Сказания Фелидии. Воины павшего Феникса

ПРОЛОГ

В зеленых горбах фелидийских холмов от тоски умирал город. Медленно, почти незаметно, как древние кости, иссыхали и рассыпались его стены, а беспардонный ветер подхватывал белесую пыль, уносил прочь и сеял на равнинах, не надеясь на всходы.

Но городу было все равно, он уже давно отчаялся. Если бы обрастающий мхом камень его брошенных домов мог говорить, то непременно бы поведал, что надежда ушла вместе с последним человеком через распахнутые настежь ворота.

Город спал вечным сном, в безрадостном покое снова и снова упиваясь воспоминаниями о своём былом величии: о толпах горожан и гостей, снующих на его улицах, о молитвах Великим Богиням, звучащих напевами в стенах главного храма страны, о церемониальных шествиях правителей Фелидии – обо всем том, что теперь стало историей.

Развалины не прельщали людей, в народе ходили хмурые легенды о проклятии, погубившем столицу Старой Фелидии и застоявшемся в разрушенном городе. Суеверные остерегались, а остальные просто не видели смысла в том, чтобы пробираться по заросшим дорогам и тропами к безжизненным стенам.

Но однажды, в день густой жары, когда даже пыль зависала в воздухе, и мерещилась испарина на камнях, в природной тишине полей раздался неожиданный перестук. Этот негромкий ритмичный звук оказался первым вестником гостей забытого города. Чуть позже на узкой дороге, что лежала в стороне от развалин, показались четыре всадника.

Возглавлял эту группу немолодой мужчина верхом на сивой, устало переступающей копытами кобыле. Седок и лошадь чем-то походили друг на друга: у мужчины было приятное, но тронутое печальной задумчивостью лицо. Некрупные серые глаза его напряженно вглядывались вдаль, словно стараясь разглядеть что-то среди бескрайних просторов. Вьющиеся светло-русые волосы, в которых проблескивала легкая седина, были стянуты в простой хвост чуть ниже затылка, но одна непослушная выбившаяся прядка спускалась по высокому лбу к правому виску. Всадник был среднего роста, полноват, но не настолько, чтобы случайный пытливый взгляд не заметил бы мускулов под тонкой светлой рубашкой. В седле он держался уверенно, но сидел немного ссутулившись, будто удерживая на плечах невидимую ношу.

По пятам за кобылой следовал вороной жеребец из тех пород, что при должном воспитании и под седлом прекрасно ходят, и телегу по необходимости тянут. Конь был молод и норовист: он то и дело взмахивал волнистой челкой и недовольно всхрапывал, послушно переставлял мохнатые копыта, но очевидно негодовал по-своему, по-лошадиному, о том, что ему не позволили вырваться вперед и помчаться галопом. Сильная и уверенная рука всадника умело сдерживал пыл животного. Это был темноволосый молодой человек с тяжелым, напряженным взглядом из-под низких густых бровей. Он держался в седле ровно, с уверенностью бывалого наездника, крепко сжимая поводья. Жара заставила его собрать волосы в незамысловатую прическу и наполовину расстегнуть рубашку, чего молодой всадник, очевидно, совсем не стеснялся. Несмотря на то, что за ним ехала женщина.

Она была не молода, но возрастные морщины, выдававшие глубокие грусть и тревогу, которые ей, очевидно, пришлось пережить, не украли женской красоты. В отличие от молодого человека, она нечасто путешествовала верхом – это было видно по её неловкой позе в седле. Но, несмотря на это, спина всадницы оставалась ровным и несгибаемым отражением ее силы и упорства. У женщины были большие зеленые глаза, аккуратные брови, слегка заостренный нос и густые, не знающие седины, вьющиеся волосы цвета зрелого каштана. Ехала она на рыжей кобылке, послушной и понятливой, но, очевидно, не привыкшей к долгим поездкам под седлом.

Последним в этом небольшом отряде был юноша на белоснежном коне. Он держался вровень с женщиной и, если и отставал, то лишь потому, что отвлекался на пейзажи вокруг. Юнец  не попадал под чары неведомых, но точно сложных размышлений своих спутников. Светловолосый, голубоглазый, с правильными, несколько женственными чертами лица он  с еще детским восторгом озирался по сторонам, находя прекрасное даже в однообразных холмах, покрытых полевыми травами. А, заметив вдали руины разрушенного города, и вовсе не сдержал возгласа:

- Аборн!