Скандал у алтаря. История униженной невесты

Оказалось, так бывает. Готовишь клубничный торт к дню рождения внучки. Приседаешь на минутку, потому что сердце прихватило… А приходишь в себя на холодной поверхности с ноющим затылком. Только пахнет уже не выпечкой, а приторными благовониями, от которых першит в горле.

Раздаются оживленные голоса, долетают отдельные фразы:

— Говорят, братец отказал ей даже в содержании, не то, что в приданном.

— Какой позор…

— Отказная невеста она теперь, кто же такую в жены возьмет!

— Отца нет, брат отвернулся, теперь вот жених тоже прямо у алтаря…

— Или пойдет по рукам, или…

— В петлю!

О чем они говорят? И откуда здесь люди, скажите на милость?

Живу-то я одна!

Ключи от квартиры есть только у дочки.

С трудом разлепляю тяжелые веки и рассматриваю обстановку. Нахожусь в незнакомом помещении. Надо мной раскинулись высокие своды то ли церквушки, то ли храма. В витражные стекла просачивается мягкий свет, придавая окружению сказочный оттенок.

Хотя, казалось бы, куда уж сказочнее!

Вокруг меня толпятся мужчины и женщины, одетые в яркие наряды средневекового покроя. Женские прически украшают венки из белых роз, а к мужским камзолам приколоты бутоньерки.

Но сильнее всего среди них выделяется мужчина в черном сюртуке. Он сжимает в руках большую бандуру и, нацелив на меня объектив, энергично щелкает. На каждом «щелк» меня ослепляет вспышка. Этот неугомонный щелкунчик очень напоминает папарацци.

Но на этом странности не заканчиваются.

Надо мной нависает незнакомый щеголь с длинными белыми волосами. Темно-бордовый камзол с золотыми пуговицами обтягивает худой торс. Несмотря на позу, казалось бы выражающую внимание и сочувствие, на его холеном, узком лице нет ни грамма участия.

— Ну? Очнулась, наконец-то, — шипит он, почему-то с укором. — Учти. Истерика тебе не поможет, Ари. Церемонии брачных уз не будет, и точка. Не забывай о гордости. Ты все-таки фэргю. Ваш народец всегда падает на четыре лапы, как вертлявая кошка.

Фэргю…

О чем он говорит? Это на норвежском?

С чего он взял, что я знаю норвежский?!

С недоумением вглядываюсь в светло-серые глаза под белесыми ресницам, которые смотрят на меня не мигая и тем самым напоминая змею. В них неприятно смотреть, аж зябко становится.

Или это от пола сквозит?

Поднимаюсь поскорее с пола, — а то так и простудиться не долго! — и очень стараюсь не думать о том, кто переодевал меня в это чудесное белое платье, со вшитыми кристаллами, открытой спиной и плечами.

Отвечаю:

— Причем тут истерика? То, что я в обморок упала? Так это бывает, когда долго не высыпаешься. Если кто-то из нас истерит, то точно не я.

Мой собеседник хмурится, пожимает узкими плечами и поднимается следом за мной. Стоя, он выглядит еще более худым.

— Любому понятно, ты расстроена, — говорит он так тихо, что едва слышу его сквозь щелчки и перешептывания. — Кончина отца, решение твоего братца оставить тебя без приданого. Но самое главное, отмена свадьбы… Это, разумеется, всегда печально для девицы. Я ничего не имею против тебя лично, Ари. Однако сама посуди. Нельзя человеку в моем положении жениться на бесприданнице. Это будет несправедливо по отношению к славному роду Кринвудов. К счастью, священник не успел нас связать узами брака, прежде чем страшная новость достигла моих ушей…

Меня все больше напрягает его монолог.

Парень явно не в себе.

— И все же ты мне нравишься, Ари. Так сильно нравишься, что я готов встречаться с тобой тайком, даже после женитьбы на другой. Поверь, если ты станешь моей любовницей, я не дам умереть тебе с голода! У тебя всегда будет крыша над головой и парочка красивых платьев в шкафу.

— Какое щедрое предложение! — срывается с моих губ.

За моим сарказмом прячется недоумение.

Этот юный ловелас, у которого молоко на губах не обсохло, утверждает, что собирался на мне жениться. Но он отменил свадьбу, потому что мой отец умер и не оставил обещанного приданного.

Звучит полным бредом.

Мне пятьдесят пять! И отец мой скончался пять лет назад. Какое приданое, какое замужество? Он спятил?

Быстро перебираю в голове знакомых, кто горазд на розыгрыши. Тут же понимаю, что таких масштабных, костюмированных розыгрышей никто делать бы не стал. Слишком накладно. Да и юмор тут сомнительный...

Если не знакомые это организовали, то кто?

С подозрением кошусь на тщедушную фигуру, бледную кожу, близко посаженные глаза, мелкие черты лица и слабовольный, скошенный подбородок. Парень ловит на себе мой недоверчивый взгляд и тяжело вздыхает.

— Можешь не отвечать прямо сейчас, Ари. Ты скорбишь, и не в состоянии оценить, как тебе повезло с моим предложением, но скоро ты поймешь и скажешь спасибо.

— Уж «спасибо» точно не скажу, — отрезаю, на что юнец на полном серьезе удивляется.

— Почему?

Очень хочется брякнуть: «Да ты мне вообще-то в сыновья годишься!», но я ограничиваюсь сухим: «Так ведь не за что!»

— Неужели ты готова голодать? — он недобро щурит глаза.

— Это бывает полезно, — мой взгляд падает на его тщедушную фигуру и я быстро добавляю: — Но не всем.

Боже, как же домой хочется!

Интересно, сколько я здесь торчу?

Мой взгляд по привычке падает на запястье правой руки, в поисках часов, и... Никаких часов я не нахожу, зато медленно и внимательно начинаю внимательно себя рассматривать.

Кисть выглядит чужой. Молодая, упругая кожа, ни единой морщинки. Тонкое запястье совершенно не похоже на мою широкую кость, а изящные пальцы пианистки никак не сходятся с моими прежними. И шрамов нет.

Ошеломленная, застываю.

Перевариваю потрясающую новость.

Я в чужом теле, товарищи... И, похоже, в чужом мире, потому что зрачки белобрысого парня вдруг меняют форму, вытягиваются в вертикаль, как у ящерицы. Стоит мне сделать это открытие, к нам подходит пожилой мужчина в белой одежде, похожий на служителя или пастора, и просит выйти.

— Скоро тут начнется церемония совсем иного рода, — произносит он загадочную фразу.

Гости неохотно начинают неохотно расходиться с моей несостоявшейся свадьбы. Ни один не считает нужным подойти и сказать слова утешения невесте, брошенной перед алтарем. Последним уходит человек, похожий на фотографа.

Вскоре шаги и шорохи стихают. Храм пустеет, а на меня неожиданно накатывают чужие, горькие воспоминания.

Всего час назад я была счастлива. Стояла у алтаря и готовилась стать леди Кринвуд.

Да, у нас с женихом не было романтической связи, всего лишь договор отцов. Но я верила, что мы с Тиамином полюбим друг друга, когда познакомимся поближе.

В последние дни перед свадьбой отец плохо себя чувствовал. А сегодня встать с кровати не смог, хотя очень хотел участвовать в церемонии брачных уз. Он настолько ослабел, что даже отказался принять меня у себя в комнате. Мы общались через слуг. Именно через Фреда отец передал свое настоятельное пожелание, чтобы я отправилась в храм без него. В сопровождении служанки, которую внутрь не пустили из-за низкого происхождения.

Мне пришлось подчиниться, хотя очень хотелось свадьбу отложить. Но не огорчать же отца своим непослушанием, когда ему и так плохо?

Сначала я долго ждала опаздывающего Тиамина, а потом он подошел со странным лицом и сообщил ужасную новость о смерти отца и отмене свадьбы.

Будто заново переживаю этот удар, чувствую, как подкашиваются ноги. Начинаю падать, а потом… Слышу за спиной бряцанье и меня отрывают от пола сильные руки.

Сосновые щепки в дождливый июньский день, со шлейфом можжевельного дыма, — я бы так описала запах человека, который сейчас прижимает меня к себе. Аромат напоминает мне дачу, и от этого сердце тоскливо сжимается.

Самое обидное, что сейчас там сезон малины. Обычно я готовила про запас малиновое конфи для тортов, а сейчас... Шиш мне, а не конфи!

— Вы в порядке, миледи?

Быстро моргаю, и пелена перед глазами рассеивается. Мой взгляд натыкается на мужское лицо, порядком заросшее щетиной. Незнакомец был бы красив, если бы побрился. Он с тревогой всматривается в мои глаза, будто ищет в них что-то...

Стоп. Почему меня, взрослого человека, держат на руках, как младенца? У меня ноги есть вообще-то. Хоть и слабые, но вполне работоспособные!

Встречаю взгляд мужчины и твердо заявляю:

— Спасибо, я уже в норме.

Незнакомец, позвякивая, аккуратненько ставит меня на землю. Убедившись, что ноги меня держат, отступает на шаг. И только тогда я понимаю, что болезненно давило мне в бок, плечо и при этом бряцало.

Его кандалы!

На секунду я замираю от удивления и страха, а потом, криво улыбнувшись, спешу к выходу.

Нет, ну надо же!

Когда я падала, меня подхватил этот мужчина в кандалах, который, судя по всему, был аристократом. В храмы здесь почему-то пускали только высшее сословие, как будто простолюдины были не достойны религиозных обрядов. Пока иду к выходу, по-прежнему покачиваясь, как осинка на ветру, меня терзает любопытство, что этот загадочный узник может делать в храме. Но чужая память ответа не выдает.

Перед выходом я оборачиваюсь. Вижу, как к закованному в цепи мужчине подходит священнослужитель в белом балахоне, украшенной золотой вышивкой. Он выслушивает каторжника, кивая головой, а потом указывает на меня пальцем и начинает что-то оживленно говорить.

Это они меня обсуждают?!

Твою ж дивизию, опять?

Закусив губу, спешу на выход. Похоже, с тех пор, как меня отверг жених, я стала главной достопримечательностью Филандиса — так в моих новых воспоминаниях назывался родной город.

На выходе из храма меня встречают зеваки, тот же самый фотограф с щелкающей бандурой, несколько стражей, видимо, эскортирующих каторжника, и юная Гертруда — служанка, что пришла со мной на церемонию. Эта рыжеволосая девчушка, осыпанная веснушками, была очень привязана к отцу и ко мне. Наверно, этим можно объяснить, почему она стоит тут вся зареванная.

— Ох, госпожа, да что же мы… Как же мы теперь… — рыдает она. — Господин Рестван умер… А вы… Опозорены…

— Это трагическая новость, Труди, но мы должны быть стойкими, — ободряюще треплю ее за плечо. — Отец не хотел бы, чтобы мы пали духом после его кончины. Как-нибудь справимся!

— Да как же справимся? — отвечает девушка сквозь всхлипы. — Я слышала, что гости говорили… Господин Эредар уже оставил вас ни с чем…. Да как так можно? Уж на что лорд Кринвуд поступил подло, а братец ваш… Родную сестру, родную кровиночку лишить содержания…

— Пусть Эредар скажет мне это в глаза, — подхватываю девчушку за руку и буквально тащу ее по смутно знакомым улочкам мимо столпившихся зевак. — А пока не будем впадать в отчаяние.

Пока идем по городу, то и дело озираюсь по сторонам. Если раньше я немного сомневалась, что нахожусь в чужом мире, то теперь у меня отпали последние сомнения.

Солнца тут целых три.

От обилия света щурю глаза, но продолжаю упрямо рассматривать обстановку, где мне предстоит теперь жить. Улицы выложены брусчаткой. Фасады двухэтажных, каменных зданий венчают нарядные черепичные крыши со скрипучими флюгерами. Я читала, что в Средневековье на улицах пахло, как в канализации, а тут чисто и витают приятные ароматы выпечки, пряностей и дыма из труб.

Всю дорогу Гертруда занимается тем, что всхлипывает и косится на меня. Служанку, видимо, удивляет моя энергичность и жизнелюбие. С ее точки зрения, девушка в моей ситуации, должна лить горючие слезы или лежать в глубоком обмороке.

Не выдержав молчаливого укора, поворачиваюсь к ней всем корпусом:

— Труди, горе — это роскошь, которую я не могу себе позволить. У меня сейчас другие задачи. Выжить. Найти своё место. Понять, кто мне друг, а кто враг. А для этого надо смотреть в оба и действовать, понимаешь?

Девушка кивает и со вздохом опускает распухшие глаза.

Наконец, мы доходим до отчего дома. Трехэтажное, каменное здание окружает яблоневый сад. Здесь красиво и уютно… было прежней хозяйке тела при жизни отца. А теперь на крыльце меня встречают холщовые мешки, похоже, заполненные одеждой. Подозреваю — моей.

На пороге дома стоит парень лет двадцати. Слуга по имени Фред, как подсказывает новая память. И, как подсказывает интуиция, ждет он именно меня. Стоит мне подойти к порогу, парень вскидывает прыщавый подбородок и заявляет:

— Пускать вас внутрь хозяин не велел. Вещи ваши… Вот стоят. Забирайте.

Говорю ему:

— Где тело моего отца?

— Я это… Не могу сказать.

— Почему?

— Не велено.

— Когда его погребение?

— Не могу сказать. Не велено.

Начинаю закипать. Я, конечно, понимала, что братец Эредар всегда ревновал меня… то есть прежнюю Ари к отцу, и даже гадости делал иногда, но до какой степени надо меня ненавидеть, чтобы не пустить на похороны отца!

И главное, с чего бы мне возмущаться? Ведь не моего отца тут хороня. Но я нутром чую, что здесь какой-то подвох.

Руки упираю в бока и говорю:

— Ты вроде умный парень, Фред. Подумай. Что будет, если я отправлюсь в город и раструблю всем знакомым, что брат не пускает меня ни в дом, ни на похороны?

Юноша растерянно хлопает глазами, — видимо, такого поступка он от меня не ждал — и я продолжаю:

— Твой хозяин первый начнет отпираться. Скажет, что неразумный слуга неправильно понял его слова. Наверняка, уволит тебя, чтобы доказать свою правдивость. Ты хочешь, чтобы тебя уволили, Фред? Или не будем доводить до крайностей?

Парень наливается багровым цветом, он даже прислоняется к косяку. Переживает, видать, за свою судьбу. Похоже, та картинка, которую я ему обрисовала, очень в духе Эредара. Наконец, он выдавливает из себя:

— Вы же с хозяином поговорить хотели? Так вот нет его дома.

— А где он?

Под моим пристальным взглядом он скоро сдается:

— Он у поверенного… но только не выдавайте меня, ладно? — умоляюще добавляет он.

На эту трусливую просьбу даже не считаю нужным реагировать.

Просто разворачиваюсь и, взяв Труди за руку, ухожу.

Буквально через четверть часа я оказываюсь у конторы семейного поверенного — благо прежняя Ари знала его адрес. Труди оставляю внизу, а сама взлетаю на второй этаж, приподнимая подол белого платья и перепрыгивая через ступеньку. Ох, чует мое сердце, что мой новый родственник сейчас делает мне бяку!

Когда оказываюсь перед кабинетом поверенного, меня останавливает суровая секретарша лет сорока. Металлический блеск пенсне, темно-серое строгое платье, волосы, зализанные в пучок, говорят о неприступности и правильности.

Весь ее вид говорит: «Ты не пройдешь!»

Не тут-то было!

Я столько очередей отстояла на своем веку, что прекрасно изучила повадки тех, кому «только спросить!» и сейчас заимствую их тактику.

Иду на обманный маневр. Делаю вид, что готова ждать, а когда она, обманутая моим послушанием, садится обратно за свой столик, молнией шмыгаю в кабинет.

Под крики секретарши за моей спиной на меня с изумлением взирают две пары глаз.

Семейный поверенный, сухонький, седовласый старичок, и мой брат, который при виде меня торжествующе шипит:

— Ты опоздала, ущербная.

Юрист, растерянно хлопает глазами, переводя взгляд с меня на брата. Моего появления старик явно не ожидал. А вот круглое лицо Эредера аж лоснится от радости. Вот только рад он не мне, а обстоятельствам, при которых мы встретились.

— Что здесь происходит? — обращаюсь к поверенному. — Объясните, правда ли мой отец умер? И если это правда, то почему я узнаю об этой новости от чужих людей?

Господин Юрген вытаскивает карманные часы на золотой цепочке, открывает блеснувшую в лучах солнца крышку и, сверившись с часами, кивает.

— Увы, леди Рестван, ваш батюшка действительно ушел в мир иной. Как и когда люди узнают о смерти близких людей, законом не регулируется. Зато я уполномочен вам сообщить, что все состояние вашего батюшки семь минут назад перешло вашему брату.

На эмоциях я сцепляю пальцы в кулаки. Вся эта ситуация издалека пахнет подставой.

— Почему отец завещал только брату? — говорю сухо и, покопавшись в воспоминаниях, добавляю: — Насколько мне известно, он собирался оставить мне деревню в личное пользование, а другую — планировал дать моему будущем мужу в качестве приданого.

Замечаю в зеленых глазах поверенного мелькнувшее удивление, как и в глазах братца. У Арианы был совсем другой характер. Она бы не стала докапываться до сути происходящего, да еще таким бескомпромиссынм тоном. На миг меня пронзает беспокойство, что они догадаются о моем попаданстве, но тут же решаю, что девушка, с которой так жестоко обошлись, вполне могла повзрослеть за считанные часы.

— Так и было, — тянет старик. — Ваш батюшка собирался завещать вам два богатых фермерских хозяйства. Вся загвоздка в том, что для получения наследства вы должны были связаться со мной в течении первых суток после смерти вашего батюшки. Это новый закон, но он широко освещался в прессе.

Тут в памяти проносится заголовки статей, которые читала прежняя хозяйка тела. Разводы, скандалы, рецепты красоты... В желтой прессе вряд ли широко освещался этот закон. Старик тем временем продолжает:

— Со мной можно было сделать как магической почтой, так и при личном визите в контору поверенного. Но поскольку только ваш брат явился в контору, он единственный наследует имущество вашего батюшки.

После услышанной новости стою и растерянно хлопаю глазами.

Говорю:

— Но… Ведь суток еще не прошло. Отец умер не больше пары часов назад. Он еще утром через слугу передавал мне свои просьбы... Я не хотела идти на церемонию брачных уз, а он настоял, чтобы я пошла.

Мой взгляд случайно падает на брата, и мне кажется в его глазах горят слова: «Ну ты и дура!» Чувство такое, что он просто наслаждается этой встречей и моим уязвимым положением.

— Есть свидетельство врача, — господин Юрген пододвигает ко мне лист желтоватой бумаги, — где черным по белому зафиксировано время смерти вашего батюшки. Можете взглянуть.

Беру документ и внимательно просматриваю, стараясь не отвлекаться на комментарии брата, о том, что только бездушная эгоистка сразу после смерти отца побежит в храм на церемонию брачных уз.

Так. Пробегаю глазами по тексту. Действительно, смерть датирована вчерашним днем. Девять пятнадцать утра. На всякий случай запоминаю подпись врача. Лайт Гроухард.

Что же это получается?

Либо врет врач, который засвидетельствовал смерть отца вчерашним днем. Либо врет Фред, который якобы передавал мне слова отца, на самом деле уже почти сутки почившего. Кто-то из двоих был в сговоре с братом.

А может оба?

К тому же параллельно у меня появился другой вопрос. Откуда мой жених узнал о том, что я не получу никакого приданого, если вопрос о наследстве решился только семь минут назад? Значит, и Тимиан был в сговоре с братом? От этого открытия меня кроет возмущением.

Похоже, я попала в настоящий серпентарий!

— Если я докажу, — поворачиваюсь к нотариусу, — что от меня скрыли факт смерти отца или что его смерть наступила меньше суток назад я смогу вступить в право наследования?

— Увы, — юрист энергично мотает головой , — это невозможно. Вопрос наследства уже решен и зафиксирован.

После этого ответа мне почему-то кажется, что мой брат и нотариуса подкупил. А что? Логично. Если уж проворачивать аферу, то подстелить себе соломку со всех сторон. Каждому участнику позолотить ручку. Значит, чтобы при первой же возможности мне надо обратиться к другому юристу. От этого пользы, как от козла молока.

— То есть у меня абсолютно ничего нет? — подытоживаю, криво улыбнувшись.

— Совершенно верно, — деловито кивает старик. — Своего у вас ничего нет. Кроме, разве что платьев.

— И что бы вы посоветовали девушке, попавшей в мое положение?

— Я бы посоветовал тщательно выбирать мужчину, который… Кхм… будет о вас заботиться. Но это, конечно, в том случае, если ваш брат любезно пустит вас пожить в его доме. Потому что в противном случае… Вам надо соглашаться на первое же поступившее от мужчины предложение. Конечно, если такого предложения не поступит… Могу дать вам адрес одного элитного местечка. Там, знаете ли, всегда нужны красивые девушки, — он скользит по мне масляным взглядом. — И контингент посетителей там приличный, не абы что. Сам туда захаживаю. Так что знаю не понаслышке.

Я смотрю на этого старикашку и просто ушам не верю.

Обложка крупным планом

— Мне жаль, что прямо сейчас не могу ответить вам такой же любезностью, — чеканю каждую букву. — Но, как только узнаю адрес хорошего врача, который помогает лечить… сами понимаете какого рода болезни, то непременно вам передам.

Вижу, как багровеет лицо старика. В глазах разгорается бешенство. На коже четче выделяются «сердитые» морщины и проступает бледной полоской старый шрам на лбу. Знаю, что мой дерзкий ответ его выбесил, но я просто не удержалась!

Из новых воспоминаний Арианы получалось, что женщины в ее окружении не имели права возражать.

Их удел состоял в том, чтобы безропотно принимать мужские решения. Некоторые девушки бывали, конечно, дерзкими, колкими и неуступчивыми, но только в женском кругу. Поэтому мой ответ вызвал сейчас настоящую бурю.

— Что же, господа. Благодарю за то, что внесли ясность в мою ситуацию. Желаю вам поскорее вкусить последствия своих поступков! На этом я с вами попрощаюсь.

Разворачиваюсь и иду на выход, к лестнице.

В спину мне долетают крики старика:

— Никогда больше не пускай эту мерзавку к нам на порог, Клотильда!

— Убирайся из моего дома прямо сейчас! — вдогонку кричит брат. — Тебе там не рады!

Ухожу, даже не оглядываясь.

Я уже и сама прекрасно понимаю, что должна уйти из отчего дома, хотя бы безопасности ради. Уверена, где-нибудь в лесу мне будет комфортнее, чем с братцем, который так сильно меня ненавидит.

Интересно, кстати, за что он меня так невзлюбил?

Неужели только из ревности к отцу?

На выходе из здания ко мне подбегает Гертруда и закидывает вопросами:

— Ну как, госпожа? Вы повидались с братом? Что он сказал? Разрешил нам пожить у него? О, умоляю вас, скажите, что нам можно остаться хотя бы на время!

«Мы», «нас», «нам»…

Я в недоумении смотрю на девушку, на ее веснушчатом лице столько надежды. До меня внезапно доходит, что раз Труди моя личная служанка, то ее судьба тесно связана с моей. За себя я не сильно переживала. Руки-ноги есть — уж как-нибудь справлюсь.

Но Труди?

Куда я ее дену? Она еще подросток… Сколько ей? Лет шестнадцать? Семнадцать?

Я останавливаюсь на брусчатке и вглядываюсь в ее светло-серые глаза, которые смотрят на меня с безграничной верой, так свойственной юности. С щек еще не успела сойти детская припухлость. Среди растрепанных рыжих волос замечаю косичку, в которую она вплела бежевую ниточку, в тон платью. От нее так и веет детской наивностью.

— Сколько тебе лет?

— Семнадцать, — с гордостью отвечает Труди, и с неохотой добавляет: — Скоро будет.

— Когда?

— Через девять месяцев.

— О, да ты совсем взрослая! — улыбаюсь я, и лицо девушки сразу озаряется радостью.

Тут я вдумываюсь в ситуацию, и становится не до улыбок! Вспоминаю, что у служанки есть родня, но до них три дня пути. А у меня нет денег на дилижанс. Нечем оплатить дорогу и не на что купить еду. Как ее отправить домой? И чем кормить?

— Труди, нам срочно нужна работа, — рассуждаю вслух. — Но сначала… Давай вернемся к дому брата и заберем свои вещи. Потом сходим на рынок и попробуем продать что-нибудь из моих платьев.

Свои слова подкрепляю действиями.

Ускорившись, быстро иду в сторону отчего дома. Не знаю, во сколько тут темнеет, но два ярких солнышка уже пересекли линию зенита, так что следует спешить.

Труди бросается следом, в ужасе округлив глаза.

— Но госпожа… Как же мы найдем работу?! Вы же ничего не умеете делать? А я… Умею, но…Чужие люди… Вдруг нас обидят? Некому даже вступиться!

Мы торопливо шагаем по мостовой, поэтому Труди скоро замолкает. Подозреваю, при быстрой ходьбе ей просто не хватает дыхание спорить.

Наступившему молчанию я очень рада. Хочется подумать над ситуацией, разработать план действий, но это оказывается не так просто.

Во-первых, я проголодалась, и в горле все пересохло. На голодный желудок тяжелее фокусироваться. Мысли то и дело утекают к пирожкам, которые вижу в витринах хлебных лавок. Потом отвлекаюсь на бесподобный аромат кофе из кофейни.

А во-вторых, на меня без тени смущения пялятся прохожие. Люди провожают меня заинтересованными взглядами, как мартышку в зоопарке.

Нет, понятно, конечно, что в своем нарядном платье невесты, с крупными кристаллами, которые ярко сверкают на солнце, я выделяюсь на общем фоне. Но не настолько же, чтобы все таращились и оборачивались вслед, нарушая элементарные правила приличия.

— Труди, — наклоняюсь к девушке, чуть замедлив шаг. — Подскажи-ка, я нормально выгляжу? Может, у меня лицо грязное? Или шея запачкалась?

— Нет, госпожа. Вы прекрасно выглядите, — отвечает девушка, внимательно меня осмотрев.

— Точно?

— Точно.

— Тогда почему на меня все смотрят?

Девушка вздыхает и молчит.

И тут из соседнего закоулка выскакивает мальчишка с толстой кожаной сумкой наперевес. Он трясет над собой газетой, свернутой в трубочку и звонко голосит:

— Опозорена на всю жизнь... Графиню де Рестван бросил жених у алтаря... Наш репортаж из храма… Все фотографии в газете… Графини в обмороке… Спешите увидеть… Ограниченный тираж… Три медяка. Благодарствую, господин, — он передает элегантно одетому мужчине в темном камзоле газету из своей сумки и снова заводит старую шарманку: — Позор на всю жизнь… Графиню бросил жених… Узнайте, кто у нас снова завидный холостяк…

Смотрю на этого мальчишки и вскипаю. В груди бурлит злость. Становится безумно жалко Ари, в тело которой я попала. На бедную девочку все напали сообща, как стая голодных волков.

Вот только я не Ари. У меня тоже зубки имеются. И пусть не думают, что я позволю себя обижать!

Сжимаю кулаки, и пытаюсь справиться с эмоциями.

Очень хочется забрать у мальчишки все газеты. Но денег у меня нет, а я не готова усугубить свое и без того тяжелое положение, отбирая их силой.

Первая мысль: пойти в издательство и пригрозить судом за клевету! По крайней мере, в своем мире я бы так и поступила. Но там за моей спиной была подруга, у которой муж работал адвокатом в крупной фирме, и дочь, специалист по связям с общественностью. Да и я сама, извините, была не последним человеком в бизнесе!

А тут?

Как назло «вспоминаю» местные статьи, с льстивыми отсылками к аристократам, и понимаю, что все издания этого мира трепещут перед власть имущими. Мои угрозы всерьез не воспримут. А если я все-таки доведу дело до суда, то меня просто сожрут заживо.

Издательство наймет лучших адвокатов, а у меня пока денег нет даже на самого захудалого юриста! Перед глазами проносятся мешки с моим вещами, сваленные перед входом общего дома. Сомневаюсь, что найдется адвокат, который предоставит свои услуги в обмен на красивое платье!

С тяжелым сердцем приходится себе признать, что все мои потенциальные контр-меры упираются в связи и деньги. Причем в крупные связи и крупные деньги!

Надо срочно провести ревизию. Проверить, есть ли в мешках Ари драгоценности, которые дарил ей отец. Теперь это стало вопросом первостепенной важности, от которого очень много зависит.

Нет, я не питаю иллюзий по поводу брата.

Едва ли он добровольно отдал бы мне драгоценности.

Мой расчет строится лишь на том, что он мог попросту упустить драгоценности из виду, пока проворачивал аферу по лишению меня наследства. Он мог приказать служанке собрать мои вещи и выкинуть на газон, перед входом, но забыть распорядиться по поводу украшений.

Мы быстрым шагом направляемся в сторону отчего дома, как вдруг Труди говорит:

— Вот теперь я вижу, что вы истинная фэргю, госпожа. Тут такое происходит, а вы… Вы, словно скала. Несокрушимая!

Аж вздрагиваю от неожиданности.

Опять «фэргю»…

Теперь, когда мне стал доступен «архив воспоминаний» Ари, я понимаю, о чем говорит служанка. Фэргю — это женщины, обладающие особыми магическими качествами, которые передаются от матери к дочерям.

Мама Ари была из рода фэргю, но она умерла, когда дочь была совсем крохой. Поэтому не успела передать знания о своих способностях. А батюшка вообще об этом не упоминал.

Но раз уж зашла речь…

— Что ты знаешь о фэргю? — поворачиваюсь к Труди. — И откуда?

— Так ведь кухарка в нашем доме частенько говорила про фэргю. Помните, вредная Ликандра однажды плохо прогладила вам платье, и вы на бал пришли немного помятой? Так вот на следующую ночь Ликандре приснился кошмар, что она убегает от огромного утюга. Кухарка сказала: «А нечего было лентяйничать! Ты думала, что ничего тебе не будет, да только забыла, что юная госпожа из рода фэргю и умеет кошмары насылать на таких лентяек, как ты!»

На этих словах Труди замолкает, потому что мы проходим мимо храма, от которого разносится колокольный звон, и расслышать другу друга становится невозможно.

Иду и ликую. Хоть какая-то сила! Пусть даже не очень-то благородная, — портить сон врагам — но все равно, уже хоть что-то! Фантазия подкидывает идеи, какой сон следует послать издателю газеты, а какой — брату, но тут колокола остаются позади и Труди продолжает.

— А потом кухарка засмеялась и добавила: «Да не пугайся так, Ликандра! Это не госпожа тебе кошмар наслала, а твоя совесть! У девиц из рода фэргю раскрывается магический дар, только когда у нее мужчина появляется! Да и то не всегда.»

На этих словах надежда на халявную магию умирает.

Придется и в новой жизни добиваться всего своим умом и ручками. Больше Труди ничего сказать не успевает, потому что мы доходим до дома. В дверях там по-прежнему стоит Фред, но уже не с таким напыщенным видом, как в первую нашу встречу.

Парень заметно нервничает и при моем появлении начинает оправдываться.

— Я же ничего плохого вам не хотел, госпожа! Я человек подневольный… Уж не серчайте! Что приказано, то и делаю…

— А если убить прикажут, убьешь? — говорю, глядя ему в узко посаженные глаза.

— Ну что вы, госпожа! Сразу убить-то, — парень виновато отводит глаза, и я продолжаю давить.

— А ну, признавайся! Когда умер отец?

— Не велено, — выдавливает он из себя. — Не могу я сказать… Хозяин накажет. Вы уж простите…

Я особо и не ждала от парня содействия в том, чтобы вывести братца на чистую воду. Фред, скорее всего, соучастник. Ему не выгодно подставляться, рассказывая мне правду. Но раз уж он меня начал побаиваться, то хотя бы в мелочах надо выжать из него по максимуму!

— Может, и прощу. Я подумаю, — говорю с холодком. — А пока думаю, кликни нам кухарку. Мы проголодались. Хотим поесть-попить.

Чтобы исполнить мою просьбу, парень не должен пускать меня в дом, нарушая приказ господина. Поэтому он с радостью кивает и орет во всю глотку:

— Жозефина! Подь сюды, госпожа тебя зовет!

По его зову приходит полная, невысокая женщина лет сорока. Круглощекая, в светлом переднике и с полотенцем в руках. При виде меня, она всплескивает руками и с жалостью качает головой:

— Ох, госпожа! Как же вы теперь, а? Что же теперь будет? Давайте-ка я вам поесть соберу, раз вас тут всякие… — она сердито кивает на парня, — в дом не пускают.

Я радостно киваю — не пришлось даже ни о чем просить, на что я втайне надеялась. Кухарка, по моим воспоминаниям, была доброй женщиной.

Пока она собирает нам поесть, начинаю проводить ревизию мешков. Первым делом берусь за самый наполненный. Вытаскиваю шелковое платье и ахаю от возмущения. Труди за моей спиной вторит мне эхом.

Кто-то плеснул на светлую ткань то ли чернила, то ли еще что-то темное, и теперь весь лиф в кляксах. На втором, темно-синем, пятен нет, зато оказались порезы. Чем больше осматриваю свое имущество, тем больше расстраиваюсь. Кто и когда успел так над платьями поиздеваться? Каждое платье испорчено и как тут докажешь, что испортила их не я?

Из полезного нахожу в мешках дорожные плащи. Один подбитый мехом, другой —тканью, напоминающей кашемир. Да, они тоже порезаны, но близко к кайме. Поэтому все равно согреют холодной ночью.

Если первые два мешка я разбирала осторожно, аккуратно вынимая вещи, одна за другой, то третий и четвертый я просто вываливаю на газон. Сердце начинает быстрее колотиться, когда из последнего мешка выпадает резная, лакированная шкатулка из светлого дерева.

В этой шкатулке у Ари хранились драгоценности, что достались в наследство от матери, и лично подаренные отцом. Перед мысленным взглядом мелькают бриллиантовые диадемы, рубиновые серьги, золотые браслеты… Они могли бы существенно облегчить жизнь нам с Труди! Аккуратно отпираю задвижку. Поддеваю крышку пальцем и у меня перехватывает дыхание.

Сбылись мои самые худшие опасения.

В шкатулке лежит... серый гравий.

Перебираю его пальцами и вскоре понимаю: ни одного украшения нет, даже самого простенького!

— Вот же гад! — срывается с губ, а потом поворачиваюсь к Фреду, демонстративно трясу перед ним гравием в коробке: — Значит, такому хозяину ты выбрал служить? Мелочному вору и мошеннику? Сегодня он обманул меня, а завтра обманет тебя! Вот что тебя ждет, раньше или позже!

Этот трус отводит глаза и что-то невнятно бормочет, а я роняю шкатулку в траву и принимаюсь вышагивать взад-вперед перед домом, сжимая и разжимая кулаки. Ноги гудят от непривычно долгого хождения. Новое тело изнежено, и совсем не привыкло к таким нагрузкам.

А я… Не привыкла к таким беспросветным подставам. Очень хочется сбежать из этого гадкого места. Скрыться от людей подальше, чтобы просто отдышаться, отойти от этой череды предательств.

Но тут ловлю на себе растерянный, беспомощный взгляд Труди, у которой уже глаза на мокром месте, и понимаю, что отходить буду потом, когда справлюсь с ситуацией. А сейчас у меня на руках подросток, так что киснуть некогда!

— Мы справимся, — обещаю ей, ободряюще улыбнувшись, и Труди с готовностью кивает.

Я снова принимаюсь разглядывать кучу яркой одежды на газоне — мое единственное имущество.

Итак. Одежда испорчена, но не безнадежно. Кое-что можно починить. Уж нанести аккуратные стежки я даже с закрытыми глазами сумею, надо только раздобыть нитки с иголкой. Кружок мулине, на который я проходила все детство, не прошел для меня бесследно!

Конечно, аристократка не купит зашитое платье, но, возможно, найдется женщина из числа ремесленниц, для которой аккуратный шов не составит проблемы.

Затем мой взгляд скользит по шкатулке, с изящной резьбой, поблескивающей в ярких лучах солнца. Мне она теперь ни к чему, а вот человеку побогаче такая — точно пригодится. Значит, первым делом попробую продать шкатулку.

Складываю в один мешок наименее пострадавшие платья и шкатулку, в другой — дорожные плащи.

Сначала хочу оставить безнадежно испорченные вещи на лужайке перед домом, но потом передумываю. Два мешка с испорченной одеждой могут послужить матрасами для нас с Труди на тот случай, если мы не найдем себе ночлега и нам придется ночевать под открытым небом. В нашей ситуации нельзя откидывать такую возможность.

Когда заканчиваю ревизию, возвращается кухарка и протягивает мне холщовый мешок, довольно увесистый.

— Я тут вам покушать собрала, госпожа, — говорит она, косясь на Фреда, который аж шею вытянул, как гусь, чтобы лучше нас расслышать. — Там и огниво вам положила, на худой конец огонь развести. И бутыль с молоком, и пирогов, и яблок На сегодня вам точно хватит.

— Спасибо! — улыбаюсь ей с благодарностью.

У меня мало воспоминаний о Жозефине, но уверена, мы могли бы с ней подружиться. Есть в ней что-то свойское, родное. А самое главное, она из тех редких людей в этом мире, в которых нет двойного дна.

— Мы будем скучать по твоей стряпне, — говорит Труди, ласково прижимаясь к добрячке.

— И я буду по вам скучать, милые мои. Ну что… Светлой вам дороги! — Жозефина вдруг хлопает себя по пухлым губам и поворачивается ко мне. — Болтаю тут болтаю, а самое главное чуть не упустила. Вы, госпожа, не забывайте, что в вас течет кровь фэргю. Как найдете своего мужчину, так в вас сразу дар матушкин и проснется!

Смотрю в ее честные глаза, а голова пухнет от вопросов.

Мне очень нужен мой дар. Но что значит « когда найете своего мужчину»? Когда влюблюсь? Или когда выйду замуж? Или речь идет о встрече с пресловутой второй половинкой, уготованной свыше?

Я бы задала все эти вопросы, не постеснялась бы дуралея, что нас подслушивает, но тут краем уха различаю скрежет открывающихся ворот, а потом за спиной раздается знакомый голос, от которого волосы на голове и теле буквально встают дыбом.

— Ах ты, паршивка! — тянет Эредар с негодованием. — Ты посмела заявиться в мой дом?

При звуках его голоса мне инстинктивно, как кошке хочется зашипеть и выпустить когти. Но я даже не оборачиваюсь. Поднимаю с травы два мешка полегче и протягиваю Труди. А сама вскидываю на плечо те мешки, что потяжелее, и иду к воротам, на выход.

На братца не смотрю. Пока не найду на него управу, разговаривать с ним не собираюсь. Зачем? Таким, как он, понятен только язык кнута.

Сейчас меня волнует другое. Мне надоело расхаживать по городу белой вороной. Платье невесты с оголенными плечами и сверкающими кристаллами совершенно не вяжется с моей холостой, бездомной и безденежной ситуацией. Да и с холщовыми мешками у меня за спиной роскошное платье плохо сочетается!

Я бы переоделась в кустиках сирени, что растет здесь в избытке между домами, но не хочу шокировать Труди. Она смотрит на меня с таким уважением, что мне вдруг становится важно ее не разочаровать.

— Труди, — задумчиво тяну. — А если продать мое платье невесты… Как ты думаешь, найдутся желающие его купить?

— Оно красивое, госпожа, — она робко склоняет голову набок. — Но вряд ли его купят.

— Почему?

— Это плохая примета — держать дома платье… — она мнется, боясь меня обидеть. — Ну… брошенной невесты. А уж надевать такое платье точно никто не рискнет.

Я киваю.

Что же… Раз платье не продать, то его не обязательно снимать.

Поверх свадебного платья накидываю просторное домашнее, после чего мы берем курс на рынок.

Не успеваем мы отойти подальше от дома, как замечаю мужчину в белой одежде, идущего по другой стороне улицы. Вообще-то по этой дороге идут и другие прохожие, разных сословий, в одежде разной цветовой гаммы, но именно этот кажется мне смутно знакомым. К тому же, завидев нас, он вдруг бросается наперерез улицы, активно жестикулируя.

— Госпожа Рестван, постойте! У меня к вам важное предложение… От самого герцога Риддариса!

Замедляю шаг и раздумываю. Новый мир меня встретил не слишком радушно, поэтому интерес герцога Риддариса в мой адрес наводит на подозрения. Наверно, это очередной Казанова, который хочет сделать меня своей любовницей. Что еще он может предложить юной аристократке, попавшей в затруднительное положение? Обучение на должность секретарши с дальнейшим трудоустройством?

На этой мысли спотыкаюсь.

А что, если он действительно предложит мне что-нибудь взаимовыгодное? Я не в том положении, чтобы разбрасываться возможностями. Уж просто выслушать человека ни к чему меня не обяжет. На этой мысли опускаю мешки на брусчатку и жду, пока мужчина приблизится.

— Госпожа, нам бы на рынок успеть! Скоро он закроется, — робко произносит Труди. — Как бы не опоздать...

— Скоро — это когда?

— Ну... Пару часов у нас есть. Но ведь еще надо что-то продать.

— Успеем, — говорю.

Когда незнакомец оказывается прямо перед нами, он делает витиеватый жест руками, и тогда я вспоминаю, где его видела. Это тот самый старик служитель, который сегодня в храме разговаривал с мужчиной, закованным в кандалы.

— Благодарю вас, что подождали, госпожа Рестван,— произносит он, чуть отдышавшись, и повторяет: — Герцог Риддарис хочет сделать вам предложение. Уверяю вас, вам стоит его выслушать.

— Госпожа, нам пора идти, — шепчет Труди и снова тянет меня за рукав в сторону рынка.

— Знаю, — отвечаю тихо и поворачиваюсь к служителю: — Я не против выслушать герцога. Скажите, когда и куда подойти. Если честно, мы сейчас торопимся.

Служитель кивает на мешки, сложенные рядком на брусчатку, и качает головой.

— Поверьте. Если вы примете предложение герцога, у вас не будет необходимости торговать на рынке. Перед вами откроется возможности, которые сейчас для вас недоступны, — видимо, уловив сомнение на моем лице, он добавляет: — Впрочем, герцог сам все объяснит. Он будет ждать вас в Тюремной Башне. Приходите, как только сможете, госпожа. Светлого дня!

Он снова делает ритуальный жест рукой — будто руну чертит в воздухе — и уходит, оставляя меня переваривать информацию.

Тюремная башня. Вот оно значит как… Кхм. Только при упоминании о тюрьме в моей голове складываются кусочки паззла. Герцог Риддарис, видимо, тот самый мужчина в цепях, которого я встретила сегодня в храме! Внезапно мне становится ужасно любопытно, что он может мне предложить, находясь в заточении? А еще интереснее, что могу предложить ему я? Ни денег, ни связей. Что с меня взять?

— Труди, ты не знаешь, есть ли в тюремной башне комнаты для свиданий, где мужчина и женщина могут остаться наедине?

— Нет, госпожа, — она удивленно распахивает глаза. — В тюремной башне не до женщин. Там только смертники сидят.

Я задумчиво киваю. Значит, роль любовницы он мне предлагать не станет. Любопытство раздирает меня с такой силой, что я лишь отчаянным волевым усилием заставляю себя сфокусироваться на делах насущных.

Первым делом, раз уж у нас случилась внеплановая остановка, решаю подкрепиться. Я бы сделала это на ходу, но тащить на себе все свое имущество и при этом есть — нереально. Мы садимся на мешок с испорченными вещами. Достаю из наших продовольственных запасов пирог, завернутый в промасленную бумагу, и бутыль с молоком. Разломив кусок надвое, одну часть отдаю Труди, а от другой откусываю сама. Затем открываю бутыль с молоком и разливаю его в две деревянные плошки, заботливо приготовленные кухаркой. Вскоре от пирога не остается ни крошки.

На сытый желудок жизнь больше не кажется серой и унылой. Так что к рынку мы идем совершенно в другом настроении. Труди даже начинает напевать себе под нос песенку про сурового дракона и веселую вдовушку.

Оказавшись внутри огромного муравейника под названием рынок, некоторое время я брожу по рядам, наблюдая за происходящим. Торговки с лотками наперевес передвигаются по проходам, нараспев расхваливая свой товар. Смогу ли я за ними повторить?

Думаю, смогу.

Но тогда придется оставить на Труди присмотр за вещами. А я заметила здесь на рынке мальчишек-карманников, работающих в команде. Не уверена, что служанка достаточно шустрая и сметливая, чтобы не дать себя ограбить. Поэтому вместо того, чтобы изображать из себя торговку, перехожу к плану Б.

Мы с Труди направляемся в раздел ювелирных лавок. Атмосфера здесь совсем другая, нежели в разделе продуктов: чинная и неторопливая. На проходе стоят охранники, пропуская только прилично одетый народ. К счастью, мы с Труди проходим их фейсконтроль, и оказываемся в окружении ослепительной красоты. Замечаю над украшениями голубоватое мерцание — защитную магию, которая, по слова Труди, не позволит прикоснуться к драгоценностям никому, кроме хозяина и его ассистента.

Итак. Лавок много, но, как я и предполагала, шкатулки здесь не продают. Украшения нацеплены на крохотные гвоздики, прибитые к белым дощечкам. Видимо, на этих же дощечках происходит доставка товара на дом.

Подхожу к полному, улыбчивому торговцу, тыкаю в самую дорогую, на мой взгляд, вещицу и спрашиваю:

— Сколько у вас стоит колье?

— Пять золотых.

— Дорогая вещь. Красивая, — со знанием дело киваю. — А в чем нести домой? Не в кармане же?

— Зачем самой нести? — широко скалится торговец, демонстрируя золотый клык. — Меня тут все знают. Мирек Гаштович еще никого не обманывал, кого угодно спросите, прелестная госпожа! Когда вы мне заплатите, мой посыльный доставит украшение на ваш адрес в лучшем виде.

— А если я из другого города? — говорю, и глазом не моргнув.

Торговец озадаченно чешет вихрастый затылок и тайком вытягивает из кармана носовой платок.

— Завернем тогда в красивую ткань, — он машет куском ткани, но я морщась качаю головой.

— А потом что? В руках везти всю дорогу? Лучше в шкатулку упакуйте. Тогда точно по дороге не сломается.

Его улыбка теряет градус уверенности, и он с неохотой признается:

— У нас нет шкатулки, прекрасная госпожа, но…

— А хотите, будет? — произношу, показывая ему лакированное изделие, красиво блестящее в лучах солнца. — С такой шкатулкой вы не упустите прибыльную сделку, даже если клиентка окажется такой же привередой, как я.

— Сколько? — спрашивает он, жадно оглядывая шкатулку.

— Три серебрушки, — говорю, намеренно завышая цену.

Вдруг начнет торговаться?

— Беру! — он звонко ставит на прилавок три серебряных монеты.

Когда я протягиваю ему шкатулку, он с такой жадностью выхватывает ее из моих рук, что чудится мне, будто я продешевила. Наконец, когда мы оба получили желаемое, до торговца доходит, что случилось. Все это время не он продавал мне, а я ему. Уже собираюсь откланяться, как торговец хлопает себя по массивным бедрам и начинает хохотать, тоненько посвистывая.

— Ах ты, ведьма, — бормочет он сквозь смех. — Не, ну надо же... Это какой талант у человека... Пообещай мне, —  мужчина вдруг становится серьезным, —  что не будешь работать у моих конкурентов. Если понадобится работа, приходи ко мне! 

Пока мы идем к тюремной башне, озираюсь по сторонам. Теперь, когда у меня появились какие-никакие деньги и открылась вакансия в ювелирной лавке, нужно решить вопрос с ночлегом.

Как только взгляд падает на вывеску «Таверна Храбрый Лось», хватаю Труди за руку, и тяну ее внутрь. Оттуда доносятся такие соблазнительные ароматы, что даже я, особо не чувствуя голода, начинаю ощущать, как текут слюнки! В воздухе витает запах то ли поджаренного мяса, то ли сочных стейков, только что снятых с огня.

Оказавшись в помещении, устремляюсь к крепко сбитому мужчине, хозяйничающему за стойкой. Желаю ему светлого дня и спрашиваю:

— Есть ли у вас свободные комнаты? И, если есть, то по чем самая дешевая?

— Неделя на двоих — серебрушка, — бросает он коротко.

Я оглядываюсь по сторонам. Здесь довольно чисто. За деревянными столами сидят гости, и все ведут себя культурно, не создавая лишнего шума. Есть среди них и женщины.

Уточняю:

— Серебрушка — это стоимость недельного ночлега вместе с питанием?

— Вместе с ужином и завтраком.

— Хорошо, — улыбаюсь, — тогда мы к вам еще вернемся.

Разыскав место для ночлега, со спокойным сердцем направляюсь в тюремную башню, расположенную на самом краю города.

Идти приходится долго. Когда добираемся до огромного, каменного строения, мы останавливаемся, чтобы перевести дух и осмотреться.

Место производит мрачное впечатление. Вокруг серого здания нет ни одного деревца, только голая земля. Тяжелые, каменные стены патрулируют хмурые стражи, обвешанные холодным оружием.

Но это цветочки. Ягодки ждут нас внутри.

Стоит нам зайти в башню, в нос бросается запах плесени с оттенком гнили. На городских улицах пахло приятно, поэтому тюремный амбре становится неприятным сюрпризом. Ладно, потерпим, не век же этим дышать!

Нас без особого интереса встречают караульные. Похоже, долгие дни на посту затуманили их взгляд и притупили интерес к происходящему. Один из них, узнав к кому мы пришли, молча поднимается с пола и провожает нас с Труди вниз по узкой винтовой лестнице. Открывает ключом железную дверь и жестом приглашает пройти внутрь, что мы и делаем.

Признаться, в этот момент в грудь заползает страх. А нас точно отсюда выпустят? Вдобавок из памяти всплывают сцены из пугающих фильмов. Подвалы ни с чем хорошим у меня не ассоциируются. Гоню прочь неприятные мысли, от которых мурашки бегут по коже…  Или это мурашки от холода?

В подвальном помещении промозгло и нет окон — свет исходит только от факелов. Вдоль стены построены небольшие кирпичные перегородки, образуя небольшие боксы. Камеры установлены таким образом, чтобы заключенные не могли видеть друг друга, а стражи могли видеть их через решетку. Хотя что там увидишь в такой темени — большой вопрос.

— Когда закончите, стукнете вот сюда! — караульный указывает на железное кольцо, приколоченное к внутренней стороне двери, а затем с ухмылкой машет вглубь помещения. — Его светлость дает аудиенции в конце коридора. Весь этаж в вашем распоряжении.

Ловлю себя на том, что улыбаюсь. У них тут, оказывается, свои тюремные приколы! Когда за караульным закрывается дверь, оставляю на Труди мешки с нашим имуществом, а сама иду к его светлости, которого и правда нахожу в последней камере.

Только теперь, во время второй нашей встречи, я понимаю, что меня в нем смущало.

Мужчина совершенно не похож на герцога. Он гораздо больше напоминает разбойника с большой дороги в этом своем жилете, подбитом мехом, надетом прямо на голое тело. И дело тут не только в одежде. Его растрепанные волосы, крепкое телосложение и резкие, уверенные движения — всё это никак не вяжется с образом изнеженного аристократа.

При виде меня герцог тут же поднимается со своего соломенного ложа и двумя шагами приближается к решетке.

— Светлого дня! — он приветственно кивает. — Спасибо, что пришли, графиня.

— Светлого… — говорю и тут же осекаюсь: не выглядит ли мое пожелание в такой темноте издевкой? Поэтому добавляю нейтральное: — Я не могла не прийти. Вы сумели меня заинтриговать... Честно говоря, не представляю, что вы можете предложить мне, а я — вам. 

Складываю руки перед собой в замок и замолкаю.

— Что же. Извольте сразу к делу, — он упирается широкой ладонью об решетку. — Предлагаю вам стать моей женой. Если вы согласны, служитель проведет завтра церемонию брачных уз. Две недели вы проведете в статусе моей жены, фиктивной, разумеется. А затем станете вдовой.

Я замираю, нахмурившись.

В первую секунду мне кажется, я ослышалась. Потом, по его напряженной мимике и выжидающему взгляду понимаю, что мне не показалось. Он действительно предложил мне замужество. Но зачем ему жениться перед смертью? Безумным мужчина не выглядит. Хотя кто его знает, я же не психиатр!

— Зачем это вам?

— Поверьте, несмотря на все это, — он с усмешкой обводит рукой окружающее пространство, — я очень состоятельный человек. Вы будете жить в роскоши. Дворцы, театры, наряды, драгоценности, балы, приемы — у вас будет гораздо больше, чем мог бы дать вам отец. После моей смерти вы на правах жены унаследуете все мое имущество... Ну как? Согласны?

— Вы так и не ответили на мой вопрос, — напоминаю, еле сдерживая нарастающее раздражение. — Что получите вы в результате нашего союза?

— Моральное удовлетворение, — наконец, бросает он после затянувшейся паузы и... замолкает.

Будто все объяснил, ага.

Начинаю не на шутку закипать.

Он меня за дурочку держит? Хочет получить мое согласие на брак, ничего не объясняя? Думает, достаточно помахать своим состоянием и титулом у меня перед носом, и я с радостью воскликну: «Да»?

Трижды ха!

Я очень недоверчиво отношусь к подобного рода «альтруистам». Если он умалчивает, какую пользу я принесу ему в этом союзе, значит в его выгоде кроется что-то для меня невыгодное. И никакого «да» он от меня не дождется!

— Послушайте, — бросаю тоскливый взгляд в строну выхода, где сейчас в нетерпении топчется Труди. — У меня был трудный день. Я хочу поскорее вернуться в таверну, поужинать и лечь спать. Если вы не хотите коротко и понятно объяснить свою выгоду, давайте тогда просто разойдемся. Считайте, я ответила: «нет».

— Хорошо, — выдавливает из себя герцог после недолгого раздумья. — Я объясню вам, почему хочу жениться именно на вас. Но имейте в виду. Коротко не получится.