Сказ о Кощее да Марье. Гранатовое кольцо

— Ты мне зубы-то не заговаривай! Говори как есть — силе́н ты али болтун обычный?

Кощеюшка нахмурился, смерил меня тяжелым взглядом и ногу вперед выставил, чтобы больше да важнее казаться. Но, тряхнув тяжелой цепью в руке, я напомнила ему об условиях спора.

— Ну? Ежели струсил — так и скажи, да я пойду. У меня без того дел полно́.

— Ты словами-то не бросайся, щепка. Не погляжу, что богатыршей зовут — щелкну и бабуле твоей пепел с вороном передам.

— Все мне понятно с тобой, воевода.

Развернулась на месте и, не став ждать, пошла прочь, торопливо ступая по каменным ступеням кощеева замка.

Холодно у него здесь всегда, морозно, аж дрожь по плечам берет, так что платок сильнее запахнуть хочется. Пыльно, мрачно, одиноко в пристанище воеводы, женской руки нет, сразу видно. Прибраться бы тут…

— Стой! — донеслось мне в спину. Мысленно улыбнувшись, я не спеша обернулась. — Будь по-твоему. Но скину цепи — уговор помнишь.

— Я-то помню, на память не жалуюсь, а ты свое обещание исполнишь? — Кивнул. Недовольно. — Добро.

Опять кивнул. Ишь, какой неразговорчивый!

Сам кичился, что любую цепь порвет, любую на колечки рассыплет! Даже не постеснялся желание любое исполнить того, кто цепью его сдержать сможет.

Сколько ж дней я голову ломала, прежде чем придумать, как задумку свою в жизнь воплотить! Сколько дней потратила, чтобы умно все сделать, подготовиться да, не страшась провала, прийти к кощееву двору, в силах своих уверенной!

Цена высока слишком — целое желание.

— Цепь обычная?

— Обычная, — кивнула, ступая следом по темным коридорам вслед за хозяином. — Не веришь — сам проверь.

— И проверю, — пообещал он, но тоном таким, словно я испугаться должна да в страхе пятками сверкнуть, убегая.

Только вот не боялась я Кощея. Совсем. Другие чувства у меня к нему были, ой, другие…

— Давай цепь свою, — заведя меня за двери тяжелые, дождался, пока войду, и руку протянул требовательно.

Зала какая-то, сундуками заставленная да тюками пыльными. Словно богатство какое-то, да ненужное, заброшенное здесь года коротать, всеми позабытое. Пылинки на свету, пробившемся сквозь бойницы узкие, танцуют, пахнет сыростью.

Навести бы тут порядок…

Оглядываясь недовольно, протянула мужчине цепь, и пока он кольца на зуб пробовал, крепость их проверяя, я только хмыкнула про себя, руки на груди сложив. И так попробовал и эдак! И в ладонях растянул, и глаз свой черный прищурил, на свет проглядывая.

Да пускай. Цепь как цепь, такую любой кузнец сдюжит, не то что я.

— Хм... Это шутка?

— Я разве похожа на шутницу-хохотушку?

— Ты-то? — тонких бледных губ коснулась улыбка острая. — Да, погорячился я. Ладная цепь, да только и такая меня не удержит.

— Не хвались раньше времени, — фыркнула. — Руками порвать каждый дурак может. А ты без рук попробуй — рискнешь?

Мужчина передо мной только головой покачал насмешливо, отчего волосы его вороные по плечам рассыпались.

— Ох, Марья Моревна, не рассчитаться вам потом по долгам.

— Наперво порви, потом мои долги считать будешь.

— Ну что ж... Я предупредил.

Протянул мне обратно ношу свою, мол, помогай, не стой, и, затаив дыхание, я круг подле Кощея сделала, цепью его опоясывая по рукам и плечам крепким.

Худой какой...

Вот вроде и ладный: высокий, ноги могучие, живот литой, руки сильные, а все какой-то долговязый, словно не ест совсем. Покормить бы его...

Опутав Кощея по кругу, у лица его встала, на груди звенья связывая. Но головы не подняла: сложно мне на него смотреть прямо, взгляд у него тяжелый, черный, как топь болот. От одного его сердце биться начинает, как пташка в клетке. Кажется, на секундочку засмотришься, и все, затянет так, что не выплыть, не вдохнуть! А сейчас не время, ой, не время...

— Закончила? — по голосу слышно, что улыбается, в победе своей уверенный.

— Почти. Один штришок остался.

Нырнула ладошкой в карман на поневе, в сжатых пальцах сухую травинку вынимая. Кощей даже спросить не успел, как я меж звеньев тростинку хлипкую сунула, да на шаг отошла подальше, чтоб не прибил ненароком. Рассвирепеет же…

— Это что... Марья! — Ух, глаза какие страшные! — Марья! А ну, вынь травинку!

— Не-а, такого уговора не было. Рви цепь, Кощей-воевода, как обещался, рви. Или же я выиграла и за тобой уговор выполнять.

— Марья, — прошипел и дернулся, стараясь цепь сбросить. — Условия не такими были.

Да толку? Такую никому не порвать, даже Кощею, который сейчас меня в нечестности обвинял. А я не обманывала, только схитрила чутка, и все равно все условия соблюла!

— Такими. Ты просил цепь не заговоренную? Так она обычная — сам убедился. А про замок-траву не оговаривались.

— Марья, — голос понизил угрожающе да исподлобья на меня посмотрел грозно. — Сними с меня цепь, ладушка.

— Я тебе не ладушка. Признаешь поражение? Али еще попробуешь?

Дернулся, да так сильно, что цепь загремела, а после заскрипела жалобно. Старался, вон как челюсть сжал, аж венка на шее задрожала, синей нитью кожу белую расчерчивая.

Пыжился, давил, тряс, сбросить пытался — все без толку.

Травинка наговоренная крепко свои обязательства держала, Кощея пленив.

Метался воевода, старясь от оков своих избавиться, и когда силы кончались, а цепь все там же осталась, неожиданно голову опустил и затрясся. Я сперва подумала, что плохо ему стало, уже было шаг навстречу сделала, да не успела — мужчина голову поднял, улыбкой широкой меня удивляя.

Смеялся Кощей, заливался так, что грудь вздрагивала, а спина клонилась. Хохотал от души, косо на меня поглядывая будто бы… с уважением?

— Твоя взяла, Марья Моревна. Снимай цепь, за тобой победа.

— Ты слово дал, — напомнила я, ступая ближе и руку протягивая к травинке сухой. — Слово свое держи.

Близко я встала, расхрабрилась сильно. Только пальцы травы коснулись, как Кощей вперед потянулся, да так быстро, что даже испугаться не успела. Обожгло губы жаром его, дыхание теплом на язык легло, а сердце в груди еще пуще прежнего биться стало, грохотом этим слуха лишая.

Целовал меня Кощей Бессмертный... Целовал и назад клониться не торопился...

Жарко мне стало и холодно разом. Встала как вкопанная, не шелохнуться, не двинуться, и руки не отнять от травинки, которую теперь и вынимать не хотелось.

Пока он в цепях… поцелуй этот… не кончится...

Качнулся смелее, безмолвие мое ощутив, чуть сильнее прижался, на вкус уста пробуя и даже на зуб легонько. А у меня дыхание перехватило, как у девицы смущенной, да крепко так, что в груди загорелось! Только...

Задохнулась бы, да лишь бы поцелуй воеводы Кощея не заканчивался!..

Девка глупая! Как же угораздило?..

— Засмущалась, Марьюшка? — оторвался, сладость мою отбирая, да прищурился хитро. — Зацвела, как маки на солнце.

— Ниче не зацвела!

Рыкнула, фыркнула зло!

Издевается.

Что ему влюбленность моя? Нет у Кощея сердца. А значит, и тепла в нем нет, и ласки, и сопереживания. Знала я это, но сердце глупое все без умолку твердит да по ночам с постели поднимает, заставляя о Кощее думать! О глазах его этих черных да глубоких, о голосе бархатном, о смехе зловещем да о сердце холодном...

— Ну тебя, воевода! Ты что целоваться-то лезешь? Не стыдно? Срамник!

— Ты травинку-то вынь, — напомнил он, продолжая улыбаться. — И я покажу тебе, что такое «срамник». А то словами бросаешься, а сама от поцелуя краснеешь.

— Неча к девкам с поцелуями лезть, — насупилась, глаза пряча. — Опешила я, да то от неожиданности просто! Не думала, что ты настолько бесстыжий…

Улыбается, а мне плакать хочется.

Дернула травинку, и цепь тут же на пол каменный осыпалась, разбившись колечками. И так печально звенели эти колечки, что плакать хотелось: свободен он, и больше на такое не клюнет, не позволит себя обманом пленить на минуточку...

— Ты уговор помнишь, — проворчала и уже уйти хотела, чтобы не стоять к нему близко так да недозволенно, как Кощей со спины схватил, пальцы на плечах сжимая.

— Я помню, но и другое обещание тебе хочу дать, Марья Моревна, — прошептал, а у меня вновь морозец по спине пробежался. — В следующий раз я торопиться цепь рвать не стану. Иди да о желании своем подумай хорошенько.

Никогда я так быстро не спешила уйти. Ноги несли меня прочь, подальше от соблазна в лице воеводы-Кощеюшки, а обещание его в горле воздух сжимало. Не верилось мне, и оттого пальцы дрожали.

Одно у меня желание было, да невыполнимое. И не помогло бы мне даже обещание его заветное уговор исполнить. Душа одного хотела, но все же знала: не бывать сказке былью даже в лесу сказочном. Не умеет любить Кощей Бессмертный, нет у него сердца.
Добро пожаловать в приквел по !
Эта история о родителях Еськи - Марье Моревне и Кощее Бесмертном! Сказка будет нежная, романтичная) Не забудьте поставить лайк и добавить книгу в библиотеку, чтобы не потерять! 

— Марьюшка! — из теплой кухоньки крикнула мама. — Марьюшка! Ты где была так долго?

— Да так, — не спеша делиться своими печалями, скинула лапти да глубже в избу пошагала. — Гуляла.

— Я уж и потеряла тебя! За грибами ходила? Нашла чего?

Кивнув в сторону полной корзинки, села за стол и подперла голову рукой.

Грустно мне было, тоскливо, да только с маменькой о таком говорить не хотелось. Не любит она Кощея, не жалует. Его вообще мало кто любит, уважают только, да убить не могут, вот и сидят ниже травы, тише воды. Иван разве что иногда храбрится, молодцем все старается выглядеть, да тоже не спешит замок Кощея нахрапом брать...

— Давай, подсоби мне, милая. Травы надо скрутить да на сушку подвесить, а я уж и пальцы стерла.

С матушкой никогда не спорила, да и сейчас не собиралась. И потому послушно взяла ниточки шерстяные да принялась травяные пучки закручивать, искоса в окно поглядывая.

Там где-то воевода мой Кощеюшка... Сидит, наверное, в замке своем, на золото смотрит в сундуках широких да глаз жадностью радует... Интересно, о чем он думал, когда целовать меня решил? Может...

Нет, Марья, хватит. Неча придумывать, зная правду.

— Ты сегодня мрачна пуще прежнего. Случилось что?

— Ерунда, маменька, не тревожься. Я завтра на опушку схожу, златоцветов тебе наберу на зиму, не теряй меня, на весь день уйду.

— И не страшно тебе одной-то по лесам бродить? — старушка улыбнулась лукаво, заранее ответ зная. — Вдруг похитит кто?

— Кто?

— Ну-у... Мало, что ли, добрых молодцев? Вон, тот же Иван. Неровно он к тебе дышит, Марья, ох, неровно! Я ж женщина старая, опытная, уж поверь глазу острому — влюблен соколик. Может, присмотришься?

Скривилась бы, да не люблю гримасничать.

Иван, он… Иван.

Вроде и парень ладный, и весело с ним, и шутки всякие знает, и подарочки иногда носит, но… не лежит к нему душа. Ей черноту глаз подавай безжалостных и холодных, слова грубые да неласковые, надежды разбитые...

— Нет. Мы с Иваном дружим.

— Ну, так и дружите! — подхватила мама. — Так, может, че и покрепче получится!

Ничего отвечать не стала.

Не понять Ягусе беды моей, печали. Представить страшно, что бы она сказала, поделись я с ней своим неравнодушием к «хмырю костистому»! Она же с ним не то что на ножах — на топорах! Лишний раз и словом не перекинуться, на дороге встретятся — молча пройдут, дай-то бог! Не любит его матушка, но уже и сама не помнит, за что именно.

Просто не любит. И оттого боли моей не понять ей, а значит, и тревожить мать незачем.

Как-нибудь переболит у меня, перетерпится... Не будет так грудь сжимать от одного взгляда на воеводины плечи, не будет сердце так заходиться от взгляда его темного, и пальцы дрожать перестанут, когда он меня по имени зовет...

— Поешь ягодок, — спеша усладить работу, матушка чашку с малиной спелой поближе ко мне пододвинула. — Слаще мысли будут.

Слаще…

Нет губ Кощеевых слаще, матушка! Я ж теперь их вкус знаю! Тепло их на своих устах ощутила! Целовал меня воевода…

Проклятие!

Что я с этой цепью к нему привязалась? Ходила бы десятой дорогой да сотенной тропкой! Нет, сковала цепь, план придумала, в жизнь его воплотить смелости набралась! И что теперь? Награда моя — поцелуй возлюбленного холодного, равнодушного, бессердечного... А поцелуй — что, издевка... Глумился надо мной Кощей, а я... А я свое сердце ему отдать готова, лишь бы глаза черные на меня с нежностью и лаской взглянули, да имя мое произнесли шепотом томным губы слаще ягоды...

Марья Моревна меня кличут, мудрой зовут, а я, кажись, глупая. Влюбилась отчаянно в бесчувственного вождя солдат костяных да неупокоенных. Безответно, безнадежно, да все одно — крепко. Нет мне покоя теперь, когда на губах его вкус, который ни одна ягода на свете по сладости не перебьет...

И так же по ночам вставать буду, так же глаза от маменьки прятать, а теперь еще и поцелуй помнить, мечтая, чтобы еще хоть на секундочку его ощутить.

Всю работу я только о нем и думала, и когда травы кончались, а солнышко за оконцем село, поспешила в постель лечь — легче так, когда сон время отнимает, меньше дум всяких в голову лезет.

Серп, наточенный, наотмашь траву резал. Падали стебельки, пред сталью кованой преклоняясь, а я не глядела даже и наговор не читала — не работала, просто портила.

Как обещалась, с рассветом из дома ушла и к полудню на опушке уже была золотой, где цвел цветок лечебный, внимания требовавший. Хорошо хоть, много его в этом году зацвело: хоть и перепортила прилично, но все равно есть, что матушке принести и за чем вернуться. Уж как-нибудь наберу корзинку.

Солнце жарило, кожу обжигая, и если бы не платок, косынкой на голове повязанный, — точно бы удар хватил. Только пот со лба стирала, стараясь хоть как-то спастись от солнца беспощадного. Такого же беспощадного, как Кощей...

Все, хватит.

Отпустила пучок из рук и прямо в траву села, серп к груди прижимая.

Хватит. Надо за голову браться, в себя приходить. Не будет мне счастья с возлюбленным моим, так что ж? Я первая, что ли? Нет, конечно! Сколько бабоньки уже слез выплакали, сколько ночей не спали, но живут же как-то? Так и я смогу! Я Марья Моревна! Отец мой — господин Нави! Мама моя — Яга! Не по чину мне слезы лить по любви безответной! Все проходит... И жара эта пройдет, и чувства мои со временем утихнут...

— Придумала?

Чуть не подпрыгнула некрасиво, голос за спиной услышав. Если бы не сдержанность моя, от отца в наследство пришедшая, даже вскрикнула бы от страха, в ужасе рот открыв.

Но только вздрогнула от голоса знакомого, и, сглотнув через горло колючее, не обернулась даже, как ни в чем не бывало возвращаясь к работе.

— Чего придумала?

— Какое желание загадаешь. Неужто забыла, Марья Моревна? А говорила — память тебя не подводит.

— Не подводит, воевода. Не торопилась я просто, дел много, видишь? Даже сейчас тружусь. Некогда мне о тебе думать.

— Как пчелка, — прошелестел, прошептал, даже голосом улыбаясь. — Так уж и некогда?

— Ты от груза обещания избавиться хочешь? Так лучше бы помог, чем над душой стоять.

— Ты же знаешь, что я плохой помощник, — рухнул на траву рядом и игриво травинку муж зубов белых зажал, косо на меня поглядывая. — Я не для услужения создан.

— А для чего?

— Марья, — покачал головой, имя мое протянув так, что дышать перехотелось. — Ты же мудрая, вот сама мне и скажи: зачем я создан?

— Нервы людям добрым трепать.

— Ну-у-у, — вытянулся котом сытым, в локти упершись и лицо солнцу подставив. — Добрых я не трогаю, они ко мне не захаживают. А вот подлецам по заслугам всегда воздам. Но все равно — неужели это все, для чего я сгожусь?

— А мне почем знать? Я хоть и мудрая, но смысл свой каждый сам искать должен, не мне его выдумывать.

Вновь заработав серпом, уже просто делала вид, что занята, смирившись, что сосредоточиться рядом с возлюбленным не смогу.

Никогда мы с ним так не разговаривали, никогда так вдвоем не сидели. Все какой-то неправдой казалось, что поверить сложно было, а уж на работу отвлечься — так и подавно.

— Эх, Марья, вот работница — траву только портишь.

— Тебе ли знать?

— Мне — знать, — кивнул сам себе и нос поморщил. — Я в травах понимаю и в вашем с матушкой колдовстве тоже. И ты сейчас зазря серпом машешь.

— Ты бы меньше меня отвлекал — меньше бы попортила.

— А мне, может, нравится.

Улыбается. Снова.

Подняла глаза, со взглядом черным встретившись. Смеются, издеваются надо мной весельем своим. Невдомек ему, что у меня рядом с ним покоя нет, а без него и подавно.

Перевернулся на живот, пальцы в замок сцепленные под подбородок острый подставив, и глаз не отводит.

— Что нравится?

— Отвлекать, Марья Моревна. Тебя отвлекать.

— Что тебе нужно, воевода?

— Желание твое исполнить. Не люблю, когда на мне долги висят, избавиться от них хочется. Желание страстное выплатить должок.

Секундочка прошла, две, прежде чем я поняла, что улыбка сама на лицо просится. Уголки вверх потянуло, зубы белые оголяя, а смех из груди рвался так сильно, что я воспротивиться ему не посмела.

Расхохоталась от души, сама от себя такого не ожидавши.

— Что тебя так насмешило?

— Ты?! Ха-ха… Долги выплатить страстно желаешь? Кощей, над златом чахнувший? Жадина и скряга, каких свет не видывал?! А-ха-ха!..

Не обидели мои слова его — хоть и острые они, да правдивые. Не видывал мир человека такого же жадного и скупого, как Кощей Бессмертный! О бережливости воеводы легенды ходили, и услышать, что долги ему в тягость, я меньше всего ожидала, оттого так повеселев.

— Сомневаешься? — прищурился, но улыбка все равно губы тонкие тянула, словно подшучивал надо мной.

— Мягко сказано.

Отсмеявшись, ладошкой наспех глаза вымокшие вытерла, с ужасом на капельки соленые глядя.

Никогда так не смеялась. Матушка с детства мне твердит, что у меня улыбку не выпросишь, а тут смех, да такой, что глаза на мокром месте. Но смешно мне сделалось с кощеевой наигранной щедрости, не стерпела.

— Это ты зря, Марья Моревна. Я тебе уже два подарка сделал, а ты даже не заметила.

— Это какие такие подарки?

— Первый: не выпорол, когда меня обманом сковала. Второй: рассмешил тебя — чем не подарок?

— Я тебя честно в споре обыграла — цепь простая была, не заговоренная, не обманная. Про травинку волшебную ты в условиях не сказывал, так что не приписывай мне ложь да лукавство. А то, что рассмешил — так какой это подарок?

Кощей только языком цыкнул якобы недовольно, явно собираясь мне, как малому дитенку, пояснить:

— Ценный. Много кто тебе такой дарил, а, Марьюшка? Часто ли улыбку тебе дарочком делали?

— Делали, — отбила я. — Иван меня часто веселит. Шуток много знает да песенок.

Кощей на секунду помрачнел, как тучка грозовая, но тут же лицо его прояснилась, вновь безмятежным становясь.

— Не слышал я раньше, чтобы ты так смеялась, Марья. Иван-то, может, и шут гороховый, но разве ж с глупца есть что брать?

— А ты прямо все слышишь!

— Слышу, не сомневайся, — фыркнул он и сел, отряхнув штаны от травинок срезанных. — У меня везде глаза и уши крылатые, они мне все весточки приносят: смеется кто в лесу, ругается, все слышу. И даже по ком слезы льют, знаю...

Ударил словами под дых, аж выдохнуть не смогла.

Он это специально для меня добавил, чтобы знала, чтобы стыдилась того, как слезы по нему лью в одиночестве, в лесу спрятавшись. Чтобы вину за собой чувствовала, что сердце недозволенного желает. Повод нашел меня побольнее уколоть, да так, чтобы до самой души.

— Не смотри на меня так, Марья Моревна, — развел руками, глаз черных не отводя. — Я должен обо всем знать, что в моем лесу делается.

— Не твое это дело, Кощей, — старалась звучать грозно, хоть и голос дрожал.

— Вот вроде мудрая, — улыбнулся мужчина, — а глупости говоришь. Мое это дело, Марьюшка, ничье больше. Не смотри на меня так сурово — я тебе зла не сделал.

— Уходи.

— Желание загадай.

Сжала в одной руке серп, в другой трав пучок, да смяла их так, что косточкам тонким больно сделалось.

Разозлил меня воевода, по больному ударил — по гордости. Любить безответно — одно дело, а когда об этом сам возлюбленный знает — совсем другое. И не постеснялся же признаться! Словно радостно ему от укола мне по груди. Да радостно... Не улыбался бы так в печали...

— Тогда уйдешь?

— Если попросишь, — качнул плечом, словно и безразлично ему. — Уйду.

— Хорошо.

— Придумала, Марья Моревна? Что твоя душенька хочет, чтобы я исполнил?

— Все что угодно?

— Любое желание, — кивнул, на меня глядя.

Требовательно. Томно. Словно в душе моей ковыряется, отчитывая за то, сколько места там занял.

— Поцелуй меня, воевода. Да не просто так, а как возлюбленную поцелуй.

Разрослась тьма в черных непроглядных глазах Кощея.

Вытянулся весь, напрягся, глаза прищуривши. Плечи каменны еще тверже стали, а взгляд всю безмятежность растерял, суровостью наполнившись.

— Недозволенного просишь, Марья Моревна.

— За язык никто не тянул. Сказал: любое? Я любое и загадала. Ежели не можешь исполнить, так и скажи.

Чтоб неповадно было.

Да, Кощеюшка, воевода, я тоже по больному, по гордости бить могу. Не все тебе кичиться своей всесильностью, не можешь ты желание мое исполнить — нет у тебя сердца, чтобы я твоей сердечницей значилась.

— Сейчас — не могу.

— Так и поди прочь, — промолвила и сама себя мысленно отругала.

Уйдет же, не задержится. И кончится времечко наше уединенное. Останусь я одна на этой полянке, не зная, как к работе вернуться, которую сделать до́лжно. Растерзал мне сердце Кощей, теперь и вовсе покоя не сыщешь.

Но так должно быть. Не позволю над чувствами своими измываться. Даже возлюбленному, которому душу отдать готова за взгляд ласковый.

Встал Кощей, отряхнулся. Руки по швам вытянул и на макушку мою опущенную взгляд твердый бросил, дыру им сверля. Ничего не сказал, ушел, а я и вслед не смотрела, не смогла головы поднять, а как шаги его за спиной стихли, так и плечи опустила, вновь серп к груди прижимая.

Плакать хотелось, выть, да сил не было. Столько по его глазам черным уже выплакано, столько слов тайных в тишину сказано, что впору замолчать навек.

Не могу так больше. Устало сердце нелюбимой быть. Успокоить нужно.

Подхватив свою пустую корзинку, бросилась в лес, но не в сторону дома, а к болотам, в надежде цветок найти заветный да обряд провести. Злой обряд, плохой, душу режущий, но выхода иного я не видела больше. Спастись хотелось.

Бежала без оглядки, так неслась, что дыхание сбилось, когда на горизонте кочки болотные появились. Рухнула на мох влажный и пальцами в него впилась, чтобы хоть немного боль в груди поутихла. Стянуло ребра ремнями кожаными, сдавило. Горло горело, и сердце безутешное стучало громко, боль причиняя.

Но больнее мне от нелюбви Кощеевой. Куда больнее.

— Здравствуй, Куличок, — выдохнула, голову приподнявши. — Мокушенька Никитишна дома? В избе своей?

Птиц, прилетевший встретить незваную гостью, кивнул головешкой маленькой да склонил ее набок вопросительно.

— Просьба у меня к ней. Могу войти?

Подумав немного, покумекав, Кулик встрепенулся и в воздух взлетел, в сторону избушки Мокуши. Пока летал птиц, я и на ноги подняться смогла, и юбку отряхнула, и даже косынку на голове подвязала ровно — есть у кикиморы страсть волосы распущенные путать, лучше уж платком подвязаться, чем колтуны потом разбирать.

Получив добро от вернувшегося суседки, я поскакала по кочкам, юбку от вод болотных придерживая. Когда избушка перед глазами показалась, я как положено, с поклоном, напросилась внутрь, получив одобрительный крик из хаты.

— Чего пришла? Не сидится тебе, Марья, — фыркнула вечно недовольная кумушка, гремя чашками глиняными.

Чай, к ужину готовилась, вон, котелок на печи пыхтит, варевом булькая. И посуда на двоих накрыта, неужто отпотчевать решила?

— С просьбой я пришла, Мокуша Никитишна. Знаете же, что без надобности помощи не прошу — сама справляюсь, но тут вы хозяйка, — поклонилась низко. — Болота — ваше царство.

— Как есть, — согласилась кикимора, перестав суетиться и все внимание ко мне обратив. — А надо-то тебе чего?

Вдох сделала спасительный, прежде чем слова сказать ответные.

Ох, не смилуется кикимора — пиши пропало. Маме расскажет, а уж она-то из меня все жилы вытянет, чтобы я ей про печали свои сказывала. Но просить надо, не рискну — не утихнет боль, а жить так невыносимо.

— Цветок мне нужен заветный. Травы болотной завязь.

Кумушка долго молчала, пока я спину гнула, ожидая и гнева, и смеха заливистого надо мной, бестолковой. Но, фыркнув, она нежданно села на лавку и по-свойски ладонью по столу стукнула, зовя меня присесть рядышком.

Глаза внимательные с суровостью на меня глядели, и только когда тишина тяжелой стала, подала голос Мокуша Никитична:

— Зачем, девица, тебе цветок мой болотный? Неужто Ивана одурманить хочешь?

— А Иван тут при чем? — удивилась я.

— А кто тогда «при чем»? Кому ты голову задурить хочешь, чтобы память вымело? Кто такой кары заслужил, чтобы чувства свои истинные терять да обманными обзаводиться?

Низко голову опустила. Стыдно было признать, что кару ту я сама себе воздать хочу. Что так больно мне и плохо, что руки опустила и сдалась, с чувствами своими не справившись. Что хоть и зовут богатыршей, да сердце вовсе не такое уж и сильное.

— Ну? Пока не ответишь — не жди согласия, Марья. Работа с этой травой серьезная, и я за нее ответственность нести буду, ежели чего не так пойдет.

Вздохнула.

Оно и понятно! У нее свои условия, и либо признаться надо, либо домой возвращаться с пустыми руками да с сердцем тревожным.

— Себе, Мокуша Никитишна, себе я траву прошу.

— Эка!.. Что? Ты, чай, стукнулась обо что-то, Марьюшка? Головешкой пустой приложилась?

— Стукнулась, — всхлипнула, но тут же в руки себя взяла.

Негоже сопли распускать. Ничего они не решают, только нос пухнет да щеки краснеют.

— Влюбилась я, Мокуша Никитишна, так влюбилась, что сердце место найти не может. Знаете же, ведаете, не пошла бы я к вам с такой просьбушкой, если бы сама могла с чувствами своими справиться. Сжальтесь, кумушка, не могу я больше, сил нет.

— Та-а-а-ак, — протянула кикимора, пальцами длинными по столу застучав нервно. — Ух, Иван... Ну, дам я тебе вожжей...

— При чем тут Иван?

— Ну как причем, Марья? Ты за дуру-то меня не держи! Я хоть и старая, да не глупая! Кто ж еще, ежели не он, козел этакий? Что он тебе сделал, девка? Чем обидел? Ух, я его бородавками-то попорчу...

— Не Иван это, — призналась, лишь бы царевича лишний раз не поминали да грехи чужие не приписывали.

Кого там Иван обидеть может? Он же добрый, и сердце у него светлое! Не может он даже грубости в мой адрес сказать али непотребщины какой! Все цветочки да дарочки носит, но я другого люблю...

И о любви той забыть хочу, как о сне страшном!

— Не Иван? — покачала головой, слова свои подтверждая и прямо на кумушку глядя, чтобы правду увидела. — А кто тогда?

— Не скажу. Не могу сказать, Мокуша Никитишна. Потому и цветок прошу, что любовь моя недозволенная.

Долго думала кикимора и молчала. Так голову клонила да эдак, ко мне приглядываясь. Все ждала, может, когда я вновь заговорю, но и я молчание хранила, твердо решив, что не узнает никто о чувствах моих, кроме меня… и Кощея-воеводы...

— Эта ж в кого тебя так угораздило, детка? — сочувственно протянула она, но ответа вновь не дождалась. — Мне мать твоя головешку открутит, если узнает, что я тебя такую помощь оказала.

— Не узнает. Я все быстро сделаю и секрет сохраню, Мокуша Никитишна. Знаю, что боязно вам, но я обещание дать могу — никому не скажу.

— Даже возлюбленному?

— Особенно ему, — нахмурилась я, принявшись край платка меж пальцев крутить. — Ему меньше всех знать положено.

— Ох-хо-хо... Озадачила ты меня, Марьюшка. Мне бы тебе вожжей дать под гузно да отправить к мамке под крыло, но чует сердце мое, что неспроста ты ко мне-то за помощью обратилась. Все ж знают, какая я помощница.

Слова-то в шутке правдивые были. Мокушенька характером добрым да покладистым никогда не обладала, только дай настроение испортить или какую пакость сотворить, — это она первая. А как помогать да на выручку идти разве что перед Кощеем — последним — стоит.

Кивнула, согласившись.

Мама узнает — несдобровать. Но я уже все решила и твердо на своем стоять буду.

— А что ты мне взамен? — вспомнив о цене, спросила она.

— Цветов на горе желтых вам на зиму соберу?

Кикимора поцыкала языком, прицениваясь, и спустя минуточку все же кивнула.

Не любит она свои болота покидать, а златоцвет — трава в хозяйстве полезная. А если пользоваться уметь — беды в заморозки не знать. И век у нее короткий — собрать надобно, пока не отцвел под солнышком летним.

Все равно я сегодня пустая домой вернусь и завтра опять на гору возвращаться...

— Златоцвет — это хорошо... Да только я больше рискую, чем пучком травы отплатить можно.

— Корзинку?

— Нет. И корзинкой не откупишься, — узкий рот раздвинулся в улыбке зубастой. — В обмен на траву я имя возлюбленного твоего спрошу.

Холодный пот на лопатках выступил, спину колом ставя.

Настырная Мокуша Никитишна, и в хитрости тоже мастачка, своего не упустит. Цену она высокую требовала, но и просьбу мою исполнить тоже дорогого стоит.

Нечего делать, согласиться только.

Получив одобрение, выбежала Никитишна из хатки и гуляла там с полчаса, заставив меня от скуки мух на окне раз за разом пересчитывать. Я уж и стол накрыла, и посуду от готовки сполоснула, и только когда до метелки дошло, вернулась кумушка.

— Че хозяйничаешь тут? Разрешал кто?

— Не серчай, родная, не могу без дела сидеть.

— Только если... — профыркала она и ближе ступила, кулак мне навстречу протянув. — Вот цветок твой. Ритуал знаешь.

— Знаю.

— Имя?

Раскрыла пальцы и ладонь наклонила, чтобы я цветочек заветный в воздухе перехватила. Только бутон горячий на кожу опустился, я имя то выдохнула тихо, но Мокуша услышала, ко рту персты прижав.

— Кощей Бессмертный.

Так и вышла я под тишину гробовую и пошагала домой по кочкам, не страшась юбку вымочить. Больно мне было, грустно и боязно любви своей запретной лишаться. Но и с ней жить сил больше не было.

Прости меня, сердце верное, подвожу я тебя решением своим. И ты, Кощей возлюбленный, прости, нет тебе у меня в голове больше места...

Отругала меня матушка, конечно, за то, что с пустой корзиной пришла, но быстро поостыла, как и всегда. И только матушка ночью глаза сомкнула да задремала, я с постели поднялась, в большую шаль закутываясь поверх сорочки.

В лес мне идти нужно, к ручейку тихому, где никто навстречу случайно не выйдет.

Улизнула через окошко и, стараясь ступать тихо, как была босяком, вперед побежала, к груди ладонь прижимая, чтобы цветок заветный не выронить. Уже у ручья дух перевела и на луну-сестрицу взглянула, словно совета просила. Но промолчала подруженька, не дала мне услышать слова нужные, к действию подталкивая.

Ох…

Страшно-то как…

Закрыла глаза и заговор зашептала, стараясь от дрожи холодной по рукам не сбиться. Шептала слова нужные, а плакать все горше хотелось: каждый звук в груди всхлипом рождался. Когда закончила — уже щеки мокрые горели огнем, а меж ребер будто ножом крутили — больно так.

Но я все решила. Нет назад мне пути.

Руку над водой вытянула. Пальцы бледные разжала, и уже покатился бутон крохотный по коже, как жар неистовый плечи опалил. Тут же рука перед лицом вытянулась и на лету цветок словила, грубо его меж подушечек растерев, как сор.

— Так ты решила, Марья? — выдохнул мне в затылок, не отступив. — Вырезать меня хочешь?

Сглотнула.

Никогда близко так ко мне Кощеюшка не стоял, разве что целовал когда, да и то дальше был. А сейчас вжимал тело мое безвольное в грудь свою крепкую, и цепко так пальцами в плечи впивался, будто зол на меня как черт.

А мне и не дышится.

Что морок ко мне пришел, так не верилось. Вырвал цветок, отнял последнюю надежду любви своей безответной лишиться. Не даст мне больше Мокушенька завязь болотную, и так уступку совершила, навстречу пойдя. А она вон — крошками кривыми да смятыми по воздуху рассеялась, как мечты мои покой обрести.

— Язык проглотила, богатырша? Или стыдно стало так, что горло душит? — прошептал как змей, низко к уху склонившись. — Легким путем собралась идти, да, Марья Моревна?

Руки сильные да крепкие поясом мне на живот опустились, еще ближе притягивая. Я уже и так как под вороном черным себя чувствовала, которому добычей стану, так он все не замолкал, продолжая словами бить:

— Что же ты молчишь, голубушка? — сжались два пальца на подбородке и к мужскому лицу силой развернули. — В глаза мне смотри, Марья. С чего решила, что право у тебя есть себя дурманить?

— А ты, что ли, мне запретишь? — рыкнула.

От бессилия.

Даже больно делает, горячо и пугающе, а все я оторваться не могу да из объятий выпутаться. Стою березкой качающейся, а сдвинуться не в силах.

— А ежели и я?

— Попробуй.

Зря я сказала так. Зря. Погорячилась, растерялась, от досады слово броское выдохнула. Задело это Кощея — взгляд темный еще больше тьмой затянулся, скулы заострились, рот обиженно поджался. Как есть сейчас сожрет меня, глупую, решившую, что с Кощеем спорить способна.

Я хоть и мудрая, но сильнее меня воеводушка в десятины. Не мне с ним сражаться, ой, не мне. Ему по силам меня сломить да выбросить, или, как ранее обещался, — пепел матушке с вороном передать.

Но слово не воробей, и сказанное уже не воротишь. Я вызов бросила — мне за него и отвечать.

Кажется, вечность целую возлюбленный меня взглядом недобрым сверлил, а как надоело ему на прочность меня проверять, развернул в своих руках ловко да ладони за спиной сдавил — не спастись.

— И попробую.

Зачем держал? Одному ему ведомо.

Я даже желай, все равно вырваться бы не пыталась, губ сладких да любимых касаясь. И даже пальцы руки левой, на шею упавшие, не испугали — все так же стояла, дышать боясь, чтоб виде́ние свое не спугнуть.

Целовал меня Кощей... Опять целовал...

Зло только, не как в прошлый раз. Он будто ругал меня и наказывал поцелуем этим, кусая губ, налившиеся от ласки такой недоброй. Злился на меня, выговаривал, чтобы прониклась, а я только таяла как свеча, боясь на части распасться.

Ничего уже не слышала: ни журчания воды под ногами, ни уханья дедушки филина на опушке, ни сердца собственного, которое от такой яви замерло. Поверить не могла, что еще раз губ его коснусь, а тут он сам... Да будто бы даже силою... Глупый...

— Убедил? — рыкнул мне в рот, сурово в глаза заглядывая. — Или продолжить?

Не ответила ничего внятного. Слов не нашлось.

Скажу «да» — так только гордость его потешу. «Нет» скажу — так и перестанет, а я расстаться не готова, не сейчас, не в минуту такую сокровенную...

— Ох, Марья, — покачал головой и языком цыкнул. — Вот баба хитрая, жилы из меня тянешь своей несговорчивостью!

И вновь к губам прижался, пальцы в волосы запуская, да прижимая крепче. Да куда уж крепче? Меня и так едва ноги держали, и от бессилия я даже ладонь Кощею в грудь уперла, но слабо так, будто не держусь, а лаской одариваю.

А мне смеяться хочется. Опять от хохота залиться, от слов его потешных.

Это я-то несговорчивая? Это я-то жилы тяну? Ну не смех ли!

Если бы не целовал меня воевода, залилась бы от хохота, а так только губы в улыбке растянулись, еще слаще поцелуй делая. Потому как, заметив ее, Кощей отчего-то нежнее стал, словно только ее и ждал, чтобы поцелуем укрыть.

— Не смей, Марья, — оторвавшись, ладонями прохладными щеки накрыл, из пут своих выпуская. — Не смей. Это мое.

— О чем ты, воевода?

— О чувствах твоих. Они мои, Марья Моревна, мне принадлежат. Не тебе решать, что с ними делать.

Исчез так же быстро и бесследно, как и к ручью явился. Словно растворился в темноте, одну меня оставив посреди леса.

И вмиг холодно сделалось. Шаль с плеч сползла... И тепло Кощеево не греет больше...

Скряга жадный! Чувства ему мои подавай!

— Гуси-и-ик! Гус! Где ты, дружочек мой?

— Тутачки! Спешу, золотко мое драгоценное! Нежность моя теплая!

Спеша на всех порах, Гусик несся ко мне навстречу, широко распахнув крылья, оббегая прудик по краешку. Громко гакая, птиц позволил себя обнять, дав присесть на корточки, и нежным зверем в волосы клювом зарылся, косы мои растрепав.

— Я тебе пирожок принесла, со стола взяла, пока мама не видела, — выудив из корзинки припрятанный под рушником пирог, протянула суседке. — Кушай, кушай, мой хороший.

— Ох, Марьюшка, кабы не ты — с голоду б подох! — заглатывая выпечку, признался он, как и всегда жалуясь. — Бабуся совсем меня не балует! А я же суседко — мне ласка нужна, внимания, я и суседить хорошо буду! Как она не поймет?

— Так вот я тебя пирожком с капустой отпотчевала, так ты сегодня на огородике порядке наведи — бурьян уже по колено, — поглаживая домового по гладкой голове, говорила я. — И бабушка похвалит, когда труды твои увидит, и ты в накладе не остался. Добро?

— Ох, Марьюшка, золотая ты женщина, — нахваливал меня Гусик, косо поглядывая в корзинку в надежде, что я еще что-то для него припрятала. — Кабы не ты, я б ушел уже, в Нави развеялся. Токмо любовь твоя меня и держит на свете белом!

— Иди уже, а то мама нас в сговоре заподозрит, — подгоняя Гусика к делам, я сама встала да юбку отряхнула от крошек. — Пойду я. Дел еще много.

— Марья?

— Ау?

— А ты мне ничего рассказать не хочешь?

Не понравился мне тон этот. Вот всегда он так, с хитринкой, словно и знает и не знает одновременно, и шанс дает самой во всем признаться.

— О чем?

— О том, куда ночью бегала. Например.

— А-а-а, — протянула, косу нервно за плечо перебросив. — Так я к отцу-батюшке в Навь ходила. Проведать.

— В сорочке? Босая?

— Ну, так.

— Как мать уснула только?

— Ага. Соскучилась страшно.

— Марья...

— Пойду я, Гусик! Бежать пора! Работа не ждет!

Махнула ему рукой на прощание и наутек бросилась — подальше от этого дознавателя пернатого. Хорошо хоть до гостя моего незваного не добрался, не то простым расспросом бы не кончилось — летел бы уже к матери на поклон. Узнай она, что он про свидание наше неоговоренное знал и не рассказал — был бы у нас гусь на ужин. С нее станется.

Сегодня работа спорилась.

Что-то так мне тепло на душе было после ночного разговора, что заговор от губ отлетал, над всем полем слышась. Как обещалась, и Мокуше Никитишне корзинку собрала, и нам с бабушкой, и только когда серп о рушник терла — на горизонте друг мой появился, весело руками размахивая.

— Марьюшка! Марья!

— Здравствуй!

— Ох, искать тебя замучался, голубушка, — ступив ближе, Иван за плечи меня обнял размашисто, как богатырь настоящий. — Тебя в лесу не сыскать прямо.

— Да брось ты, — отмахнулась, инструмент в корзину укладывая. — У бабушки же спросил, где я? Явно же подсказала.

— Вот мудрая ты, Марья, мудрая, — почесал затылок якобы смущенно и шапку на голове поправил. — Не попишешь. Давай помогу? Негоже девице корзины таскать.

Подхватил заготовки мои и вопросительно кивнул, мол, куда нести, командуй. Так и пошли мы с ним в сторону болот. Сперва до Никитишны.

— Как дела твои, люба моя? Не скучала?

— Да когда тут скучать? — отмахнулась, по лесочку шагая рядом с Иваном. — Зима быстро приходит, нам к ней готовыми быть надо. Сегодня, вон, златоцветы, а завтра за кореньями пойду в чащу.

— Не боишься? Одна-то ходить.

— Не боюсь, — плечами качнула, и опять Кощей вспомнился.

Как бояться-то можно, когда страж такой всевидящий под боком? Везде во́роны-воро́ны его, в каждом полеске, на каждой полянке. А то, как давеча быстро явился, и сомнений не оставило — наблюдает за мной воевода, да только зачем — одному ему ведомо.

— Надо, Марья. Надо бояться. Ты же девица, в конце концов, себя беречь надо.

— М-м?

— Ну, смотри, — подвесив корзины на локти, он принялся пальцы крепкие сгибать, считая. — Ты молодая, красивая, значит, что?

— Что?

— Значит, невестой тебе точно быть. Ежели была бы кривая да старая, тогда бы я не считал. А если тебе невестой быть, то что?

— Что? — опять переспросила я, ягодку шиповника с куста сдернув и в рот сунув.

— Жених у тебя будет. А ежели ты молодая и красивая, и невестой тебе быть, и жених заведется, то что?

— Да что?

— Беречь себя для супруга надо, Марья. Ты же мудрая, неужели связи не видишь?

Пожала плечами.

Не думала я о женитьбе. Не до нее мне со страданиями своими сердечными. Да и не за кого сильно, и сколько бы мне Ивана ни сватали — друг он мне, брат, и в женихи зря приписывают.

— А тебе чего о моем замужестве печься?

— Как чего?

Мужчина аж остановился, всем телом ко мне развернувшись, отчего волосы его золотые у лица колыхнулись, веселыми кудрями дрогнув. Уставился на меня глазами небесными, и нос поморщил, мол, невдомек мне, о чем он толкует.

— Марья, — проворил по буковкам. — Я тебе, думаешь, просто так цветочки да дарочки таскаю? Я в женихи тебе набиваюсь, странно, что ты единственная этого не видишь. Уже весь лес гремит, на нашу свадебку собирается.

Возмутило меня заявление его. Звучало так, словно решено уже все. Будто и выбора у меня нет, да и спрашивать никто не собирается.

Аж спина вытянулась от злости, и брови к носу сдвинулись.

— Их дело. Я замуж не собираюсь.

— Не понял, — Иван тоже нахмурился и глазами хлопнул с ресницами выцветшими. — Не люб я тебе?

— Не люб. Мы с тобой не раз об этом говорили, Ваня, — руки на груди скрестила обиженно. — Не по сердцу ты мне как муж. Я другом тебя считаю, братом. А мысли эти о женитьбе ты из головы выбрось — не бывать этому.

Долго он молчал, губы поджавши, и хоть не хотелось мне так резко звучать, обижая, но иначе нельзя было. Старалась я ласково до него донести ранее, но, как видно, не вышло. Придется правду горькую услышать, наконец, и о глупостях таких не думать.

— Как брат, значит?

— Да, — кивнула не задумавшись.

— А так брат сделает?

Спросил и вперед качнулся.

Ох, если бы в последние дни меня Кощей так внезапно не целовал, точно бы растерялась, но тут, как будто готова была — раз, и отшатнулась, не позволив губ коснуться. Не ощутив губами препятствия, Иван глаза прищурил, на меня глядя. Я только косу за плечо скинула и вид сделала, что не видела ничего.

Вдруг одумается, поймет, что не мил мне, и не будем больше об этом вспоминать.

Сжал Иван кулаки, насупился. Постоял немного и корзинки на землю поставил, голову подняв.

— Обидно это, Марья. Я к тебе со всей душой.

— Так я же не просила, Ванечка, — взмолилась, пытаясь друга вразумить. — Ни душу, ни сердце не просила. Так не вини меня в том, что я тебе не дала того, чего не обещала.

— Точно решила?

— Точно. Извини меня, но не быть мне твоей невестой.

Вдалеке словно воро́на захохотала, заставив нас обоих на звук обернуться. Как послышалась, так и затихла, вновь к разговору неприятному возвращая.

— Нет, Марьюшка. Это ты меня прости, но я парень упрямый. Это ты сейчас мне «нет» говоришь, но пройдет время, откроешь ты сердечко свое, а я дождусь. Слово тебе даю.

Вздохнула.

Похоже, и у меня теперь сердца нет, Ваня. Отдала я его черту костлявому за поцелуи его резкие и нежданные, за слова грубые, но внимательные. Вновь все внутри всколыхнулось, стоило образу нашему в памяти всплыть, и прохладу рук мужских вспомнить, что волосы мне ворошили трепетно и жадно.

Я же даже раздета была до неприличия: в сорочке ночной да с волосами распущенными, а ему будто бы и все равно было. Только в глаза смотрел, убеждая в омутах своих черных тонуть, захлебываясь.

— Будешь ты мне женой, Марья. Помяни мое слово, — буркнул Иван, заметив, как я глаза отвела, всерьез его обет не посчитав. — Помяни мое слово.

— Мокуша Никитична! Мокуша Никитична! Вы дома, голубушка?

Не дождавшись Куличка, сама пошла к избушке кикиморы, Ивана на бережку сухом оставив. На пороге меня тоже никто не встречал; постучавшись наперво, вошла внутрь, увидев кумушку за столом.

Вид у нее был понурый, злобный даже, и, завидев меня в дверях, она прищурилась угрюмо, тут же с места своего подскочив.

— А ну, пшла отседова! Брысь из моего дома!

— Мокуша Никитична, — опешила я, отступив даже. — Я вам златоцвет принесла, как обещалась...

— Оставь и иди, Марья. Видеть тебя не хочу, — фыркнула женщина и к окну отвернулась, нервно пальцы в замок сжав. — Принесла ты мне проблем, что сорока — крошки на хвосте…

Опустив корзинку, помялась в пороге, но все же решилась спросить, не понимая, за что меня так незаслуженно хают.

— Мокуша Никитична, голубушка, что случилось у вас?

Кикимора от вида за окном отвернулась, на меня уставившись, и глаза ее зеленоватые гневом полыхнули. Подпрыгнула и ко мне бросилась, сухими да тонкими руками из избы меня выталкивая.

— Иди, говорю, Марья! Не то опять ко мне гость незваный наведается!

— О ком вы?

Как не старалась прядуха наша, не те у нее силы, чтобы меня вытолкнуть. Худовата она да низкоросла.

— Сама как думаешь? — осознав, что силушки у нее недостаточно, она руки в бока уперла и снизу вверх на меня взгляд острый бросила. — Вот как чувствовала, что нельзя тебе помогать! Гнать надо было взашей, и матери твоей весточку с Куличком отправить! А сейчас поздно, уж знает он все... Все, иди, Марья, и ко мне больше не приходи. Не то несдобровать мне...

Ничего не поняла, но над женщиной сжалилась, избу ее покидая. Только дверь за спиной хлопнула, как приговор, и тут же озарило меня.

Ну, кого Никитишна так бояться может? Кощея, конечно! Наверняка воеводушка к ней наведался, да выговор сделал за то, что цветок мне болотный одолжила! Вот же черт костистый!

Кулачки сами собой сжались.

Вот как он, значит, со мной? Решил, если на меня слова его не подействуют, так через помощников моих действовать начал! Угрожать им вздумал!

— Мокуша Никитишна, — прижавшись к дверям, заговорила тихо, зная, что слышит меня кикимора. — Я вам обещаю — ничего вам Кощей не сделает. Вы не переживайте, я вас защитить смогу.

Ничего мне не ответила, но оно и понятно: влияние у воеводы большое, запугать умеет так, что волосы побелеют. Только вот никто ему такого права не давал, и раз уж не нужна я ему, то нечего вмешиваться. А ежели нужна... То пусть так и скажет!

— Все? Справилась? — спросил Иван, стоило мне по кочкам обратно допрыгать. — Домой?

— Домой.

Не стала я Ивану о своем расстройстве рассказывать, и о том, как меня Никитишна-голубушка встретила. Не к чему ему о думах моих знать. Еще помчится к Кощею выяснять, почем я о нем печалюсь, да и вылезет что-нибудь сокровенное. А я хотела свой секрет сохранить, особенно сейчас, когда все шатко так.

До дома матушки мы быстро добрались тропками знакомыми. Мама рада была Ивана видеть, за стол позвала вместе отобедать. И когда миски опустели, и чай малиновый уже по чашечкам разлит был, решила Ягуся отчего-то разговор завести неприятный:

— Иван, а ты еще долго к нам шастать собираешься? Чай, не дети уже, пора и свой дом строить.

Ну, она-то куда?

От обиды только губами хлопнуть успела, но Иван скорее оказался, тут же матушку успокоив:

— Не готова пока Марья крышу над головой со мной делить. Но вы не переживайте, родненькая, все со временем придет. Я пока избу нам смастерю добрую, двор богатый поставлю, люба моя на все готовое уже придет, так ведь, Марьюшка?

Улыбается, смотрит ласково, а у меня ком в груди от отвращения, стоит нашу жизнь семейную представить. Как Иван обнимает меня, целует, а все не то. Не так как с Кощеем могло быть, не так. И до того противно мне стало от мысли всю жизнь с нелюбимым прожить, что не сдержалась, чашкой по столу стукнув.

— Я не выйду за тебя, Иван. Мама, прекрати нас сватать.

— Марья, ну что ты, в самом деле? Разве ж можно так говорить?

— Врать нельзя, — кивнула я. — А правду молвить надо. Не выйду я за Ивана, и обсуждать здесь нечего.

Матушка чай прихлебнула и чашечку на салфетку вязаную поставила, глаза опустив. Но не виновато вовсе, а так, будто слова готовила убедительные, да перед Иваном себя неловко чувствовала, за что мне точно отруганной быть.

Но я решила твердо на своем стоять. Нет — значит, нет. Но и маменька сдаваться не собиралась — в кого же еще я такая упрямая-то могла пойти?

— Это ты сейчас так говоришь, — начала она, глаза свои мудрые да суровые подняв. — Голова молодая, горячая. Я понимаю. Но и к тебе придет понимание со временем, и кабы поздно не было, свадебку все же обсудить сейчас надобно.

— Я его не люблю. Прости, Иван, — взглянув на друга, и расстройства в глаза его не заметила. — Но не по сердцу ты мне.

— Марья, — подхватил ладони мои, теплом своим согревая, и улыбнулся понимающе.

Только зря я решила, что он меня понял и сейчас сам все по полочкам расставит, матушку утихомирив. Вместо этого он вновь ко мне обратился, да такое говорить начал, что у меня в груди все закипело:

— Марья, это я пока не люб. Но ты ж вокруг посмотри: есть тут еще кто-то, кто замуж тебя позвать способен? Я ж недурен собой, с тобой ласков — любая бы рада была с таким под венец пойти. Мне, может, и нравится, что ты у меня такая недоступная да холодная, и ждать я готов твоего согласия столько, сколько надо. Но и ты пойми: идет времечко, а с ним многое меняется. И любовь придет с ним, и понимание. Ты просто подумай, Марья: ну кто, кроме меня, тебя в холодную ночь согреет? Леший-дедушка, старый пень? Али волк лютый из чащи глубокой?

Выдернула руку из ладоней широких. Встала молча и под осуждающий мамин взгляд шаль на голову накинула, кутаясь плотно.

— Куда ты?

— Знаешь, Иван, — обув сапожки, уже почти на пороге обернулась, другу в глаза глядя. — Не ты один ночью греть можешь. Еще печь есть, и топить я ее умею. Ах, да! И еще, — сжала платок в руках, храбрости набираясь. — Не люб ты мне, Ванечка, и люб не станешь. Не поможет нам времечко, чтобы понимание обрести. Потому что другой мне люб, и сердце мое им занято.

И пока не сообразил никто, прочь из дома бросилась, быстро пятками сверкая. Маменьке минуточка нужна, чтобы слова мои переварить, а как переварит, так и покоя мне больше не видать. Замучает. Но устала я терпеть это сватовство навязанное, устала сказки Ивана упрямого слушать, устала от приговоров маминых, что он мне, мол, лучшая парочка.

Не могу больше. Я Кощея люблю.

И пусть он ко мне ничего не испытывает, но не хотела я из зол меньшее выбирать и с нелюбимым оставаться, лишь бы не одна. Я и одна смогу! Сдюжу! Не будет мне счастья с Кощеем? Так и черт с ним! Но за Ивана я замуж все равно не пойду...

Зла я была и знала, кому за то высказать хочу.

Спешно до Кощеева замка обернулась, у ворот тяжелых да темных остановившись. Огляделась вокруг, хмуро на сидящих всюду ворон уставившись.

Вот они, прислужники Кощеевы. Следят за всем, вести ему все приносят, уже наверняка и о том, что я здесь, воеводе известно. Но не спешил он меня встречать — ни врата не открыл, ни сам не вышел. Ну, ничего. Слишком во мне много гнева кипело, чтобы я не высказавшись ушла.

Собралась с духом и толкнула дверь тяжелую, внутрь прокравшись.

Все тот же замок, пыльный да мрачный. Стены одиночеством веяли, сквозняк гулял, несмотря на погоду ясную да вечер, по-летнему теплый. Холодно тут и тоскливо. Как только Кощеюшка тут живет? Неужто любо ему в такой клетке каменной сидеть?

Не стала долго на месте стоять, вперед пошла, по коридорам длинным. В каждую комнатку заглядывала, каждую залу осмотрела, прежде чем до нужных дверей дойти. Спаленка это была, да богатая. Кровать вон какая! Здоровенная! С балдахином парчовым! Подушками расшитыми завалена! Но что там кровать! Вокруг столько сундуков со златом стояло, сколько я за всю жизнь не видывала! Кольца, бусы драгоценные, монеты золотые, кубки, мечи да латы! Столько богатства, а все пыльное!

Даже хмыкнула себе под нос.

Богат Кощей, да не хозяйственный совсем. В грязи живет да запустении — зато с сундуками под боком.

Только у кровати самой чисто было, у столика на ножках кованых. На круглом блюде одно только украшение лежало — колечко серебряное, на вид не такое ценное даже, если бы не гранат в центре, краснотой своей сверкавший. Словно капля крови алая, он в вечернем солнышке поблескивал, взгляд притягивая. Было в нем что-то, отчего глядеть хотелось беспрестанно, и я не сдержалась, все внимание ему отдав.

Красивое. Не на мужской перст даже, слишком ободок тоненький да узкий.

И почему его Кощей отдельно от всего хранит и даже пыль с него смахивает? Что с этим кольцом не так?

Руки сами к нему потянулись, будто звало меня, к себе тянуло. Вес его на пальцах ощутив, ахнула. Теплое! Теплое и стучит, будто изнутри кто-то! Почти неощутимо, но все же... Покрутила его в ладони, поглазела и только примерить решилась, как тут же пальцы шлепком обожгло.

— А разрешения спросить?

Выронила я колечко с перепуга, и оно звонко под кровать укатилось, сверкнув багряностью своей на прощание. Обернулась на пяточках, и тут же воздух в груди замер, а глаза распахнулись и стали что блюдца.

Конечно, Кощеюшка передо мной стол. Его же спаленка. Стоял и смотрел сурово, брови темные к переносью сдвинув, да меня разглядывал недовольно. Только... только вот не одет он был.

Ни в одежды свои привычно черные, ни в халаты расшитые, ни в рубаху нательную. Голый он был. Только простыней смятой да влажной бедра обернул, едва ли срам прикрыв.

По груди белой капли сбегали чистые. С волос черных вода тоже капала, и стало мне понятно, что из купальни Кощей явился и оттого голяком передо мной стоит.

— М-м-м…

— Что, Марья? Опять язык проглотила? — шагнул, ближе став, заставляя меня голову запрокинуть. — А матушка твоя знает, что ты без спросу в чужую спальню забраться можешь? Так она тебя воспитывала?

— Ты мать-то не приплетай.

— Отчего же? — улыбнулся ехидно. — Она тебя растила, ей и претензии слушать. Вот она расстроится, когда я ей расскажу, что у кровати своей тебя застал.

— Не расскажешь. — Бровью дернул вопросительно. — Ты с ней уже век словом не перемолвился и ради меня обет свой обиженный нарушать не станешь.

— Да что ты знаешь о том, что я ради тебя сделать готов? — прошипел Кощей и толкнул меня легонько к столику прикроватному. — Но права ты. Матери, так и быть, не расскажу — мы с ней, и правда, сговориться не можем. Но что мне мешает тебя самому выпороть?

Глядела на него снизу вверх, а в груди воздуха-то и нет. Уже и задыхаться от близости такой начать стоит, а я будто бы и забыла совсем, что мне воздух нужен. Только запах чую Кощеев — терпкий, злой, даже дымный, будто полешку закопченную лизнула. А морщиться не хочется. Хочется к груди его прижаться да как можно глубже в запах этот занырнуть.

— А, Марья? Может, мне прямо сейчас тебя через колено перекинуть и, как девчонку непослушную, ремнем отлупить?

— Нет на тебя ремня, воевода. Да и штанов нет.

Смутить хотела, да не вышло. Не тронули Кощея слова мои, только раззадорили, кажется. Улыбнулся смело, глаза, как кот Баюн, прищурил насмешливо, и чуть склонился, нависая.

— Или ты за поцелуями пришла? — щеки вспыхнули, о сладости губ воеводиных напоминая. — А, Марья Моревна? Губы твои по мне соскучились?

— Я выговор тебе пришла сделать.

— Выговор? — остыл немного Кощей, даже насмешливость свою поумерил.

— Ты зачем Мокушу Никитичну напугал? Кто тебе право давал?

— Она это заслужила, Марья. Заигралась в болотницу, кумушка, место свое забыла.

— Да как ты можешь!

Пальцы прохладные на запястье моем сжались, на месте задерживая.

— Она не должна была тебе завязь болотную давать. Опасно это. Предупредила тебя Никитишна, что, ошибись ты, чувств бы лишилась? Остерегла, что душа твоя на части рассыплется? Рассказала, что могла ты мороком стать неприкаянным, забыв, кто ты и куда путь держишь?

— Не ошиблась бы я!

— А если бы ошиблась? — возражал он. — Я все правильно сделал, не тебе меня виноватым выставлять. Оступилась Никитишна — по заслугам получила. Все, обсуждать здесь больше нечего.

Я бы и ушла на этих словах.

Разговор закончен, говоришь? Значит, и мне здесь больше делать нечего!

Но Кощей дальше не встал, только ниже склонился, едва своим лбом в мой не тыкаясь. Нависал во́роном черным, взглядом тяжелым сверля, да за руку удерживая на месте. Да так, что мне чуть ли не сесть на столик пришлось, чтобы место для вдоха осталось.

— На вопрос мой не ответила.

— Какой?

— Губы твои по мне соскучились, Марья? Согреть их? — тянет рот в улыбке, шипит искусителем, а у меня и сердце, что бабочка, затрепетало, крылышками щекоча. — Пока не ответишь — не поцелую.

— Ты почто решил, что так уж мне с тобой целоваться хочется?

— Хочется, — кивнул сам себе, веселье не растеряв. — И со мной. Не то от Ивана бы так не шарахалась.

— Он меня замуж позвал! — вспылила я, да поздно — руки мужские уже поясом тело обернули, в плен свой сладкий забирая.

— Как позвал, так и отзовет, — фыркнул Кощей. — Или я ему головешку откручу.

— Не тебе решать, воевода, кто мне мужем будет, — фыркнула, но неубедительно, сама слов своих боясь.

— Мне.

— Нет.

— Да.

— Нет!

— Да-а-а, — протянул с улыбкой.

За что же он со мной так?..

Все бы на свете отдала, скажи он, что сам мне в женихи просится. Но нет, Кощей только Ивана сдвинуть хотел, доказать в очередной раз, что ведомо ему о печали моей и о чувствах.

— Вот возьму и соглашусь.

— Не согласишься.

— Почему это?

— Потому что я тебе запрещаю, — выдохнул мне в губы, дыханием обжигая, и тут же поцелуем их опалил.

И вновь целовал меня Кощей, ладонями лицо держа, чтоб не вырвалась. А я, как и всегда, даже не думала ни о чем, в поцелуе том растворяясь и падая.

За что же он так со мной?..

Подхватил меня Кощей под ногу и в воздух поднял, на столик усадив. Еще ближе стал, еще крепче путы свои вокруг меня накручивая. Даже юбка сарафанная его не остановила — шагнул вперед, без усилий колени мои раздвинув.

— Не выйдешь ты за него, Марья, — прошептал, оторвавшись на секундочку и в глаза мои пьяные да доверчивые заглядывая. — Не выйдешь.

— Выйду.

— Нет.

— Да-а-а, — протянула, вновь с Кощеем споря.

— Выпорю.

— В цепь закую.

Улыбался он, тепло так, что даже морщинка на лбу разгладилась. Вроде ругались мы, да не злился он, вновь к губам моим возвращаясь и поцелуем терпким голоса лишая.

Не хотелось мне, чтобы секундочка эта заканчивалась. Все бы отдала, лишь так с Кощеем в вечности и застыть, одним дыханием живя. И когда смелее поцелуй стал, во мне будто бы переломилось что-то, звонко треснув, как посуда стеклянная. И руки сами вперед потянулись, на грудь мужскую улегшись.

Обнять бы его, прижаться бы и сердца стук услышать взаимный. Но нет у Кощея сердца...

— Хватит, воевода, — выдохнула, сама себя за эти слова ругая. — Дразнишь ты меня, играешься. Не хочу я так, горько мне и больно. Ежели не ты мне мужем станешь, то Ивану им быть. Пусти.

С трудом пальцы оторвала от плоти прохладной и чуть влажной от воды невысохшей. Подняться хотела, сбежать не оглядываясь, чтобы больше смеха надо мной в глазах любимых не видеть, но тут уж и воевода не сдержался. Подхватил меня под пояс и на кровать бросил.

— Ой!

— Сама виновата, Марья Моревна.

Ох, не понравилось мне предупреждение это! Но, вытянувшись надо мной, Кощей в воздухе завис на руках выставленных и телом своим примял.

Здоровый! Хоть и кажется худоватым, а вес в нем добрый! Не вырваться!

— Пусти, Кощей. По-доброму пусти, и по-доброму расстанемся.

— Я же Кощей, Марьюшка, неужто забыла? Я по-доброму не умею и не хочу. И покуда ты глупости всякие говорить будешь — я буду тебя по-злому наказывать.

— Ты мне что, мать родна, чтобы наказывать? Ты себя кем возомнил, Кощей-воеводушка?

— Возлюбленным твоим, — улыбнулся. Гад. — Глаза закрой.

— Да ща-а-аз.

— Закрой, — потребовал он и тут же вновь в улыбке расплылся. — А то щеки сгорят от смущения. Сейчас-то цветешь, как маков цвет, а дальше что будет?

— Ты смущение со злостью не путай, воевода.

— Я и не путаю. Не то уже бы огрела меня чем тяжелым, — насмехался он. — А ты только дышишь тяжело да ресницами чернявыми хлопаешь. Все, Марья, утомил меня разговор с тобой. Молчи лучше.

— Да как ты!..

Ничего сказать не успела. Даже если и хотела, так сразу все из головы и выскочило, стоило мужчине ниже склониться и губами шею голую обжечь. Не стеснялся он, не тушевался, смело на коже белой свои отметины оставляя. Пробовал меня, будто смаковал, а путь-дорожку все ниже вел. Уже когда до ключиц тонких рот его добрался, я вздоха взволнованного не сдержала, и грудь невольно вверх взметнулась — как приглашение.

Что же я делаю, глупая?..

Но не было воли у меня такой, чтобы губам любимого противиться. Даже если бы по всем закромам поискала, все равно нужной горстки бы не нашла. И когда сарафан вниз пополз, я только всхлипнула жалобно, глаза закрыв.

Остановись, Кощеюшка... Перестань, милый…

Будто услышал мысли мои жалобные. Замер, горой выгнувшись над грудью, рубахой укрытой, и лицом к ней прижался, тяжело дыша. Спина его напряженная на свету закатном поблескивала белизной своей, голова черная да длинноволосая прямо к сердцу моему прижималась, рокот его громкий слушая.

Так и замерли в бессилии своем.

— Не попорчу я тебя, Марья, — выдохнул тихо. — Слово даю.

Как поклялся.

Ладони сами к волосам темным потянулись и, опустившись на макушку мужскую, погладили утешая. Вздрогнул Кощей под касанием моим, но тут же опомнился, чуть плечи расслабив.

А мне плакать хотелось. Только и делала, что дышать пыталась, слезы из глаз прогоняя. Понимала я, что не может вечность эта секунда длиться, и скоро отпустит меня Кощей, разожмет руки свои, их тепло отнимая.

Пообещал ко мне не притрагиваться. И радоваться бы надо, а мне душу на куски рвет, что отпускает меня милый на свободу ненужную.

— Иди домой, Марьюшка. Поздно уже. Яга волноваться будет.

Сказал и поднялся, чтобы тут же из комнаты прочь выйти. Как дверь за собой закрыл, так и заплакала я, растирая по щекам слезы горькие.

Не полюбит он меня, дурочку. Не тронет больше, не поцелует, не обнимет, обман сладкий даря.

Бежала я из Кощеева замка под строгие взгляды воронья, по пятам за мной следующего. Так бежала, что только у избы опомнилась, губы закусывая.

Там мама ждет и ответа наверняка потребует, кто же моему сердцу люб, ежели не Иван. А мне так плохо было, так горько, что не до разговора с родительницей вовсе.

Отступила тихо, пятясь, оглянулась на всякий случай и в лес бросилась ночевку искать.