Сказания Эйвента

Давным-давно, когда и времени ещë не было, жил-был юный бог. Однажды дала ему мать-богиня мир, белый как холст, чернил волшебных, и отправила рисовать. Обрадовался юный бог да побежал в сад. Хотел нарисовать и луну, и выводок звëзд на небесном пастбище, и Исток жизни, где любил пускать кораблики из листьев древа знания. Даже зажмурился от предвкушения, пока бежал, едва не споткнулся. Прислонил он холст к Тверди мира и начал творить. 

Нарисовал он и жëлтое солнце, и синюю реку и высокие красные скалы, а тут и цвета-чернила закончились.

Побежал он тогда к своей бабушке Ай-Бэлэх и расплакался о своей беде. Утешила его Изначальная, нугой сладкой из священного мирового ореха угостила и улыбнулась хитро: «Ай, дадо, вот тебе загадка: в радуге тоже три цвета, да только все они вместе — суть один».

Долго думал юный бог, долго ломал голову. В холст-мир голову сунул, нос испачкал, но и там всë также: солнце жëлтое, река синяя и скалы красные. Разозлился тогда он, стукнул по миру так, что скалы затряслись-задрожали и каменными глыбами в воду скатились. Только хотел ещë больше юный бог заругаться, да только глядь — чудеса! Вокруг камней вода фиолетовой стала! Макнул он туда палец, провëл по красным скалам, и зазмеились по отрогам выступы апатитовых и флюоритовых руд. 

Тогда отщипнул он кусочек солнца, смешал с синью воды, и зазеленели луга у священной реки. А вдалеке от скал красных легла до края оранжево-желтая пустыня. Ох, как же обрадовался бог и давай ещë больше цвета смешивать!

Всякое творение своë имя имеет, а потому и прежде белый холст его обрëл, стал он зваться Эйвент, сиречь Первозданный. 

Долго рисовал бог свой мир. Рос вместе с ним и креп. А мир расцвел, наполнился красками и жизнью. Зашумели деревья в Первородной долине, появились там тонкорунные овцы, разбежались по степи длинногривые скакуны, заплескалась рыба в Священной реке да завыли-зашептали могучие ветра над Великой пустыней. 

Последними же бог создал людей. Темноволосых, как плоть мира, и порывистых, как ветра его. С кожей, золотистой, как полуденный песок Великой пустыни, и вдохнул в них жизнь. 

Разбрелись они по миру, любуясь и восхищаясь красотой его. А потому сделал бог им великий Дар. И с тех давних пор и поныне даëтся каждому рождëнному три капли священных чернил. И каждый сам решает, как раскрасить ими свою жизнь.

Давным-давно, когда горы были большими, а небо бездонным, жил-был юноша и звали его Ахтюр. Была у него возлюбленная, прекрасноликая Зею. Крепкой была их любовь и пылкими сердца. Да только случилось несчастье: увидел еë вождь соседнего селенья, пленился ее тонким станом да косами-змеями и захотел взять еë себе под полог. Сильным был вождь и безжалостным, холодней камня было его сердце да сильней огня желание. Дарил он прекрасной Зею подарки и пел сладкие речи, только оставалась верна она своему Ахтюру, пусть и был он не могучим воином, а простым пастухом. 

Не выдержал вождь такого неповиновения, прискакал в селение со всем войском, вошëл хозяином в дом старейшин и вскричал грозно:

— Желаю я себе в жëны прекрасную Зею! Приведите еë в мой шатëр! Щедро одарю я вас и Зею осыплю златом. Сроку вам до первых зарниц! А коли ослушаетесь, не увидят дома ваши нового заката! И умчался в степь. 

Большим было войско вождя и могучим, покорились ему старейшины селенья и пришли в дом Зею. 

Горько плакали отец еë и мать, а горше всех плакала Зею, да не смела противиться, светла была душа ее, не желала она своему селенью обещанной участи. Выдали ей старейшины алый плат подвенечный, заперли в доме да закрыли дверь на семь замков и семь засовов. Велика была тоска еë, рыдала она безутешно, растрепала семь кос своих, вынула из них обереги да лунницы, разломала браслеты звещие и взмолилась всем богам. Но не услышали боги, понëс мольбы еë шалопай-ветер да растерял по дороге. Лишь птичка малая слышала несчастную Зею. 

Тем временем пас Ахтюр белорунные отары свои на дальних пастбищах, о беде не знаючи, да сердцем чуял неладное. Снилась ему Зею, заламывала она руки тонкие да пела о себе, как о покойнице, в пустынное царство Акиль-Хель собирающейся. И вскричал он: «Скажи мне, степь бескрайняя, всë ль хорошо с моей возлюбленной?» Не ведала степь, что в доме старейшин творилось, промолчала. Воздел тогда Ахтюр руки к небу в нужде своей, но и оно не ответило, тучами укрылось. А ветер, вину чуя, и вовсе утих, за травинками малыми да ковылëм спрятался.

Зея же в тот час взмолилась уже не богам, но асурам и самому Забытому в безмерном горе своëм. Трудна дорога к небесам, да вниз слова-камешки легко катятся. Услышали еë асуры с господином своим. 

Явился к ней асур огненный, рогами крышу задевает, хвостом, что хлыстом щëлкает. 

«Многого просишь, дева!» — взревел он. — «Готова ль ты душу да красоту свою отдать Господину моему?»

Устрашилась Зею, да отступать некуда. Вздохнула лишь: «Коль душу мою да сердце возлюбленному Ахтюру неможно вручить даром свадебным, так пусть она вовеки никому не достанется, по пескам мëртвым развеется».

«Будь по-твоему!» — топнул асур копытом. 

И обратилась прекрасная Зею моровою девой, покрылись руки еë коростой, а лицо язвами. Дыханием стала она смерть нести да погибель касанием. 

Исчез асур как не бывал, а Зею надела плат свой алый, да укуталась, чтоб ни лица да не рук видать не было и стала утра дожидаться. 

Хотел вождь с рассветом праздник устроить великий в честь свадьбы, но отказала ему Зею и молвила тихо: «Желаю я с тобой во широкой степи обручиться, чтоб земля и небо были мне свидетелями, да чтоб ветер молву о сëм разнëс. Желаю я, чтоб воины твои стояли рядом и видели подлость вождя своего»

Рассмеялся в ответ вождь да махнул рукой: «Будь по твоему, дева!»

Отзвучали речи жреца и откинул вождь плат с лица жены своей. Вскричал он в ужасе да боле не успел ничего сделать. Схватила Зею его руками своими погибельными, и умер он в страшных муках. Обернулась она к его воинству, и от вздоха еë, стали они один за одним падать, пока не осталось никого. Обернулась она к старейшинам и покрылись они язвами и струпьями да пали бездыханными.

Убоялись еë жители селенья стали гнать от себя нечистую. И замерла Зею-моровая дева посреди степи. Но раздался вдруг крик громкий: то летел Ахтюр к своей возлюбленной. Быстрым был конь его, но не под силу было ему обогнать горе.

А птичка малая, что Ахтюру весть донесла, тотчас на небо поспешила. 

Упал Ахтюр перед Зею на колени, стал целовать руки еë, коростой покрытые, да лицо еë, язвами изъеденное. Только не видел он этого, сердцем глядел он на возлюбленную, что была для него краше всех.

Узрели боги любовь их великую, светом окутали и забрали в небесные чертоги. 

А место, где войско стояло с вождëм своим под землю провалилось да водой заполнилось Только солëна и горька та вода была, как слëзы Зею. Бесплодно то озеро, и поныне ни птицы по берегам его не селятся, ни рыба в нëм хвостом не плеснет. Лишь мечется, потеряв покой, над чëрною, как сердце вождя, водой трус-ветер. Рыдает он и стенает, обречëнный на муки вечные. 

А с небес по сей день и навечно сияют нам Зею и Ахтюр: Очи Эйвента.