. Оставался лишь мир моих фантазий, который я и переносила на бумагу. Рисунки получались нереально живыми и красочными. Учителя были в восторге от моего таланта, а вот все остальные считали, что я чокнутая раз рисую всякие небылицы.

До звонка на следующий урок оставалось не более пяти минут. Вспомнив, что не приготовила нужные принадлежности, я нехотя побрела в класс.

Открыв дверь, я сразу поняла, что что-то произошло. Одноклассники с ехидными улыбочками смотрели на меня, а Белов стоял у доски, держа в руках до боли знакомую записную книжку.

— Итак, я продолжу, — он принялся читать мой дневник, который, судя по всему, нагло выкрал у меня из рюкзака. — “Дорогой дневник, мне снова снился странный сон. Да и в целом в последнее время вокруг меня происходит много всего такого, чему я не могу дать ни малейшего объяснения. С каждым днём всё больше и больше ощущаю, что я будто чужая в этом мире. Иногда мне кажется, что меня здесь быть не должно, что мне была уготована совсем другая жизнь. Знаешь, мне кажется, что эта жизнь должна была быть полной счастья и любви”.

— Отдай, — прорычала я, наливаясь яростью. — Кто тебе позволил рыться в моём рюкзаке? Однако Марк, совершенно не обращая на меня внимания, продолжил цитировать.

— “Меня все считают странной. Хотя… наверное они правы. Вот почему я не такая, как все другие девчонки? Мне уже почти восемнадцать. Почему меня совсем не интересуют шмотки, косметика и парни? Что со мной не так? Что вообще вокруг меня происходит?” — Белов оторвал взгляд от дневника и обратился ко мне. — Парни тебя не интересуют, говоришь? Может прямо сейчас мы это и проверим? — он приблизился ко мне вплотную, прижал к стене и… поцеловал. Жадно, требовательна и даже немного страстно. Этого я стерпеть уже не могла.

Оттолкнув наглеца от себя, я влепила ему пощёчину. Мои руки начали наливаться невероятной силой, ногти заострились, а глаза вспыхнули янтарным пламенем, заставив одноклассников отпрянуть в сторону. Из груди вырвался утробный рык и я, словно разъярённая кошка, бросилась на обидчика.

Я царапала его лицо, оставляя на щеках глубокие раны от ногтей, рвала волосы, даже укусить пыталась. Парень по началу пытался сдержать меня, но его старания были тщетны. Ярость бушевала во мне со страшной силой, не оставляя сопернику ни единого шанса, и, в конце концов, он вжался в угол и просто закрывал голову руками.

Одноклассники были настолько шокированы всем происходящим, что никто не рискнул вмешаться в драку. Наконец кто-то из ребят обрёл дар речи и отправил девчонок за подмогой.

Я краем глаза заметила, как Лина Петрова бросилась бегом к двери и скрылась из класса. Спустя пару минут она вернулась назад, а за ней вошла директор школы.

— Что здесь происходит? Огнева, опять ты? — женщина схватила меня за руку и с силой оттащила от несчастного парня. — Белов, немедленно отправляйся в медпункт, а ты, Ирэна, пойдёшь со мной.

Марк поспешил выскользнуть из класса, видимо всё ещё опасаясь повторного нападения. Директор же повела меня в свой кабинет. Меня продолжало трясти от ярости. Пальцы лихорадочно сжимались и разжимались, словно искали за что зацепиться. Губы дрожали, сердце колотилось с бешеной скоростью. С большим трудом я смогла немного успокоиться и взять себя в руки.

— Скажи мне, Огнева, что с тобой происходит в последнее время? — Татьяна Викторовна принялась отчитывать меня сразу, как только за нами закрылась дверь её кабинета. — Ты стала рассеянной и очень агрессивной. На прошлой неделе нагрубила учителю физкультуры, позавчера — учителю физики. А то, что произошло сейчас, вообще уже ни в какие рамки не вписывается.

— А как бы вы поступили на моем месте? — меня крайне возмутила позиция директора, судя по голосу которой оправдываться было бессмысленно. — Белов перешёл все грани дозволенного.

— Ты понимаешь, что чуть не покалечила парня? — директор продолжала свою тираду, явно меня не слушая.

 — Я понимаю, но он взял мой дневник. Он рылся в моих личных вещах в моё отсутствие. Это по вашему нормально?

Продолжая игнорировать мои оправдания, директриса взяла телефон. Конечно, кто я и кто Белов. Проще сделать виноватой безродную сироту, чем сынка влиятельных родителей.

— Я вынуждена на некоторое время отстранить тебя от занятий. Заведующей вашим детским домом я позвоню сейчас же. Можешь быть свободна. Отправляйся домой, — Татьяна Викторовна всем своим видом дала понять, что разговор окончен. Она сосредоточенно раз за разом набирала номер телефона, пытаясь дозвониться до нашей заведующей.

С трудом сдерживая рыдания, я вышла из кабинета и поплелась в сторону гардероба. Ну почему жизнь так несправедлива? Почему одним можно всё, а другие должны расплачиваться за малейшую провинность?

— Что с тобой, девочка, ты не заболела? На тебе лица нет, — спросила меня тётя Луша — гардеробщица. — Вон у тебя пальто какое худенькое. В таком и простудиться недолго.

— Просто неважно себя чувствую, — ответила сердобольной женщине и даже выдавила из себя вымученную улыбку.

Тётю Лушу любили все в нашей школе. Своих детей у неё не было, как и родственников, и одинокая женщина находила утешение в учениках школы. Она была очень ласковой и доброй. Всех одинаково жалела и никогда ни на кого не ругалась. В отличие от уборщицы, которая периодически гоняла кого-нибудь половой тряпкой.

Одевшись, я вышла на улицу. Дождь прекратился, но ветер свирепствовал с невероятной силой, словно хотел снести всё на своём пути. Взял бы лучше Белова куда-нибудь унёс подальше, чтобы тот до конца одиннадцатого класса не вернулся.

Придя домой, я не переодеваясь легла на кровать. Хотелось немного побыть в тишине, чтобы меня никто не трогал. Однако спустя несколько минут в комнату вошла воспитательница и сообщила, что заведующая меня уже ждёт.

Я шла как на каторгу. Ничего хорошего встреча с Ольгой Фёдоровной мне не сулила. Нет, она в общем-то женщина неплохая и незлая. Но ко мне у неё было особое отношение, за которое я её и недолюбливала.

Я живу в этом детском доме с четырёх лет. Меня несколько раз хотели удочерить, но в последний момент почему-то делали выбор в пользу другой девочки. По началу я искала причины в себе. Мне казалось, что я какая-то не такая, вот они от меня и отказываются. Лишь став постарше, я случайно узнала, что дело вовсе не во мне. Это заведующая отговаривала моих потенциальных родителей, говоря, что я не от мира сего. Что я живу в своём выдуманном мире, и показывала им мои рисунки. Не знаю, что ещё она говорила, но после этого меня брать уже никто не хотел. А потом и вовсе молва пошла, что я ненормальная раз за тринадцать лет никто не забрал меня в семью.

Я замкнулась в себе. Как оказалось, находиться в мире фантазий куда лучше и безопаснее, чем в реальном. Дети бывают очень жестоки, и я как никто другой прочувствовала это на себе. А поведение заведующей вообще никаким объяснениям не поддавалось. Поэтому я её и не любила.

— Здравствуйте. Можно? — я постучалась в дверь и заглянула в кабинет.

— Проходи, Ирэна, садись, — Ольга Фёдоровна движением головы указала на стул. — Рассказывай. Что на этот раз? Опять Белов?

— Белов, — горестно вздохнула я. — Он рылся в моём рюкзаке и читал записи из моего дневника перед всем классом.

— Но ты же чуть не покалечила его. Ты отдаёшь себе отчёт о том, какими могут быть последствия? Ты же прекрасно знаешь кто его родители, — заведующая постучала карандашом по столу. — В последнее время у тебя стали проявляться вспышки неконтролируемой агрессии. Что же с тобой происходит?

Если бы я могла ответить на её вопрос, то обязательно сделала бы это. Со мной действительно творилось что-то странное, но я даже себе не могла объяснить, что это.

Ирэна Огнева - девушка сирота, которая с четырёх лет воспитывается в детском доме. Любит мечтать и фантазировать. Считает, что жить в мире грёз интереснее и безопаснее, чем в реальном. Чувствует себя чужой в нашем мире. Из-за этого часто терпит насмешки окружающих. Единственный её друг - психолог Арсений Петрвоич Воронов, которому она не боится поведать даже свои самые сокровенные тайны.


Домик из мира фантазий Ирэны.
__________________________________________
Дорогие друзья, если Вам нравится история, то буду благодарна за сердечко-лайк книге и , чтобы не пропустить пополнение, новинки, новости и узнать о подарках, которые готовятся)

Началось всё чуть меньше года назад, почти сразу после моего семнадцатилетия — того самого дня, который прошёл так же буднично и незаметно, как и все предыдущие.  И случилось это неожиданно, одной из тех глубоких ночей, когда тишина в спальне детского дома обычно бывала особенно густой.

Я проснулась от странных, непривычных звуков, вскочив на кровати с таким ощущением, будто меня кто-то резко окликнул. Сердце колотилось где-то в горле. Я замерла, стараясь дышать тише, и огляделась по сторонам, но ничего необычного не заметила. Комната была погружена в привычный полумрак — ничто не шевелилось, ни одна тень не сдвинулась с места. Все мои соседки мирно спали на своих койках, каждая на своём месте.

Однако звуки не исчезали. Наоборот, теперь, когда пришла в себя, я слышала их ещё отчётливее. Это не было шумом в ушах — нет, это было что-то другое, что-то реальное.

Я снова легла, уткнувшись лицом в тонкую прохладную подушку, и закрыла глаза, решив прислушаться получше. И тогда комната ожила. Вернее, она всегда была жива, но только сейчас я это осознала. Казалось, будто всё пространство наполнилось тихим, копошащимся гулом: бесконечными шорохами, короткими вздохами, приглушёнными стуками где-то в стенах. Вот кто-то завозился под полом, и послышался тонкий, отчаянный писк — похоже, мыши устроили под полом драку. Откуда-то издалека, может, с улицы или даже из подвала, доносился низкий, едва уловимый гул. Но самое пугающее было вблизи: я слышала дыхание каждой из спящих девочек — не просто вдохи и выдохи, а до малейшего посвистывания в носу, до хрипа в груди, до скрипа зубов во сне.

Мне стало жутко. Я сжалась в комок и натянула одеяло до самого подбородка, как в детстве боясь, что из темноты непременно кто-нибудь выскочит и схватит меня. Это странное состояние длилось, наверное, минут двадцать, но показалось вечностью. Постепенно, уже под утро, страх отступил, сменившись леденящей усталостью, и я всё же провалилась в короткий, тревожный сон.

Следующей ночью всё повторилось снова. Едва я закрыла глаза, тот же шквал звуков обрушился на меня. Но на этот раз паники не было — лишь нарастающее любопытство. Я осторожно приподнялась, отбросила одеяло и, ступая босыми ногами по холодному полу, на цыпочках выскользнула из комнаты в коридор.

Звуки здесь стали другими, но не прекратились. Они были гулче, просторнее. И тогда я отчётливо услышала, как едва скрипнула дверь в самом конце коридора. Я тысячу раз проходила мимо и никогда раньше этого не замечала. А сейчас мой слух улавливал всё: скрип дерева, лёгкий стук щеколды, даже шуршание пыли на её поверхности.

К моему ужасу звуки не исчезли и, кажется, исчезать не собирались. Они преследовали меня повсюду — в столовой, в классе, на улице. Через несколько дней до меня наконец дошло: по необъяснимой причине мой слух невероятно, до неестественности, обострился. Теперь я могла, при желании, с лёгкостью расслышать, о чём шепчутся воспитательницы за закрытой дверью на другом конце здания, или уловить тихий разговор влюблённой пары на скамейке у дальнего забора.

Поначалу это сводило с ума. Мир превратился в оглушительную какофонию. Но постепенно я привыкла. Мой мозг научился выхватывать из этого шумового потока нужные нити, фильтровать информацию, концентрируясь только на том, что было важно. Я думала, что это предел, но едва я освоилась со слухом, как ко мне пришло новое умение — зрение. В одну из ночей я поняла, что могу без труда различать очертания предметов в кромешной тьме. Я могла передвигаться по тёмному коридору, не зажигая света, видя всё вокруг с размытой, но совершенно отчётливой ясностью, будто сквозь лёгкую дымку. Тьма перестала быть для меня непроглядной.

Не знаю, как одно связано с другим, но мой кулон, единственная ниточка, связывающая меня с прошлым, с родителями, о которых я ничего не помню, тоже начал меняться. Это была изящная фигурка рыси, отлитая из тусклого серебра, с гравировкой, имитирующей шерсть. Но главной его тайной всегда были глаза — два крошечных, отполированных до зеркального блеска янтарных камешка, которые казались живыми. И вот, когда моё зрение пронзило ночную тьму, эти камни загорелись. Не ярко, а приглушённо, как тлеющие угольки, будто в их глубине проснулась дремлющая сила.

В тот же момент я заметила перемены в собственном отражении. Мои глаза, всегда бывшие обычными золотисто-карими, стали цвета тёплого мёда и солнечного камня — точь-в-точь как у той самой рыси. А в моменты, когда мной овладевал гнев, в их глубине вспыхивали крошечные огненные искры, пугающие и завораживающие одновременно.

Однако перемены коснулись не только внешности. Во мне пробудилось что-то чужое, дикое. Я стала замечать, как по малейшему поводу во мне вскипает раздражение, а на привычные насмешки и тычки сверстников я теперь реагировала с внезапной, острой агрессией, едва успевая сдерживать порыв броситься в драку. А потом появились сны.

Они были настолько яркими, красочными и осязаемыми, что граница между явью и грёзами начала расплываться. В этих снах я оказывалась в другом мире — мире изумрудных лугов, древних лесов и воздуха, напоённого ароматом диких трав. Там я чувствовала себя на своём месте — уютно, спокойно и невероятно комфортно, как будто вернулась домой после долгой разлуки.

Иногда мне снились женщина и мужчина в роскошных одеяниях, расшитых причудливыми узорами, не похожими ни на что из того, что я видела в реальности. Рядом с ними резвилась маленькая девочка с роскошными локонами цвета мёда. Я с болезненной уверенностью чувствовала, что она — это я. Они были семьёй — маленькой, светлой и безмерно счастливой. Отец, могучий и ласковый, подхватывал дочку на руки и кружил, а она визжала от восторга и страха, вцепившись в его плечи. Мать же чаще стояла в стороне, и её глаза, полные бездонной печали и нежности, смотрели на меня с такой любовью, что это тепло заполняло всё моё существо, согревая изнутри. Просыпаясь, я часто обнаруживала на щеках слезы — горькие слёзы по той жизни, которой у меня никогда не было.

Я окончательно ушла в себя, отгородившись от всего мира. Единственным спасением стал рисунок. Я рисовала сутками, как одержимая, покрывая листы призрачными пейзажами из своих снов, глазами той женщины и фигуркой рыси с горящими глазами.

Прошлой ночью мне приснилась она. Рысь. Гордая и величественная, она стояла на опушке леса, залитой лунным светом, и вся её поза выражала собранное, напряжённое ожидание. Её уши, увенчанные роскошными кисточками, вздрагивали, улавливая каждый шорох, а на самых кончиках этих кисточек вспыхивали и гасли крошечные искорки — точь-в-точь как в моих глазах во время приступов ярости. Внезапно кошка сорвалась с места и помчалась в чащу с такой стремительностью, что захватывало дух. Но в этот раз я не наблюдала за ней со стороны. Я сама и была ею. Это не она, а я чувствовала, как упругие мышцы играют под кожей, как воздух свистит в ушах, а земля пружинит от лап. Это я с невероятной, опьяняющей скоростью неслась сквозь лес, легко лавируя между стволами, и каждый мускул, каждое чувство было обострено до предела. Это было упоительное, дикое, всепоглощающее ощущение мощи и абсолютной свободы.

Я проснулась с твёрдой уверенностью, что эта мощь не осталась в мире снов. Моё тело стало сильнее, реакции — острее. Сегодняшняя стычка с Беловым, лишь подтвердила это. Раньше я ни за что бы не справилась с ним, но не теперь. Это осознание одновременно радовало и пугало до дрожи. А что, если в следующий раз я не смогу остановиться? Что, если эта агрессия, это дикое начало во мне вырвется наружу и натворит бед?

Сейчас, сидя на жёстком стуле в кабинете заведующей, под её тяжёлым, испытующим взглядом, я понимала это с предельной ясностью. Рассказать ей правду? Ни в коем случае. Какой адекватный, здравомыслящий человек поверит в истории об обострившихся чувствах, светящихся глазах и снах, в которых ты превращаешься в дикого зверя? Она решит, что я окончательно спятила, что у меня галлюцинации на почве стресса. Нужно было срочно придумать что-то правдоподобное, и я начала врать.

Я плела что-то бессвязное про то, что больше нет сил терпеть постоянные издевательства, про накопившуюся злость и отчаяние. Ссылалась на гормоны, на переходный возраст, на подростковый кризис, сама поражаясь, насколько гладко и убедительно могу сочинять.

В конце концов она махнула рукой, прерывая мой лепет, и принялась задумчиво барабанить длинными ногтями по столешнице.

— Вот что прикажешь с тобой делать? — её голос прозвучал устало. Я сидела, не шелохнувшись, впившись взглядом в узор на линолеуме. — Что ж, пожалуй, поступим так. Оформим тебе больничный, а пока будешь ходить к психологу. Думаю, он если даже и не сможет докопаться до сути, то хотя бы облегчит твоё состояние.

Я даже не удивилась, услышав этот вердикт. Кабинет психолога был для меня почти что вторым домом. Меня отправляли туда с завидной регулярностью, гораздо чаще, чем всех остальных воспитанников. Но сейчас меня это не угнетало. Наоборот, в этом был свой плюс. Вот только главный вопрос оставался открытым: стоит ли приоткрыть завесу тайны перед специалистом, или лучше пока хранить молчание, пряча свою странную, новорожденную сущность под маской обычной проблемной подростковости?__________________________________________
Дорогие друзья, предлагаю познакомиться с ещё одной моей книгой

Арсений Петрович Воронов работал в нашем детском доме психологом, кажется, всю мою сознательную жизнь. Для многих из нас он был такой же неотъемлемой частью этого места, как потрескавшаяся краска на стенах или знакомый скрип половиц в коридоре. Он жил прямо здесь, в небольшой комнатке при кабинете, что всегда казалось мне странной и немного печальной жертвой — почему человек, не обделённый ни умом, ни обаянием, добровольно заточил себя в этих стенах?

Мне с юных лет не давал покоя вопрос: почему у такого человека нет семьи? Ведь не могло же быть, чтобы женщины не замечали его — высокого, статного, с военной выправкой, в чьей осанке и манере держаться чувствовалась скрытая сила. Даже сейчас, в свои пятьдесят с небольшим, он выглядел поразительно — будто время боялось тронуть его. Коротко стриженные тёмные волосы, без намёка на седину, всегда были безупречно уложены, лицо — гладко выбрито, а его неизменный тёмный костюм сидел безупречно, как будто только что из ателье.

Но внешность была лишь обрамлением. Главной загадкой Арсения Петровича были его глаза — угольно-чёрные, глубокие, как ночное небо. И в их глубине, вопреки возрасту и, наверное, всем законам логики, продолжал жить мальчишеский, озорной блеск. Когда он улыбался, а делал это он часто, казалось, будто в комнате зажигается дополнительный источник света, тёплый и уютный.

Арсений Петрович был тем редким типом человека, чья доброта не была показной или профессиональной обязанностью. Она исходила от него естественно, как тепло от печки. Он был отзывчивым и, что важнее, по-настоящему понимающим. Не знаю, как он справлялся с другими, но для меня его кабинет был тихой гаванью, убежищем от бушующего вокруг моря сиротской жизни. После каждого разговора с ним на душе становилось заметно легче, будто с плеч сваливалась тяжёлая, невидимая ноша.

Визит был назначен на завтра. Эта мысль вызвала во мне двойственное чувство. С одной стороны, я обрадовалась отсрочке — у меня будет время хорошенько обдумать, стоит ли приоткрыть завесу своей странной тайны. За долгие годы между нами сложились тёплые, почти доверительные отношения, но сейчас во мне заговорил какой-то древний, животный инстинкт, шепчущий о скрытой опасности. Я ведь на собственном горьком опыте знала: всё необычное, всё, что выбивается из серой массы, наше общество встречает в штыки — со страхом, непониманием и агрессией. Лишь единицы способны принять иное, не пытаясь его сломать или высмеять. И мне всегда хотелось верить, что Арсений Петрович как раз из таких — из тех редких единиц.

Возвращаться в общую спальню я не спешила. Душный, пропитанный чужими запахами воздух, многоголосый гам и любопытные взгляды — всё это было мне сейчас невыносимо. Вместо этого я бродила по пустынным вечерним коридорам, где в сгущающихся сумерках плясали длинные тени. Здесь, в этой тишине, можно было наконец остаться наедине со своими мыслями, такими же беспокойными и хаотичными, как эти тени на стенах.

Мои соседки по спальне, наверняка, уже вернулись с учёбы и теперь, собравшись в кучу, с жаром обсуждали сегодняшний инцидент. Обычно мы существовали по принципу «параллельных прямых» — я их, а они меня предпочитали не замечать. Но сегодня всё было иначе. Сегодня я стала центром скандала, объектом всеобщего внимания. Они не упустят возможности утолить своё любопытство, засыпав меня потоком едких и бестактных вопросов. А ведь меньше всего на свете мне сейчас хотелось оправдываться, врать или пытаться объяснять то, что и самоё меня повергало в ужас и смятение.

— Огнева, вот ты где, а я тебя обыскалась, — из-за поворота коридора показалась знакомая фигура нашей воспитательницы, Марии Ивановны. Её лицо, обычно спокойное, сейчас выражало лёгкую озабоченность. — Ольга Фёдоровна велела переселить тебя в отдельную комнату.

— Боится, что покусаю кого-нибудь? — во мне, словно горячая волна, нарастало раздражение. — Так передайте, пусть не переживает. Я не кусаюсь, — я произнесла это с вызовом, хотя внутри уже не была так уверена. После сегодняшнего инцидента во мне поселилась тёмная, незнакомая сила, и я не могла ручаться, что она снова не вырвется наружу, особенно если кто-то особо навязчивый попадётся под горячую руку. Перед глазами даже мелькнул образ самой едкой из моих соседок, Кати, которая постоянно вела себя так, будто искала повод для конфликта.

— Не шути так, — строго сказала Мария Ивановна, но в её глазах читалось скорее беспокойство, чем упрёк. — Всё же тебе лучше пожить отдельно ото всех. Хотя бы до тех пор, пока не стабилизируется твой эмоциональный фон. Иди собирай вещи. Не затягивай.

Сборы заняли не больше десяти минут. Вся моя жизнь умещалась в один потертый чемодан и рюкзак. Я перекочевала в комнату в самом конце коридора — небольшую, аскетичную, с двумя железными кроватями, застеленными казёнными одеялами, двумя тумбочками и простым деревянным столом у окна. Вот и вся обстановка. Пахло пылью и одиночеством. Прямо как в больничной палате. Обычно эту комнату использовали для редких гостей или проверок, но теперь она стала моим временным пристанищем. «Может, оно и к лучшему? — подумала я, оглядывая голые стены. — По крайней мере, с лишними расспросами приставать никто не будет».

Единственное окно выходило в пустынный двор, где на облезлой детской площадке под присмотром нянечки резвились младшие воспитанники. Их беззаботный смех, весёлые визги и крики долетали до меня приглушённо, словно из другого измерения. Как же я им сейчас завидовала — ни тревожных мыслей, ни груза странностей, ни этой грызущей неизвестности. А ведь когда-то и я была такой же, верила в чудо, провожая до ворот ребят, которых наконец-то забирали в семью. Провожала и с замиранием сердца верила, что когда-нибудь настанет и мой день, будет новый дом, свои родители и своя, не казённая жизнь. “Вот и дождалась», — горько усмехнулась я про себя. — Целые хоромы заимела”.

Всю ночь я ворочалась, тщетно пытаясь уснуть. Простыня сбивалась в комок, одеяло душило. Главный вопрос вертелся в голове, как навязчивая мелодия: открыться перед Арсением Петровичем или нет? Перебирая все «за» и «против», я в конце концов пришла к решению — рассказать. Он всегда был единственным человеком, с которым я могла не таясь поделиться даже самым сокровенным. Я твёрдо знала — всё, что происходит в стенах его кабинета, навсегда остаётся между нами. Мне невероятно повезло, что среди этого казённого мира нашёлся человек, которому можно было излить душу, не боясь быть осмеянной или непонятой. Не знаю, что бы я делала, не будь он всё это время рядом.

Не успела я, наконец, провалиться в тяжёлый, беспокойный сон, как оглушительно прозвенел будильник. Усилием воли заставила себя подняться с кровати. Мельком глянув на свою измученную физиономию в зеркало над тумбочкой, поплелась умываться. Опоздать на завтрак всё же не хотелось. Каково же было моё изумление, когда в дверь постучали, и на пороге появилась нянечка с подносом в руках.

— Ого! С чего такие почести? — я не скрывала удивления, наблюдая, как она расставляет на столе тарелки с овсяной кашей и ломтиками чёрного хлеба.

— Не знаю, чего ты там такого натворила, но заведующая распорядилась некоторое время кормить тебя в комнате. Чтобы ты, значит, как можно меньше встречалась с другими детьми. Так что радуйся, Огнева, теперь у тебя есть персональная обслуга, — она весело подмигнула, оставляя меня наедине с внезапно свалившейся «привилегией».

Эта ситуация заставила меня внутренне напрячься. С одной стороны, не так уж и плохо получать пищу с доставкой на дом, как говорится. Мне не очень-то хотелось сейчас видеть осуждающие взгляды или отвечать на колкие вопросы. Но с другой стороны… такая изоляция наглядно показывала, что меня теперь официально считают «проблемной», нестабильной, почти что заразной. Отмахнувшись от навязчивых мыслей, чтобы лишний раз себя не накручивать, я быстренько позавтракала и отправилась в кабинет психолога.

Честно признаться, я сильно волновалась, идя по знакомому коридору. Сердце бешено колотилось, а ладони стали влажными. Как Арсений Петрович отреагирует на мою исповедь? Сочтёт ли бредом? Но я твёрдо решила — рассказать всё, без утайки. Уж он-то точно не станет называть меня сумасшедшей.

— Ирэна, входи, — раздался его спокойный, бархатный голос из-за двери сразу после моего робкого стука.

— Здравствуйте, Арсений Петрович. Как вы каждый раз угадываете, что это именно я? — я несмело улыбнулась, переступая порог и ощущая, как знакомый аромат кофе и старой бумаги окутывает меня, как безопасное одеяло.

— Очень просто, — он отложил в сторону книгу и посмотрел на меня своими тёплыми, проницательными глазами. — Твой стук нельзя перепутать ни с чьим другим. Он у тебя особенный, — Мужчина радушно улыбнулся, а меня после его слов словно теплой волной с ног до головы окутало. Он всегда замечал такие мелочи. — Присаживайся, — он указал на моё любимое глубокое кресло у окна, а сам разместился в своём кресле напротив. — Рассказывай, как твои дела? Давненько мы не виделись.

— Спасибо, хорошо… — начала было я. — Точнее, не очень, — я понуро опустила голову, внезапно ощутив ком в горле.

— Ну-ну, не нужно так расстраиваться, девочка моя, — его голос прозвучал мягко и ободряюще. — Разве случилось что-то непоправимое? — увидев, как на моих глазах блеснули слезинки, психолог поспешил меня успокоить.

— Смотря с какой стороны посмотреть. Если брать ситуацию с Беловым, то это ерунда. Он давно выпрашивал. Дело в том, что есть ещё кое-что… — я нервно начала теребить шнурок на своей кофте, не в силах поднять глаза. — Кое-что странное. Такое, что не поддаётся никаким нормальным объяснениям.

________________________________________
Дорогие друзья, я буду очень благодарна вам за комментарии, оставленные под книгой.

Арсений Петрович

Ещё в тот момент, когда Ирэна робко постучала в дверь моего кабинета, я знал, о чём пойдёт речь. Знакомое тягостное предчувствие сковало грудь — бедная, беззащитная девочка вновь была напугана и искала спасения в стенах моего кабинета, как это бывало десятки раз за все эти годы.

Впрочем, такая ли уж она теперь беззащитная? Та ли она, что тринадцать лет назад, потерянная и оглушённая горем? Время, неумолимое и безжалостное, летело с такой скоростью, что от него слезились глаза. Порой мне казалось, что всё это было лишь вчера: в этом самом потрёпанном кожаном кресле, которое с тех пор видело столько детских слёз, сидела крохотная, подавленная горем малышка. Она не рыдала навзрыд, нет, она плакала горько и безнадёжно, беззвучно, а её плечики мелко вздрагивали. И самое страшное — она старательно, как умеет только невинная душа, пыталась найти в себе причину тому, почему от неё в очередной раз отказались потенциальные родители. «Я плохо себя вела? Я что-то сказала не так?» — читалось в её влажных глазах. Уже тогда, в той шестилетней девочке, в глубине её детского, ясного взгляда, затаилась тень глубокой печали — тень, которая не исчезла и по сей день. Если бы она только знала, что дело было совсем не в ней… 

Я полюбил эту малышку всем сердцем. И все эти тринадцать лет я, как мог, скрашивал её одиночество, пытаясь стать тем маяком в тумане её детских страхов, тем единственным человеком, которому она могла бы доверить все свои тайны. На это ушли годы терпения, тихих разговоров за чашкой какао, совместного чтения книг и борьбы с ночными кошмарами. И вот сейчас, глядя на её смущённую фигуру в дверном проёме, я не сомневался — она придёт, сядет в это кресло и выложит мне всё.

Ах, если бы я мог остановить время. Но, к сожалению, неизбежное близится, и совсем скоро жизнь этого прекрасной юной девушки кардинально изменится.

Да, сейчас передо мной, в этом стареньком кресле, сидела уже не та шустрая малышка и даже не угловатый колючий подросток, бросающий дерзкий вызов всему миру. Как бы больно ни было осознавать, но теперь это уже взрослая девушка, которой совсем скоро предстоит выйти в самостоятельную, полную подводных камней жизнь. Настолько скоро, что она даже сама об этом не подозревает.

Ирэна сбивчиво рассказывала обо всех изменениях, которые с ней произошли в последний год. Она заметно волновалась. Это можно было определить по тому, как пылало её лицо, руки нервно теребили шнурок на кофте, а в глазах вспыхивали едва различимые искорки. Я слушал сбивчивый рассказ, внимательно за ней наблюдая. Как же она была невероятно, до дрожи, похожа в этот момент на свою мать.

Та же осанка, наклон головы, движения, мимика, даже голос был до невероятного похож. Она так же хмурилась, смеялась, удивлённо вскидывала брови. Её волосы… Такого оттенка я больше не видел ни у кого из женщин за всю свою жизнь. Мать Ирэны была моей первой, единственной, но, к сожалению, безответной любовью. Когда Даяны не стало, я поклялся спасти жизнь её дочери, чего бы мне это ни стоило. Все эти годы заботясь о малышке, я пытался таким образом залатать и свою душевную рану. Со временем боль утраты притупилась, но сердце всё ещё судорожно сжималось при каждом воспоминании о той, которую уже не вернуть.

— Арсений Петрович, вы меня слушаете? — погрузившись в свои мысли, я не заметил, что Ирэна давно умолкла, и в комнате повисло напряжённое молчание, а она, затаив дыхание, ждала от меня ответной реакции — совета, утешения, простого кивка.

— Да-да, прости. Просто немного задумался, — я отвернулся к окну, украдкой смахивая предательски блеснувшие слезинки. Видеть её такой, наполненной смятением и страхом, было невыносимо больно.

— Знаю, в такое трудно поверить, но вы же не считаете меня сумасшедшей, как все остальные? — судя по тому, с какой тревогой в голосе девушка задала вопрос, именно это волновало её сейчас больше всего.

— Нет, Ирэна, я не считаю тебя сумасшедшей. Более того, ты намного адекватнее, чем все окружающие тебя люди. И всё, что с тобой происходит — это далеко не плод твоей фантазии. Это суровая, необъяснимая, но реальность.

— Но как такое возможно? Ведь я словно мутирую. Как такое можно объяснить?

— В какой-то степени да. Изменения неизбежны. Они уже начали проявляться и не прекратятся.

— Но почему? — в её голосе зазвенела настоящая боль. — Почему это происходит именно со мной? Что я такого сделала?

— Хороший вопрос. Но в данный момент я не готов дать тебе на него ответ. Мне нужно всё тщательно обдумать и взвесить, прежде чем ты узнаешь правду.

— Какую правду? — она отшатнулась, будто от неожиданного удара. — Что вы скрываете? Меня поэтому переселили в отдельную комнату?

— Да. Тебе пока лучше пожить изолированно. Так будет лучше для всех, — я уклонился от прямого ответа на главный вопрос, но Ирэна совсем не собиралась сдаваться.

— Арсений Петрович, вы не ответили на мой вопрос. Что вы скрываете от меня? — в голосе девушки начали проскальзывать истеричные нотки. — Что со мной происходит?

— Прости, малышка, но я не могу тебе сейчас всё рассказать. Слишком много тайн накопилось за эти годы. Слишком много. Возвращайся к себе в комнату. Мне нужно посоветоваться с Ольгой Фёдоровной и ещё кое с кем. Нужно всё тщательно подготовить, прежде чем ты узнаешь правду. Придётся немного потерпеть. По другому нельзя.

— Вы издеваетесь? Что подготовить? Как долго я должна ждать?

— Не так долго, как тебе кажется. Прошу тебя, наберись терпения и ступай к себе. Время пришло. Совсем скоро карты будут раскрыты.

Ирэна не желала покидать мой кабинет. Она с упрямой настойчивостью продолжала сидеть на своём месте, вцепившись пальцами в потрёпанные подлокотники, всем своим видом демонстрируя решимость дождаться ответов. Её молчаливое сопротивление было красноречивее любых криков. В позе читался немой укор и детская вера в то, что если подождать ещё чуть-чуть, я дрогну, сломлюсь под тяжестью её вопрошающего взгляда и наконец открою все тайны, которые так яростно оберегал все эти годы.

Тогда я распахнул дверь и сделал чёткий, не допускающий возражений жест рукой в сторону коридора. Знаю, что поступил жестоко, но я не мог иначе. Она нехотя поднялась и, не попрощавшись, вышла. Столько в её взгляде, которым она меня одарила при выходе, было разочарования, что даже не по себе стало.

— Прости, моя девочка, но я правда не могу, — одними губами прошептал вслед. Уверен, что девушка расслышала, но вида не подала. Её плечи на мгновение напряглись, но она лишь резче вскинула голову, не оборачиваясь, и зашагала быстрее, почти побежала.

Закрыв дверь изнутри на ключ, я опустился в кресло. Усталость, тяжёлая и липкая, навалилась с невероятной силой, словно я только что пробежал марафон. Прикрыв глаза, с силой сжал пульсирующие виски. В ушах противно звенело. Когда почувствовал себя немного лучше, взял телефон и набрал кабинет заведующей.

— Алло, Ольга Фёдоровна, это Арсений. Ты не слишком занята?

— Что-то срочное?

— Да. Нужно поговорить. Чем быстрее, тем лучше.

— Хорошо. Жду тебя в своём кабинете.

Положив трубку, я ещё немного посидел, пытаясь собрать разрозненные мысли воедино и выстроить их в хоть сколько-нибудь логичную цепь. Затем заглянул в свою комнатку, чтобы умыться и немного освежиться. Вдруг раздался стук в дверь, что несказанно удивило меня. Это было так некстати, что на мгновение я даже растерялся.

За дверью стояла одна из молодых воспитательниц, которая недавно устроилась к нам и не давала мне прохода.. 

— Хм, Кристина Сергеевна, вы что-то хотели? — вот её я сейчас желал видеть меньше всего.

— И вам не хворать, — как ни в чём не бывало заулыбалась девушка, явно пытаясь вложить в улыбку всё своё обаяние. — Не пригласите войти?

— Зачем? Разве у вас имеются ко мне ещё какие-то вопросы кроме работы? Так о ней я предпочитаю разговаривать исключительно в своём кабинете, — я уже было собрался закрыть дверь прямо перед носом назойливой девицы, как та проскользнула внутрь и шагнула ко мне.

— Есть, — промурлыкала Кристина, положив руку мне на грудь. — Ты такой неприступный, что нравишься мне этим ещё больше, — её руки обвили мою шею.

— Вы с ума сошли? Что вы себе позволяете? — я скинул руки коллеги со своих плеч и гневно посмотрел на неё. — Не помню, чтобы я давал вам повод для подобного поведения.

— Мне и не нужен повод, — девушка продолжила наступление. — Ни к чему такому симпатичному мужчине прозябать одному. Разве я не права? А мне ты очень даже нравишься.

— Нет, вы не правы! Я попрошу вас покинуть мою комнату и впредь больше не совершать подобных деяний в мой адрес, — меня поразила наглость этой развратницы. С чего она вообще решила, что между нами может быть что-то общее? Хотя, таким как она повод и не нужен.

— Хорошо, на этот раз я уйду. Но так просто ты от меня не отделаешься. Я привыкла получать то, что хочу, и добьюсь своего во что бы то ни стало, — девушка направилась к двери, плавно покачивая бёдрами. Перед выходом она обернулась и, послав мне воздушный поцелуй, скрылась за дверью.

Вот же неприятная личность. Как теперь от неё отвязаться. Это же настоящая хищница, которая не привыкла к отказам. Да и, стоит признаться, что устоять перед подобной особой тяжело. Смазливая мордашка, точёная фигурка с пышными формами, уверенность в себе —  наверняка всё это многим парням вскружило голову. Многим, но не мне. Моё сердце всегда принадлежало и будет принадлежать лишь одной. Той, кого я больше никогда не увижу. А подобные вульгарные женщины… Я уже не в том возрасте, чтобы заводить интрижки. Для большего Кристина Сергеевна, к сожалению, не годится.

Подождав немного, я выскользнул из комнаты и поспешил в кабинет к Ольге Фёдоровне, опасаясь попасться на глаза ещё кому-нибудь. К счастью, кроме ребятишек больше никто на моём пути не встретился. Войдя в кабинет заведующей, я облегчённо выдохнул.

— Арсений Петрович, что с тобой? — Ольга Фёдоровна удивлённо вскинула брови? — Ты словно бежал от кого-то.

— Ты даже не представляешь себе, что сейчас со мной произошло, — я многозначительно закатил глаза и рассмеялся.

— И что же? Рассказывай, не томи.

— Сивцова со мной произошла, — всё ещё посмеиваясь, я опустился на стул у противоположного края стола.

— Что на этот раз она выкинула? — Ольга Фёдоровна нахмурилась. Она была явно наслышана о подвигах своей подчинённой.

— Ты представляешь, она решила меня соблазнить. Явилась прямо ко мне в комнату и начала приставать.

— Вот же бесстыжая. Давно следовало её уволить. Мало того, что она наряжается как на дискотеку, выставляя все свои прелести напоказ, так ещё и вздумала разврат чинить в стенах заведения, которое совсем для этого не предназначено. Похоже она ошиблась адресом, когда на работу устраивалась. Ну ничего, я решу этот вопрос, пока она не додумалась соблазнить кого-нибудь из старших мальчишек. Но это позже. Ты ведь не за этим ко мне пришёл?

— Ты правильно догадалась, не за этим, — в моём голосе проскользнули нотки волнения и тревоги.

— Что же так встревожило тебя, да ещё и в столь срочном порядке?

— Не что, а кто… Ирэна Огнева.

Ольга Фёдоровна смотрела на меня в упор, не моргая. Казалось, что она смотрит совсем не на меня, а куда-то дальше. По тому как сходились и расходились у переносицы её брови, следовало полагать, что она о чём-то сосредоточенно думает.

— Ах, Ирэна-Ирэна, — её голос прозвучал устало и безнадёжно. — Да, натворила она вчера дел. Родители Белова уже обратились в администрацию школы. Не с жалобой, а с официальным требованием исключить её. Что делать, ума не приложу, — заведующая развела руками. — Нельзя же её целый год держать на больничном. Выпускной класс всё-таки, к экзаменам нужно готовиться. Но и вспышки агрессии в последнее время стали слишком частыми. У нас нет гарантии, что она ещё на кого-нибудь не накинется.

— Всё гораздо серьёзнее, чем вспышки агрессии. Боюсь, что у нас совсем не осталось времени. Через месяц Ирэне исполнится восемнадцать, и может произойти непоправимое.

Она резко подняла на меня взгляд, и в её глазах мелькнуло пугающее понимание.

— Только не говори, что… — она не договорила, будто боялась, что сами слова материализуют угрозу.

— Да, — моё подтверждение прозвучало как приговор. — Ирэна больше не поддаётся моему влиянию. Моя магия ослабевает. Девушка входит в полную силу, мне сложно сдерживать её. А когда наступит совершеннолетие, боюсь, я окажусь бессилен перед тем, что в ней проснётся.

— И что же нам делать? — в глазах Ольги Фёдоровны читался неподдельный ужас.

— Видимо придётся отправиться туда, откуда мы сбежали тринадцать лет назад, — чувство горечи нахлынуло на меня. — Иного выхода я не вижу. Девушку опасно здесь оставлять. Опасно не только для окружающих, но и для неё самой.

— Но ведь вы едва не погибли тогда. Неужели нет другого выхода?

— Как бы прискорбно это ни звучало, но нет. Нам придётся вернуться. Я поклялся Даяне сберечь девочку. До сих пор мне это удавалось сделать. Там будет посложнее, но я справлюсь, — я с благодарностью посмотрел на Ольгу Фёдоровну, чувствуя искренность её переживаний.

— Но ты же не собираешься вот так с бухты-барахты взять и круто всё изменить? Ирэна уже знает правду?

— Нет. С Ирэной на эту тему мы поговорим позже. Пока ещё не время. Нужно сначала всё подготовить.

— Пожалуй ты прав, — Ольга Фёдоровна отвернулась к окну, за которым медленно спускались вниз первые вечерние сумерки. Её пальцы с нервной отрывистостью забарабанили по столу. Я помнил эту привычку — она всегда так делала, когда обдумывала что-то чрезвычайно важное и тяжёлое. — Сколько у нас времени?

— Неделя, может две. Всё зависит от Ирэны.

— Ну хоть что-то… — заведующая нахмурилась, явно не договаривая то, что её тревожило. Однако я догадывался, о чём она так упорно не желает говорить.

— Мне придётся открыть портал, — я выжидающе посмотрел на женщину.

— Вот этого я и опасалась. Другого пути нет? Персонал и воспитанники наверняка почувствуют магические эманации. Они конечно не поймут что это, но вопросов будут задавать кучу.

— У нас нет времени ждать. Портал — самое быстрое средство перемещения.

— Когда? — не глядя на меня, спросила заведующая.

— Сегодня ночью. Ровно в полночь я отправлюсь в другой мир, чтобы посоветоваться со старым другом. Мне необходимо заручиться его поддержкой, иначе нам придётся туго.

— Ты думаешь, что он ещё жив?

— Я не думаю, я уверен.

— Даже если и так. Где гарантия, что он согласится помогать тебе?

— Он в долгу передо мной. Я спас ему жизнь когда-то. А это много значит в магическом мире. Кроме того, я больше чем уверен, что его совсем не устраивает нынешний уклад жизни, и он не откажется ещё от одного верного союзника в моём лице. Даяну он тоже хорошо знал, а Ирэна её дочь.

— Но как ты собираешься скрывать истинное происхождение девушки?

— Есть у меня одна мыслишка. Но для начала я поговорю с другом, а потом уже поделюсь.

— Ну что ж, будем надеяться, что всё сложится благополучно. Похоже, что другого выхода у нас действительно нет. Обещаю помочь всем, чем только смогу. Пока что нужно придумать, что отвечать на вопросы, которые посыпятся на меня после открытия портала и по поводу твоего отсутствия.

— По поводу меня можешь сказать, что я собираюсь увольняться и уехал на собеседование. К тому же данная версия исключит все дальнейшие расспросы после нашего исчезновения. Спасибо за поддержку. Ты была моим верным другом и помощником все эти годы. Я не забуду твоей доброты, — я крепко сжал руку Ольги Фёдоровны.

— Ты так говоришь, будто уже прощаешься.

— Возможно, что окажется и так. Кто знает, что ждёт меня по ту сторону портала?!

Покинув кабинет Ольги Фёдоровны, я отправился к себе. Необходимо было подготовиться к открытию портала и перемещению.

Прежде всего, следовало сыграть маленький спектакль. Необходимо было, чтобы персонал видел, как я покидаю здание в верхней одежде и с портфелем в руках. Этот нехитрый маскарад должен был стать алиби, железным обоснованием моего долгого отсутствия, которое, я чувствовал, могло затянуться.

Уже через пятнадцать минут я спускался по ступеням крыльца. На мне было лёгкое осеннее пальто, надвинутая на глаза мягкая шляпа, в одной руке я сжимал ручку зонтика-трости, в другой — поношенный кожаный портфель, набитый никчёмными для моего настоящего путешествия бумагами. Пока что всё складывалось удачно. Внизу, в холле, я встретил уборщицу и парочку воспитателей и нарочито громко попрощался с ними.

До вечера я пробыл в городе, слоняясь по магазинам. Прикупил кое-что из того, что могло пригодиться. В сумерках вернулся назад и никем не замеченный пробрался в свою комнату.

Итак, первая часть плана осуществилась прекрасно. Теперь следовало сменить одежду на более привычную для магического мира. Так я не буду выделяться среди других.

 Достав из-под кровати старый запыленный чемодан, вынул из него комплект отлично сохранившейся одежды, которую я носил когда-то. Благодаря заклинанию сохранения, вещи выглядели как новенькие, несмотря на то, что пролежали в чемодане больше десяти лет.

Все эти годы я старался следить за своей фигурой, чтобы в случае малейшей необходимости мог спокойно влезть в своё давнее одеяние. И сейчас, примерив кожаные штаны и вязаную тунику, остался доволен, что всё сидит как влитое. 

Я с насмешкой взглянул на пару тщательно начищенных лакированных ботинок — символ моей здешней, притворной жизни. Вместо них я достал из глубины шкафа сапоги из мягчайшей кожи, когда-то отлично сшитые для долгих переходов. Надевая их, я почувствовал, как память оживает в кончиках пальцев. М-м-м, я уже и забыл, какие они невесомые и удобные, как будто становятся продолжением ноги, не стесняя, а оберегая каждый шаг. И почему в этом практичном мире такая гениальная обувь не в моде? Хотя, не исключено, что и в родном мире, подобная обувь давно вышла из моды. Время всё же не стоит на месте, безжалостно перемалывая даже самые гениальные практичные решения.

Перекинув через руку тёплый подбитый мехом плащ, направился к двери, через которую можно было попасть в мой кабинет, не выходя в коридор. Взявшись за дверную ручку, остановился и, возможно в последний раз, осмотрел свою крохотную комнатушку, которая служила мне домом все эти годы.

Старенький, до дыр затертый, но невероятно удобный диванчик, стоящий прямо у окна. Массивный деревянный стол, испещренный царапинами и пятнами от кружек. Пара стульев, один из которых поскрипывал, когда на него садились. Невзрачный шкаф для одежды, допотопный телевизор с выпуклым экраном и бесконечные полки, ломящиеся от книг — моих главных собеседников и утешителей. Вот и всё нехитрое убранство скромного жилища холостяка, затерявшегося между мирами. Да мне, собственно, большего и не требовалось. В этих стенах было всё, что нужно для выживания, и ничего — для жизни.

Отомкнув замок, вышел в кабинет. Тщательно заперев все двери изнутри так, чтобы никто не смог войти снаружи, приступил к делу.

Открытие портала — дело энергозатратное и тонкое, сродни ювелирной работе с невидимыми материями. Тем более, что я не пользовался им уже больше десяти лет, опасаясь оставить магический след. Чтобы не утратить драгоценные способности окончательно, я периодически практиковался, отлучаясь по выходным в глухие леса или заброшенные карьеры. Но всё же жить в мире, где магия пульсирует в каждом листке и потоке воздуха, пользуясь ей постоянно, как второй рукой, и изредка, украдкой и с оглядкой, практиковаться в этом, «спящем» мире — вещи не просто разные, это пропасть между мастером и неумелым учеником.

В простенке между двумя высокими окнами, в которые струился бледный свет уличных фонарей, висело большое зеркало в массивной, темной от времени дубовой раме, покрытой сложной резьбой. Оно-то и служило когда-то давно порталом, которым я иногда пользовался. Оказавшись в этом мире и опасаясь погони, я закрыл портал и не прикасался к нему вплоть до сегодняшнего дня.

Я подошел к письменному столу. Нижний правый ящик, в отличие от других, двигался бесшумно. Нащупав знакомую щербинку на дне, я нажал, и с тихим щелчком часть фанеры отъехала, открывая потаенное отделение. В этом тайничке хранилось несколько предметов, связывавших меня с прошлым. Я вынул оттуда магический стилус и повернулся к зеркалу.

Стилус, легший на ладонь, был живым и холодным. Он представлял собой изящную палочку длиной с руку, идеально сбалансированную, выточенную из молочно-белой кости древнего, ныне истребленного, зверя. Один его конец был слегка заострен для черчения тончайших линий, а второй — выполнен в виде головы ворона с потрясающей детализацией. Когда-то его изготовили специально для меня лучшие мастера того времени, вложив в него частицу своей собственной силы. С его помощью можно было начертить руны где угодно — на камне, на воде, даже на собственном теле, и они обретали мощь. Кроме того его можно применять для усиления эффекта заклинаний.

Сделав глубокий вдох и ощутив, как внутри закипает давно не используемая энергия, я направил поток магии в стилус. Костяной жезл дрогнул, стал чуть теплее, и голова ворона сначала засветилась призрачным, холодным голубым сиянием, а затем его глаза-бусины вспыхнули пронзительным, почти осязаемым золотым светом, будто древний дух пробудился ото сна. Я приступил к работе. Водил острием по темному дереву рамы, выписывая древние, выжженные в памяти руны — от самого верха, сквозь замысловатые узоры, и до самого низа. Нанесенные линии тут же начинали светиться тем же леденящим голубым светом, пульсируя в такт ускорившемуся ритму моего сердца.

Прочитав заклинание, звучавшее как нарастающий гул и шепот одновременно, я сделал шаг назад. И тогда свечение отделилось от рун, соскользнуло с рамы и закружилось вокруг зеркала — сначала медленно, нерешительно, как бы приглядываясь, а затем всё быстрее и быстрее, превращаясь в ослепительный, свистящий вихрь из символов.

Когда магические знаки слились в единый, непрерывный и яростный поток, зеркальная поверхность дрогнула и залилась ровным серебристо-лиловым светом. Стекло помутнело, потеряло твердость, превратившись в колышущуюся, мерцающую жидкую субстанцию, похожую на расплавленный аметист. Изредка по её поверхности пробегала мелкая рябь, и из глубины вырывались короткие, похожие на молнии, магические всполохи.

Если всё пойдёт по плану, то шагнув в портал, я окажусь в древнем лесу, который плотной стеной прилегает к магической академии. Туда мне, собственно, и нужно попасть. Если же в мои расчеты вкралась малейшая ошибка, если сила ослабла… Кто знает, в какие забытые богами задворки мироздания, в какую пустоту или чужой мир меня занесёт на этот раз.

— Ну, помоги мне, ворон, — помедлив немного и собравшись с силами, я шагнул в портал, навстречу своему прошлому или своему концу.

Ирэна

Я мчалась по бесконечному, казалось, коридору, возвращаясь из кабинета Арсения Петровича в свою комнату. Впервые за все эти годы я не почувствовала облегчения после визита к нему. Наоборот, меня переполняло, разрывало изнутри ослепляющее, пьянящее чувство самого настоящего бешенства. Внутри всё клокотало. 

В висках стучало, в ушах стоял оглушительный звон. Я не видела ничего вокруг, кроме смазанной вереницы дверей. И вот, прямо передо мной, одна из них внезапно распахнулась, впуская в коридор очередную порцию назойливого света. Не думая, на чистейшем адреналине, я с силой пнула дверь ногой, едва не прибив косяк и того, кто осмелился встать на моем пути.

— Огнева, ты совсем обнаглела? — раздался истеричный визг Кристины Сергеевны.

Ох, и мерзкая девица. Терпеть её не могу. Идеальная картинка снаружи и абсолютная пустота внутри. Даже не остановившись, я продолжила свой путь. Сивцова продолжала что-то визжать за моей спиной, но я её уже не слушала.

Ворвавшись в свою комнату, я с силой захлопнула дверь, так что стекла в окне задребезжали, и почти без сил рухнула на кровать, уткнувшись лицом в подушку. Воздуха не хватало, в груди давило. В голове, словно набат, с безумной частотой билась одна и та же мысль, не давая передышки: «Почему? Почему? Почему? Почему именно я?» Почему именно со мной, с самого моего рождения, происходит какая-то сплошная ерунда, один сплошной сюрреалистичный кошмар? Мало того что в список прокажённых, изгоев меня записали с самого детства, лишив нормальной жизни, так теперь ещё и о мутациях каких-то, о каких-то скрытых процессах в моей же собственной плоти рассказывают.

Как теперь вообще доверять Арсению Петровичу? Ведь он, выходит, с самого начала всё знал и скрывал от меня. Вот от него-то я уж точно такого не ожидала. Создал интригу, нагнал таинственности, заставил поверить в свою исключительность, и без малейшего зазрения совести выставил за дверь, как назойливого щенка. Ещё и бросил вслед это унизительное: «Подожди, не время, видите ли». А когда оно, это самое «время», наконец-то придет? Ему-то легко рассуждать о терпении, не с ним же эта чертовщина творится! Не его тело предает его самым чудовищным образом. И главное — он знает причину. Знает и молчит.

Как же тяжело. Приподнявшись на локтях, я с тихим рыком ударила кулаком в подушку, а затем, схватив ее, что есть мочи швырнула в противоположную стену. Она мягко шлепнулась о пол, и это жалкое падение лишь подлило масла в огонь.

Сев на кровати, я обхватила колени руками, вжав голову в плечи, пытаясь стать меньше, незаметнее, спрятаться от всего мира. Но сил терпеть эту муку от неведения, эту пытку неизвестностью, больше не было. Во мне что-то сорвалось, прорвало плотину. Я вдохнула полной грудью и что есть мочи закричала. Не слезы, не рыдания — именно крик. Громкий, протяжный, животный, вырывающий из горла всю накопившуюся боль, гнев, отчаяние и страх. Я просто сидела и орала во всё горло, пока в легких хватало воздуха, а потом снова вдыхала и кричала снова. Сейчас мне было глубоко, тотально наплевать, слышит ли меня кто-нибудь в соседних комнатах, и что они там о мне подумают. Пусть считают сумасшедшей. Возможно, они были не так уж и далеки от истины.

И в тот момент, когда мое горло окончательно село, а крик перешел в хриплый, надрывный шепот, дверь в комнату с тихим скрипом слегка приоткрылась. В образовавшуюся узкую щель, словно змея, просунулась накрахмаленная, идеально уложенная голова Кристины Сергеевны. Ее глаза, круглые от любопытства и брезгливого интереса, быстро обежали комнату, задержавшись на мне, сидящей в позе загнанного зверька, и на подушке, лежащей у стены.

— Огнева, ты совсем умом тронулась? Ты что творишь? — похоже эта мерзость решила меня преследовать.

— Пошла к чёрту, — из последних сил заорала я на неё.

— Ты как разговариваешь? Что ты вообще о себе возомнила? — воспитательница перешла на визг, точно такой же как в коридоре, когда чуть не получила по носу дверью. Её лицо, обычно слащавое, теперь исказила гримаса чистого, неподдельного злорадства.

— А-а-а, тебе мало? Так я добавлю, — я соскочила с кровати, схватила валявшуюся на полу подушку и кинула её в сторону двери. Голова Сивцовой, как у испуганной черепахи, моментально исчезла, и дверь с грохотом захлопнулась.

— Я буду жаловаться Ольге Фёдоровне, — послышалось из коридора, а затем раздался удаляющийся цокот каблуков.

— Скатертью дорога, — крикнула я вслед.

Стоит признать, что после такого выплеска энергии мне немного полегчало. Пометавшись ещё немного по комнате из угла в угол, я решила отправиться на улицу и немного порисовать, чтобы до конца успокоить разбушевавшиеся нервы. Взяв альбом и карандаши, вышла из комнаты.

Пока шла по коридору, на ходу застёгивая пальто, в голове мелькнула мысль, а что если Ольга Фёдоровна тоже всё знает. Не с проста же она все эти годы так упорно, почти с фанатизмом, отговаривала всех потенциальных родителей, находивших во мне «милые черты». Круто развернувшись, я побежала в сторону её кабинета.

У входной двери лицом к лицу столкнулась с Кристиной Сергеевной.

— Решила не дожидаться, когда за тобой пришлют? Сама пожаловала? Давай-давай, тебя уже ждут, — ехидная ухмылочка озарила ярко накрашенную физиономию воспитательницы.

Я не удостоила её ответом. Вместо этого рывком открыла дверь и без стука вошла в кабинет.

— Огнева, легка на помине, — воскликнула Ольга Фёдоровна. — Тебя стучать не учили?

— Ольга Фёдоровна, скажите, вы знали? — я проигнорировала вопрос заведующей.

— Что знала? — женщина удивлённо вскинула брови.

— Вы знали, что я не такая, как все? Скажите мне, знали? — в кабинете повисла тягостная пауза. Ольга Фёдоровна отложила ручку, её плечи слегка опустились, будто с них сняли невидимый груз.

— Знала, — прозвучало тихо, но чётко. — С самого момента твоего появления здесь.

— А-а-а-а, предатели, — закричала я и, схватившись за голову, выбежала из кабинета. Я бежала что есть мочи, пока не оказалась в дальнем конце участка. Хотелось забиться как можно дальше, чтобы никого не видеть и не слышать. Сев на скамейку, я продолжала сжимать голову, раскачиваясь из стороны в сторону. Наверняка со стороны я сейчас походила на сумасшедшую. Наплевать. На всё и на всех плевать. Пусть думают, что хотят.

А что если именно по этому Ольга Фёдоровна препятствовала тому, чтобы меня удочерили? Немного успокоившись, я стала рассуждать на эту тему. Получается, что я зря ненавидела её все эти годы? Ведь мне было бы ещё тяжелее, если бы меня сначала забрали, а потом вернули. Я видела, что творилось с детьми, от которых отказывались и возвращали обратно. Они ломались, закрывались, переставали верить кому бы то ни было. Такого я точно никому не пожелала бы, даже самому ненавистному врагу. От такого объяснения происходящего мне стало немного легче. Пусть уж лучше так. Однако чувство ненависти к заведующей нисколько не притупилось. Зачем было мучить и так несчастного ребёнка. Неужели нельзя было подобрать слова и хотя бы частично открыть мне правду, когда я стала старше?

Посидев ещё немного на скамейке, я направилась в сторону беседки, намереваясь всё-таки порисовать немного. Но похоже побыть в одиночестве мне сегодня не суждено. В беседке сидела девушка примерно моего возраста и горько плакала. Интересно, чем же она так расстроена?

— Привет. Как тебя зовут? — постояв немного в раздумье, я всё же решила нарушить тишину. Да и что-то мне подсказывает, что настроения наши с ней в данный момент схожи.

— Марина, — нехотя, сквозь всхлипы, ответила девушка. — Что тебе нужно?

— Да так, ничего, — пожала я плечами, делая шаг внутрь. — Просто это моя любимая беседка. Сюда редко кто заходит, а я частенько здесь рисую в тишине. А ты новенькая? Я тебя раньше не видела.

— Мг, — Марина кивнула в ответ, наконец подняв на меня заплаканные глаза.. Она перестала плакать и вытирала слёзы рукавом кофты, который торчал из-под куртки. — Меня вчера привезли.

— Сочувствую, — тихо сказала я, и эти слова прозвучали не как формальность, а как искреннее понимание. Как ты здесь оказалась? — едва я задала вопрос, по щекам девушки снова ручьём полились слёзы. — Прости, если обидела тебя этим вопросом. Я не хотела.

— Ничего, — ответила Марина, когда ей немного удалось унять слёзный поток. Голос её дрожал. — Мы ехали на отдых в горы — мама, папа, я и младшая сестрёнка. Водитель фуры... он вылетел на встречную полосу. Говорят, он уснул за рулём. Мы не смогли избежать столкновения, — она замолчала, сглатывая ком в горле. — Все мои близкие погибли, а я чудом осталась жива. Лучше бы я тоже погибла, — девушка уставилась куда-то вдаль, за пределы беседки, пустыми, ничего не видящими глазами, в которых застыла бездонная боль.

— А другие родственники? — мне было безумно жаль бедную девчонку, которая вот так вот в один момент из-за чьей-то беспечности лишилась всего. — Неужели у тебя совсем никого не осталось?

— Бабушка умерла когда я была совсем маленькой, а тётке я не нужна, Марина горько усмехнулась. Она перевела дух и, словно пытаясь перевести разговор, спросила: — Ты сказала, что это твоя любимая беседка. Значит, ты давно здесь живёшь?

— Сколько себя помню. Мои родители погибли, когда мне было четыре года. Вот этот кулон — единственное, что у меня от них осталось, — я достала кулон и показала Марине.

— Какой необычный, — девушка в восхищении рассматривала фигурку рыси.

— Да, собственно, как и я.

— В смысле? Почему ты тоже необычная? — Марина удивлённо подняла брови.

— Да это я так, не обращай внимания, — я спохватилась, что сболтнула лишнего. Не стоит слишком много рассказывать первой встречной. — Просто все считают меня странной, и у меня совсем нет друзей, — нашла я отмазку.

— Но почему? — не унималась она.

— Отчасти из-за моих рисунков. Хочешь взглянуть?

— Давай, — Марина охотно приблизилась ко мне в ожидании.

Я достала альбом и медленно, с некоторой опаской, стала показывать свои творения. Глаза девушки восхищённо горели, когда она перелистывала альбом.

— С ума сойти. Это же настоящие шедевры. Это… это… что-то нереальное. Как тебе удаётся всё это придумывать? Откуда ты берёшь сюжеты?

— Отсюда, — я постучала пальцем по своему виску. — Все сюжеты в моей голове. Я люблю фантазировать и переводить свои фантазии на бумагу. Теперь понятно, почему меня странной считают? Некоторые даже чокнутой зовут.

— Да глупости всё это, — с жаром возразила Марина. — Ты же гений!

— Да? — я скептически хмыкнула. — А вот другие так не думают. Так что не стоит тебе со мной общаться, если не хочешь стать изгоем, — мне всё ещё сложно было смириться с мыслью, что кто-то из подростков не считает мои рисунки уродством.

— Я и так уже изгой, — Марина горестно вздохнула, снова опустив голову. — Сама посуди, мне шестнадцать. Оказаться в таком возрасте в обществе хищных подростков, которые ничего хорошего в жизни не видели, так уж себе перспектива. Кроме того, когда я достигну совершеннолетия, мне есть куда идти. От родителей осталась квартира и небольшой счёт в банке. А им ещё предстоит выбивать себе жильё и годами стоять в очереди, чтобы его получить. Так не лучше ли нам держаться вместе?

— Знаешь, я не привыкла ни с кем дружить, — честно призналась я, глядя куда-то мимо неё. Мне сложно кому-либо довериться. Многого не обещаю, но общаться с тобой буду, — девушка не была мне неприятна. Даже наоборот, чувствовалась некая лёгкость в общении с ней. Однако годами выработанная привычка осторожничать давала о себе знать.

— И на том спасибо, — Марина первый раз за всю нашу беседу улыбнулась, а вот я продолжала сидеть с хмурым лицом. Даже обретение новоиспечённой подруги меня не обрадовало.

После мы обе замолчали, я раскрыла альбом и принялась чиркать карандашём, пытаясь изобразить хоть что-нибудь. Видимо, сегодня был не мой день. Как бы я ни старалась отвлечься и сосредоточиться на  линиях и штрихах, мысли то и дело возвращались к разговору с Арсением Петровичем. Сделав ещё пару-тройку попыток набросать рысь, символ моего одиночества, я раздосадованно захлопнула альбом и бросила его на скамью. Марина всё это время молча наблюдала за мной, не мешая. Очевидно она понимала, что я не в духе, раз ничего не выходит, и не задавала лишних вопросов. Я была благодарна ей за молчаливое понимание. Пробыли мы в беседке до самого вечера, а после разошлись по своим комнатам.

Всё-таки хорошо, что я познакомилась с Мариной. Хотя бы будет с кем поболтать иногда, когда совсем не хочется быть одной. Конечно, подобное желание у меня возникает крайне редко, но всё же…

Все последующие несколько дней у меня не выходил из головы Арсений Петрович, который куда-то загадочным образом исчез. Я несколько раз ходила к его кабинету, подолгу стучала в дверь, но никто не открывал. Меня это страшно злило и пугало одновременно. Возникало тягостное ощущение, что он просто сбежал, как последний трус, чтобы избежать неудобных объяснений и моего гнева. Но в глубине души я верила, что это не так, и он не бросит меня, не опустится до такой низости.

Вечером третьего дня я подслушала обрывок разговора ночного воспитателя и уборщицы, которые видели как Воронов направился к выходу одетый не по-домашнему, с портфелем в руках. Видимо куда-то уехал по важным делам, предположили женщины. Но потом по детскому дому пополз и стал укореняться слух, что Арсений Петрович нашёл новую, более перспективную, работу и скоро насовсем от нас уедет.

Вот это мне уже совсем не понравилось. Что значит уедет? А объясниться со мной он не хочет? Нет уж. Я так просто от него не отстану. На следующее же утро после того, как узнала последние новости, я бросилась к кабинету психолога. Постучав, дернула дверь за ручку и, к моему удивлению, она открылась. Арсений Петрович как ни в чём не бывало сидел за своим письменным столом и широко улыбался.

— А, Огнева, это ты? Замечательно! Проходи скорее. У меня для тебя есть хорошие новости.