Сказка о когнитивном диссонансе

Холодным надгробием из чёрного камня (а может, и не камня вовсе) возвышалась, вырастала из вечной пустоты и непроглядной тьмы башня. С начала времён с трагично-горделивой осанкой заброшенного маяка слепым циклопьим оком вглядывалось в пустоту каменное создание. Вглядывалось до лопнувших от напряжения прожилок, до слепоты, единственным окном, забранным проржавевшими прутьями решётки.

И словно зрачок, виднелся за мутной слюдой стекла силуэт девочки. Светловолосая малышка — узница ли, хозяйка ли, замерла у окна, тоже вглядываясь вдаль. Будто ждала кого-то. Простенькое белое платьице, напоминавшее саван, вышитый серебром тонкой лунной нити, казалось серым по сравнению с фарфорово-мёртвой белизной личика, застывшего перед темнотой, разорванной на слюдяные лоскутки холодным металлом ржавой решётки. Перед окном, которое могло распахнуться только раз…

…тьфу, ну и мысли лезут в голову… М-да, коньяк и бессонница постарались — Лев снял очки и на секунду прикрыл глаза. — Ну и одиночество, конечно. Одиночество и безысходность. Сработавшаяся квадрига. Могла бы посоревноваться и с более известной… Так, собраться, собраться! А то — хорош психолог!

Лев снова нацепил очки на нос и взглянул на девочку, сидящую перед ним, затем искоса на маму, а потом на рисунок. Страшный. Тут и без анализа ясно. Тьма, тоска, одиночество… да что ж такое! И сюда мучившие его всадники добрались… Лев представил, что всё-таки скажет маме. Не вылепишь же в лоб: «Виолетте нужна помощь специалиста. А я всего лишь школьный психолог. Понимаете, Светлана… как вас там, бишь…» — почему-то Лев никак не мог запомнить её отчество. Ну не вязалось оно с ней. Молодая, красивая какой-то вызывающей, остервенелой красотой блондинка, в карих глазах которой, похоже, сотни полторы чертенят отливают золото. Так и пыхает огонь в бесовской кузне — даже взгляд задержать страшно, приходится опускать, а там… В общем, называется — глаз не отвести. В прямом смысле. Если она рядом, больше смотреть никуда не можешь. Неудивительно. Известно, что даже новорожденные, которым предлагали рассматривать разные лица, дольше задерживали взгляд на красивых. От Светланы они бы его вообще не отрывали.

В общем, срабатывает стереотип физической привлекательности. И никуда не деться. Лев ненавидел себя за слабость. За непрофессионализм. Должен с ребёнком работать, а не на ноги матери пялиться. Мерзко это. А ещё хуже то, что проблемы явно есть. Девочка всё глубже погружается в воображаемый мир, уходит от реальности, а мама помочь не может. Или не хочет? Интересно, ей вообще есть дело до дочери? Может ли женщина выглядеть так, как Светлана, и уделять хоть толику внимания ещё чему-то? Будто шагнула с обложки журнала. Сама по себе чьё-то воплощённое желание. И мужа нет. Значит, есть… кто-то ещё. Под сердцем шевельнулся склизкий червяк — смесь зависти и самоуничижения. Какого-то необъяснимого желания получить недостижимое. Сколько лет Лев его травил! Может быть, и психологом стал поэтому. Даже неплохим. А что толку? Всё понял, а изменить ничего не смог. Загадывай, не загадывай, желай, не желай, итог банален: одиночество, тоска, коньяк, бессонница…

Скрипнул старенький диванчик. Скользнул по линолеуму острый каблук. Светлана перекинула ногу на ногу. «Основной инстинкт», блин, — горько усмехнулся про себя Лев, — а ведь похожа на молоденькую Шэрон Стоун! Те же правильные черты лица. Та же внутренняя сила. Пока её дочка Виолетта рисовала, Светлана сидела тихо, как прилежная школьница. На краешке дивана, напряжённая. Ноги вместе, руки на коленях. А теперь вот не выдержала. Торопит. Даёт понять, что устала. Чтоб не тянул. Так, ну а что всё-таки сказать-то?

— Понимаете, Светлана Николаевна… Детский рисунок — один из видов аналитико-синтетического мышления. Проще говоря, когда ребёнок начинает рисовать себя в неблагоприятных ситуациях, это свидетельствует о неблагополучном эмоциональном состоянии. А ситуация, как мы видим, крайне неблагоприятна. — Господи, до чего же напыщенно звучит. Он что, хочет поразить её своей учёностью? Вроде как женщины любят умных, так вот, я — умный. Берите… Можно прямо здесь и сейчас. Лев был противен самому себе. Умение понимать — кара, а не награда. Жалкий аналитик, захлёбывающийся в море фрустрации… «Три мудреца в одном тазу…» Но тех было хотя бы трое… Втроём можно что-то сообразить. Во всяком случае, на троих. Он же — один. Всегда один.

— Света — можно я буду называть вас так, ибо вы — единственный свет, который ещё существует в этой комнате, а может и мире. Я имею в виду мир вашей дочери после потери отца. Взгляните на самые общие моменты. Эта страшная башня в верхнем углу листа: такое расположение говорит о депрессии; сам рисунок выходит за пределы бумаги. А это — импульсивность, острая тревога…

Окно — символ контактов — одно единственное, маленькое и забранное решёткой. Дверь — признак открытости, достижимости. Её нет вообще. Вокруг тьма или клубы дыма — значительное внутреннее напряжение. Ну а самое главное и тревожащее — это чёрный цвет, и никакого другого. Только белое пятно лица ребёнка. Да и меня очень тревожит подруга Виолетты, которая живёт на небе. Даже при самом невинном раскладе, если мы не будем касаться альтер эго, это говорит о недостатке физического общения… о глубине отчуждённости. И ещё… простите меня, я хотел бы… в смысле не хотел, а должен спросить… вынужден… о вашей интимной жизни. Вы…часто меняете, хм… партнёров?

***

Не любила Вета рисовать. Но она очень любила маму. А мама попросила. Чтоб она нарисовала то, что скажет полный дядечка в очках. Вета было заупрямилась. Глупо рисовать не то что хочешь, а то, что тебе говорят. Но потом поняла, что сейчас с мамой лучше не спорить, потому что происходит что-то важное. Мама была серьёзная. Она не улыбалась как обычно. И брови были сдвинуты и ногти впиваются в ладошку. Вета не хотела расстраивать маму ещё больше. Ей и так очень тяжело. Без папы. Вете тоже было тяжело, но маме хуже — у неё нет Кирюши и Нежки. Их-то сейчас Вета и рисовала. Она хотела нарисовать и папу, но в самом начале дядечка сказал, что рисовать надо только тех, кто сейчас рядом, кого она часто видит. Папу Вета не видела уже три года, но всё равно не поняла почему его не надо рисовать. Она очень скучала без папы, и хоть рядом его не было, но ведь он — семья. Потому что семья, как знала Вета — это самые близкие люди, и она, когда вырастет, обязательно женится на Кирюшке. И никогда никуда его не отпустит. Вот мама однажды отпустила папу в одну дальнюю-предальнюю волшебную страну —Этернию, кажется, и папа не смог вернуться. Ведь из волшебных стран вернуться очень трудно.

Мама больше жениться не стала, поэтому она проводит всё время с ней, даже из садика забирает намного раньше. Это здорово, на самом деле. Потому что с мамой интересно, она столько сказок знает. А Вета очень любила сказки. Почти так же, как маму, Кирюшу и Нежку.

Нежка — это была подруга Веты. Но приходила она почему-то только ночами, во сне. Вот и получалось так, что Вета очень любила ещё и спать. И это очень сильно тревожило маму. И вот теперь они пришли к этому странному дяде. Вернее, пришли они не к нему. Пришли они в школу. Но этот дядя здесь работал, и сюда Вета должна была пойти на следующий год учиться. А дядя решал, позволить ей это или нет. Почему это решал какой-то дядя, Вета не понимала. На самом-то деле должна была решать Вета — идти в школу или нет. Вета бы пошла. Она не хотела, но пошла бы. Во-первых, потому что маме будет приятно. Во-вторых, тут уже целый год учится Киря. Хотя он и так очень умный, а в этом году закончил первый класс, чему он может ещё научиться — не ясно. Ну а в-третьих… В школу не могла пойти Нежка, и Вета пообещала ей, что будет учиться за двоих, будет возвращаться и рассказывать всё-всё, что было на уроке.

Девочка старалась, а дядечка в очках то и дело поглядывал то на рисунок, то на маму: наверное, сравнивал, похожи ли. Судя по всему — не очень, потому что дядечка всё время хмурился и крутил в пальцах ручку. Дядечка Вете очень нравился: он был чуть-чуть похож на её Кирюшу. Вета чувствовала, что ему, почему-то, очень одиноко и грустно. Наверное, он понравился бы и Нежке. Она тоже была одинокой. Жаль, что он не видел Нежку. Не знал, где она живёт.Ведь именно её дом Вета и рисовала. А вообще, дядя был весёлый. Вернее, старался таким быть. Показывал разные забавные картинки. Спрашивал, что на них нарисовано — будто сам не видел. Просил разложить цветные карточки, а потом вот предложил порисовать.

Эх, как же изобразить то, что Нежка живёт на небе в большом-большом доме, а в комнате её — одно окно, которое нельзя открывать, и у неё нет никого: ни папы, ни мамы? Как такое может быть? Вете было даже страшно представить, хотя иногда… во сне… Она сама росла без папы, потому что мама не захотела жениться, но, когда СОВСЕМ никого… это жутко. Очень. А вот у Нежки не было совсем никого, только Вета, которую Нежка считала совсем ненастоящей. Смешная…

Нежку Вета нарисовала у окна её комнаты, а вот с мамой всё оказалось намного сложнее. Как нарисовать мамину работу, Вета не знала. Мама читала сказки, а потом долго-долго говорила о них с другими взрослыми: дядями и тётями. Вета задумчиво погрызла карандаш, а потом улыбнулась…

Кроме работы и сказок, мама очень любила танцевать. Раз в месяц она ходила на занятия, в клуб к своей подруге тёте Зи и всегда брала Вету с собой. Это и вправду было красиво. Мама кружила по гладкому полу: иногда в паре с каким-нибудь дядечкой или тётенькой, иногда одна, а иногда даже с ней, с Ветой, но всегда так, что захватывало дух. Как в сказке, как на балу. Как Золушка. Как эльфийка на лесной поляне. Такой сказочной феей Вета и решила изобразить маму. Тут и работа, и танцы.

Вот и всё, девочка, положила карандаш на стол, закончила, но… Нет, дядечка сказал нарисовать всех, кто рядом… Девочка задумалась, а потом вдруг довольно хрюкнула и, бросая из-под ресниц взгляды на дядечку в очках, снова взялась за карандаш. Пусть и дядечке не будет одиноко! Мама говорила, что танец — это сказка, в которую пускают всех. А вот дядечке за столом надо обязательно попасть в сказку. Вета это чувствовала.

Но как нарисовать сказку? Вета думала не долго. Сразу же вспомнилась любимая книга «Лев, Колдунья и платяной шкаф» Её Вета знала почти наизусть. И, конечно же, помнила, что сказочная страна начинается с Фонаря…

— Ну как, Виолетта, успела, что планировала?

— Да, — кивнула Вета, разворачивая рисунок, — успела. Правда, я волновалась немножко. Дома бы лучше вышло. Вы приходите к нам, я покажу… мама покажет…

Дядечка внезапно закашлялся.

— Покажет, как танцует. У нас видео есть.

— Спасибо, — прохрипел дяденька, покраснев, видимо, от кашля. Бросил взгляд на маму, которая как раз вставала с дивана. Затем взглянул на рисунок, почему-то побледнел и снял очки. Потом снова надел. И опять снял.

— Виолетта, это твоя семья?

— Да, конечно!

— Ага.

— А это — мама?

— Да. Мама. Красивенькая?

— Очень. Прости, а с ней кто?

— Вы.

— Я? — дядечка почему-то запнулся…

— Угу. А он на вас не похож? Я старалась. Вы красивый. Другие хуже были.

— Д-другие? — Дяденька как-то странно сглотнул, смешно дёрнулся шарик на шее, — а много… других?

Вета поняла, что спрашивает он про тех, с кем мама танцевала. Вопрос был не совсем лёгкий. Танцы раз в месяц за вечер мама танцует с двумя или тремя знакомыми, но чаще одна… Вета принялась загибать пальчики. — Я не всех помню. А те, кто маме не понравился? Ну, с кем она попыталась, а потом не захотела, они считаются?

— Не считаются… Раз уж не захотела, то конечно, не считаются, — дядечка как-то странно взглянул на маму, застывшую в углу. — Прости меня, пожалуйста, Виолетта, — наконец проговорил он. — Я немножко поговорю с твоей мамой, ладно? Побудь тут, а мы на минутку выйдем в коридор…

***

— Алён! Этот…психонавт… За кого он меня принял? За какую-то мартышку у шеста? Мармозетку с задранным хвостом? — мама разошлась не на шутку. — Столбовую дворянку? Нет, Лён, ты представляешь, он спросил меня… спросил меня… — мама что-то горячо зашептала на ухо подруге.

— Представляешь? Поинтересовался, чем я зарабатываю себе на жизнь? Он спросил, не нужна ли мне помощь!!! МНЕ! — Вета давно не видела маму такой злой. Её глаза сверкали точь в точь как у Белой Колдуньи.

Тётя Лёна, мама Кирилла, не испугалась, а лишь чуть заметно улыбнулась:

— Ну, он хоть и большеват… местами, но всё ж симпатичный. Так что от помощи-то так сразу-то не отказывайся.

— Алёнка! Ещё слово и я тебе в волосы вцеплюсь, ты меня знаешь! И вообще, я на работу опаздываю, у меня лекция через 20 минут. Ты за Веткой присмотришь? Нет, ну вот же психолог девиантный! Всё настроение испоганил!!! На целый день, а может и больше.

— Да не бери в голову, Свет, ты же видела творение своей маленькой художницы? И столб там, и ты в прозрачном неглиже. Между прочим, усыпанном блёстками

— Это не… не…глиже, — возмутилась Вета. — Это платье феи из волшебной травки и никакие это не блёстки, а камушки и росинки. — Она насупила брови, вспоминая и прочитала:

Топнув ножкой, молвит Фея

К себе вызвав паучка:

— Мне сплети наряд скорее

Из волшебного пучка

Трын-травы, что на рассвете

Можно только собирать…

…вот и всё, ложитесь, дети.

Вам пора уже в кровать.

— Ого! — Тётя Лёна прищурилась и недоверчиво взглянула на маму, —Бальмонт что ли? Ты совсем зверь, Светка? Подготовишку заставляешь такое учить?

— Стыдно, Ленка, Бальмонта с шестилетней девочкой путать — засмеялась мама, — Это Виолетта Гостемирова, тихому часу в детском садике посвящается…. А Бальмонт другой. Совсем. Мой любимый:

Феи глазки изумрудные

Всё на траву она глядит

У ней наряды дивно-чудные

Опал, топаз и хризолит

Мама на секунду замолчала, словно пытаясь разглядеть что-то в невообразимой дали, потом тряхнула головой и улыбнулась:

— Как говорится, Лён, почувствуй разницу. Вета не любит учить или читать, она любит слушать и сочинять, немилосердно коверкая услышанное, —мама обернулась. — Может вернуться и объяснить, что она гуманитарий? А то я выскочила как ошпаренная. Только визитку на стол швырнула, ну, чтоб знал, чем зарабатываю.

— О! Молодец, Светка, так держать! Хоть и в блондинку покрасилась, а башка-то доцента осталась. И про визитку не забыла, и повод вернуться уже нашла! Ага, вернись. И стихи прочитай… с выражением, — тётя Алёна подмигнула маме. Та, ни слова не говоря, сильно дёрнула Кирюшкину маму за волосы.

— Ой! — вскрикнула тётя Лёна, отшатнувшись, — ты что?! Больно же! Светка, ты совсем отмороженная. Чуть целую прядь не выдрала. Шизанутая! Правильно психолог тебе помощь предложил! Хоть и толстый, но в своём-то деле шарит. Сходу определил, кому она нужна.

— Во-первых, я не красилась. А во-вторых, не поможет он, — горько произнесла мама. — Пытались уже. Да и не предлагал он свою помощь. Предлагал специалиста. Глупый он, смотрит и не видит.

— Тебя, что ли, не видит? Как же, не заметишь такую. Ноги от ушей. Вместо пояса ожерелье нацепить можешь.

— То-то и оно, что только ноги и видит. И вообще, если они от ушей, то голова в… — замолчав, мама вздохнула.

— Светка! Опять захандрила что ли? — глаза тёти Алёны сузились, — Отпусти ты Вадима, Свет. Нет его. Три когда как нет. Влюбиться тебе надо. Вернее, нет! Не полюбишь ты никого. Мужа тебе надо, а не любви! Ты совсем одичала да одурела одна. Ветка, заставляй маму, пусть тебе папу ищет. Свет, давай берись за ум, есть же в вашем университете мужики неженатые? А если нет, давай к нам в медицину… Ромке скажу, он те быстро пару сыщет. У них в хирургическом одиноких — уйма. Выпивают, правда. Но ты давай, решайся…

— Да иди ты…

— Ой…

Лев стоял у зеркала, потирая покрасневшую щёку. Лучше бы ударила. А краснеть от стыда тридцатитрёхлетнему мужику… Чёрт, стыдно-то как! Зачем он её обидел? Принял за стриптизёршу! Выразиться погалантнее хотел. Мог бы и прямо спросить — вы шлюха? Эффект был бы один! Как взглянула! Бедные чертенята, заморозило ваши котлы. Но самое страшное — слёзы. Она отвернулась, но Лев-то успел увидеть. Идиот! Ну почему вот так всегда выходит, когда он говорит с человеком, который ему нравится? С любым другим всё прекрасно. На работе считают душкой. Застенчивым, но милым. Острый ум, хорошая реакция, великолепная речь. Маска, которая никак не хочет налезать на лицо, когда особенно нужна. Лев покрутил в пальцах оставленную визитку. Слова никак не собирались в единое целое… университет… кафедра культурологии… доцент… кандидат философских наук. С её-то ногами… тьфу, то есть с её самопрезентацией, будь она неладна. «Простите, а каким способом вы зарабатываете деньги?» Дегенерат! Сколько раз сам писал и говорил о стереотипизации, о шаблонном восприятии. Об эффекте ореола. Об опасности попасть в плен общего впечатления. Кажется, Цицерон предупреждал: мудрецы, не пленяйтесь наружностью! Но ему-то просто предупреждать было. Не видел он Светлану Николаевну. М-да, никто не застрахован от ошибок, но как же погано на душе. Лев тяжело опустился в кресло. Сердце щемило. Сработавший стереотип физической привлекательности мелким камешком застрял в пульсирующей мякоти насоса-кровокачалки. На душе становилось всё хуже. Мама мамой, танцы танцами, а девочке помощь, тем не менее, нужна. Долгий сон в её возрасте и подруга-небожительница Нежка — симптомы тревожные. Хорошо, что Виолетта будет учиться здесь. Лев тряхнул головой, отгоняя лишние мысли. Потянулся к телефону.

— Доброе утро, простите, не подскажете, Светлану Николаевну я могу услышать? Да, именно её, Гостемирову… Нет? Сейчас нет. Лекция в 11… Спасибо вам большое, хорошего рабочего дня и ещё лучших выходных! До свидания.

Так вот почему торопилась, а ведь не сказала, не хотела мешать. Лев взглянул на часы. Минут 15 ходу до университета. Пара. Полтора часа. Ещё успею. Надо извиниться. Должен. А то расстались совсем не по-людски. Нашарив ключи в кармане, Лев вышел из кабинета. Только б начальство не хватилось.

***

С чего бы начать? «…Желательно, с начала!» — порекомендовал Король Белому Кролику и был, безусловно, прав!

Лев слушал… Вернее, старался понять, но смысл всё время ускользал. Голос Светланы красивый, успокаивающий и волнующий одновременно как шелест ночного леса, скрывающего тайну, угрозу и обещание невиданного приключения, почему-то убаюкивал. Вернее, уносил в страну грёз, хоть не было в нём даже и намёка на монотонность…

Начало — это темнота! Миллиарды лет тьмы и пустоты. Вечность. А потом — Вздох и Слово. Так появился Мир, всё сущее — дыхание и мысль Творца. Его Слово облекло плотью всё, что должно было стать осязаемым. Его Вздох наделил жизнью всё, что должно было ожить.

И был создан Человек. По образу и подобию Творца своего. То есть, был он наделён толикой Его силы.

Тут-то и начинается, собственно, наша сказка. Или история? Ибо зачастую понятия эти неразделимы. Не ведает, что творит человек при каждом своём шаге. Если чувствует, что есть сила отнять — отнимает. Может сломать — ломает. В силах убить — убивает. И давно бы прекратил существовать первозданный мир, если бы не одно «но» — при каждом шаге, вздохе, мысли — какими бы они ни были, создаёт человек новый, ранее никому неведомый мир. И уходит всё дальше и дальше. Нет, не мир, конечно, он создаёт. Только иллюзорную копию того мира, что его окружает. Почти копию. Отличающуюся лишь на мысль, шаг, вздох. И в этом новом мире кому-то больно, а кому-то радостно. Кто-то улыбается, кто-то плачет. Кто-то рождается, или… наоборот.

… взгляд Светланы упёрся в психолога, и словно мороз коснулся кожи. Лев виновато пожал плечами и чуть заметно кивнул. Он устроился на самой задней парте на этом студенческом пристанище для вознёсшихся и падших рядом с отъявленными «нежелателями» слушать, но от взгляда преподавательницы так и не ускользнул, что неудивительно. С его-то ростом и остальными габаритами. В университет Лев проник без проблем, помогло лицейское удостоверение и фамилия Светланы. Аудиторию тоже нашёл без труда. Немного озадачило название спецкурса: «Сказка как способ формирования миров». Это потом уже дошло, что просто слово «мировоззрения» в расписание полностью не влезло. Ну и ладно… от полноты слов смысл не меняется... а вот от полноты человека… Лев тяжело вздохнул и покосился на соседей-студентов, которые могли бы позировать Микеланджело. «И если бы он потом сделал с ними то, что делал, если верить легендам, было бы тоже неплохо», — зло подумал Лев. — Физруки они, что ли? С такими-то бицепсами! Физруки-«неслушатели» — это страшно! Он помнил по годам преподавания в ВУЗе. Собственно, из-за них и пришлось уйти. Дал как-то волю чувствам... И рукам. Странное дело, но на лекции Светланы была тишина. Парни сидели, как гамельнские крысы, уставившиеся на флейту. Только вот вместо флейты в руках крысолова сейчас была шариковая ручка. А впрочем, дело, как всегда, в самом крысолове. Вспомнилось из Библии: «отныне будешь ловить человеков» Эффект ореола, напомнил он себе, эффект ореола… да ну его к лешему! И Лев присоединился к крысам…

И, казалось бы, понятно, что делающий шаг человек должен нести ответственность за тот мир, который создаёт. Но увы… Люди забыли, какой силой они наделены. Что значит быть сотворённым по образу и подобию Создателя.

Бездумно творят бессчетное количество мирков – злых, пустых, скучных, глупых. Да других и не могут, потому что сами таковы. Лишь на тысячу выпадает один – цветной, искрящийся и счастливый.

И все эти сотворённые мирки накладываются друг на друга, сталкиваются, перемешиваются. И уже не отличить, где какой и где чей. В своём ли ты мире или рядом кто–то вздохнул, сделал шаг, и ты оказался в чужом и меняешь уже его, как только что изменили твой. И всё дальше и дальше с каждым мгновением своего существования извилистыми закоулками собственных миров уходят люди от того единственного Первозданного Мира, сотворённого Всевышним.

Именно поэтому во все времена существовали отшельники — люди, познавшие силу и ответственность. Люди, ищущие путь назад, в Первый Мир. Мир Создателя. Но возможно ли это? Вряд ли. Ведь для этого нужно отказаться от человеческой сущности. От способности творить. Отказаться от того, чем тебя одарил Бог. И, если дорога всё же будет найдена, нужно будет раствориться в Первозданном Мире, не привнося в него ничего своего. Не привнося в него себя!

Но я отвлеклась, простите.

«Почему же мы не видим всех этих миров?» — спросите вы.

Мы видим. И путешествуем. Порой по сотне раз на дню. Но беда в том, что человек не может помыслить то, чего не ведает. Не может и сотворить. Потому-то один мир так похож на другой. И, чтобы почувствовать отличие, нужно пройти сквозь миллиарды миллиардов миров, или… сделать шаг в сторону, а не вперёд. Некоторые могут и так. Но вот добром это, как правило, не заканчивается.

Да, миры все похожи, как снежинки в снегопаде. Но, как и снежинки, они никогда не бывают абсолютно одинаковыми. Но вы ведь не смотрите на них. Вы видите только снегопад. И поэтому-то и кажется вам, что живёте вы в одном, «вашем» мире. Но это ещё пол беды. Самое страшное в том, что в этом «вашем» мире с вами вынуждены жить и другие. И умирать. Потому что созданы они иначе, не так, как вы. Но они, как и вы, чувствуют боль, страх, Они, как и вы — живые. И такими же хотят остаться. Но, в отличие от вас, не могут ничего изменить. У них нет свободы выбора. Животные, растения и…иные. Те, кто когда–то жил с вами рядом, были соседями, зачастую опасными, теперь почти исчезли из «вашего» мира. Стёрты, «застираны», как раздражающее пятнышко на новом платье. 250 миллионов лет на побережье Средиземного моря жили черепахи. В прошлом веке их осталось всего 5 тысяч. Сегодня 200 штук. Ваша «Красная книга» — красивый многотомный некролог. Подписанный приговор. И одновременно обвинительный акт против вас же самих. Да, кому-то повезло. И, может быть, в далёких-далёких, забытых, недостижимых мирах, ныне мёртвые, вычеркнутые вами существа нашли себе пристанище, и лишь изредка ветер странствий заносит их в привычную вам реальность. В ваш снежный ком. И тогда моряки видят исчезнувшую столетия назад стеллерову корову — или, быть может, это морская дева машет им хвостом с гребня морской волны?..

И вот тут Лев понял, что попал… в один из этих миров. Мир парадоксов. Мир небывальщины. Он влюбился. Это было волшебство, в которое он не верил в принципе. И что ещё хуже, влюбился в ходячий секс-символ. В то, что презирал всегда. Во внешность.

В море фрустрации начался прилив. Вечный. Даже наводнение, а может и потом… всемирный. Видать, стали таять ледники. Большего отчаяния быть не могло. Лев ловил её взгляд. Никакой надежды даже на то, что выслушает. Глаза звериные. Пугающие. Когда-то давно он читал скандинавские саги об инеистых великанах и всё никак не мог их себе представить. Теперь смог. Во всяком случае взгляд у них, наверное, такой же. Холодный и мёртвый, как у замороженного смилодона, и сама она — как хищница, дикая и сексуальная. Будто не понимает, что за кафедрой стоит. Сильный глубокий голос продолжал зачаровывать…

Вернёмся к нашей истории, или сказке. Давно это было. Или далеко. За много столетий, ну или миров отсюда. Тогда ещё в сказках было гораздо больше чувств и эмоций, чем в людях. А люди эти ещё помнили, что не одиноки, верили в волшебство и худо-бедно, но уживались с соседями. Ведомо им было, что не стоит работать в поле в послеполуденный зной, а то не избежать встречи с хозяйкой нивы Полуденницей, как не стоит и заходить в баню, после того как стемнеет, а то ещё обварит кипятком потревоженная Обдериха. Много чего знали люди. А теперь позабыли и стали всё придумывать заново. Ведь, если не помнишь, так, может, ничего и не было? Так ведь? Но остались сказки. И порой их бывает достаточно, чтоб где-то глубоко внутри вдруг что-то встрепенулось. Поэтому пусть будет сказка. О прекрасной ли Королеве, злом чародее или благородном рыцаре — не важно. Ведь она всегда о любви. Только вот начинается она необычно. Да и заканчивается тоже. Хотя… Может и не заканчивается? Кто знает? Нам не ведомо.

Бывает ли у сказки конец? И что такое конец сказки? Может быть, реальность? Тот шаг, что отделяет один мир от другого? Когда добро вдруг незаметно оборачивается злом, правда — ложью, и в итоге хорошее становится плохим, и наоборот. Да, наверное, тогда и заканчивается сказка. И будет ли в ней поставлена финальная точка, зависит не от рассказчика. От вас! От того, что вы сделаете завтра, послезавтра, послепослезавтра, когда пойдёте в садик, в школу, на работу. Отберёте ли игрушку, обманете, украдёте… Убьёте ли вы сказку, перечеркнув написанные кем-то страницы или продолжите этот труд? Добавите ли крошечный, но яркий, переливающийся добротой и радостью, дарующий тепло и свет шарик — мир. Вашу собственную сказку!

Вы достаточно смелы, умны, добры? Сделаете шаг? Поверите в сказку? Слышите? Скрипнула дверца… манит темнота норы. Не в неё ли протиснулась когда-то маленькая Алиса. А вы? Шагнёте? Нарисуете новый мир? Может быть... Но не сейчас. Сейчас звонок, перемена, и вы побежите курить. Убивать себя и близких вам людей. В этом и есть прелесть выбора. Но помните, что тот, кто не верит в волшебство, никогда его не найдёт. Да вам оно и не нужно. Бегите. Вы свободны…

— …Светлана Николаевна…

— Бросьте! Вы правы. Той, кого вы видите, отчество не полагается. Пришли проверить, не соврала ли? Могли просто позвонить и спросить у кого-нибудь

— Так я и позвонил… спросил… Ой, простите, я имел в виду…

— Вы пришли надо мной издеваться? Мне некогда, уж не таите зла, меня замкнуто-депрессивно-тревожная дочь ждёт.

— Светлана Николаевна, зачем вы так?

— Просто Светлана, мы договорились. Ну, или как вы там меня зовёте в ваших психопатических мыслеобразах. Ой, извините, оговорилась. Психотерапевтических. Ну я-то на шпильках и с ожерельем вместо пояса, так что мне можно.

— П… простите, что?

— Говорю, блондинко я, мне тупить позволено. Если и дальше намерены доставать, идёмте. Это и на ходу делать можно.

— Светлана Ник… Светлана, я не хотел вас обидеть, а сюда пришёл только, чтоб извиниться и сказать….

— Если не хотели, зачем обидели?

— Я не обижал…

— Если не обижали, за что хотите извиниться?

— Но вы же обиделись! На то, что я принял вас за…

— Проститутку?

— Нет!!! Что вы! Даже в мыслях не было. Просто вы оказались настолько красивы, ухожены, что я подумал, что вы…

— Бл…ь? Правильно, что решили употребить более подходящий термин. Что ж, извинения приняты. Именно таких я от вас и ждала. До свидания.

— Чёрт! Вы — садистка! Вы знаете это?

— Не вы первый мне это говорите. Да-да! Хорошо, что достали свой айфончик. Можете записать это в свой ежедневничек. Вы же его ведёте? Всё, мне на верхний этаж, спасибо за компанию, дальше не провожайте. Кстати, на лестнице мои ноги ещё красивее, чем в кресле. Тоже можете записать… в ежедневничек, чтоб потом по… порефлексировать на досуге.

— …

— Вот только не надо вам употреблять то определение, которое озвучила я. Вам не идёт. А я культуролог, мне можно. До свидания.

— Вы — красивая, вам всё можно. А я просто хотел дать вам номер…

— Это вы как психолог говорите?

— Скорее как мужчина. Простите меня, Светлана. Я неуклюжий, я знаю. А как психолог, я хотел дать вам номер хорошего детского специалиста… Я прошу вас не пускать всё на самотёк. Провести хотя бы несколько тестов. Я про Виолетту.

— Нам с ней хватило и одного…

— Света… простите, Светлана, я понимаю, что вам очень неприятен. Но это не повод подвергать риску девочку. Она очень одарённая именно творчески. С ярко выраженным дивергентным мышлением. История с феей это показала. Я потом только понял, что был неправ. Попросите, пожалуйста, у Веты прощения от моего имени…

— Вот ещё! Попросите сами! Конечно, вы не мастак это делать, я убедилась, но, думаю, с шестилетней девочкой справитесь. Если что, буду рядом, кричите… Вы сейчас свободны? Подождите меня пять минут. Забегу на кафедру.

— Д… да. Я только… Да, конечно!

— Ишь, отчеканили! Вольно! Вот так-то лучше! — и Светлана впервые рассмеялась.

«А на лестнице-то ноги у неё действительно ещё красивее…

***

— Вет, познакомься это…

— Дядя Лёва, — кивнула Вета, — мы уже познакомились, пока ты с тётей Лёной была.

— Не дядя Лёва, а Лев…? — мама как-то странно взглянула на дядечку, строго-вопросительно, вроде как «Почему ты кашу не доела?»

— Как Вета и сказала — просто «дядя Лёва».

— Лев! Р-р-р… А почему Вас так назвали? Я не думала, что так можно. А я хочу быть Рысей, у неё такой хвостик пушистый и кисточки на ушах. А ещё у меня есть лев — Симба. И оленёнок Бемби,- идёмте я покажу, — Вета схватила дядю Лёву за руку и потащила в свою комнату. Здорово, что он пришёл, обещал и пришёл! Потому что она, Вета его позвала. Потом спохватилась.- Мам! Я обещала, что ты покажешь, как танцуешь.

Вета любила играть в игру, «каким бы ты был… животным, деревом, рыбкой» так вот, если бы мама была кошкой, она бы сейчас вздыбила шёрстку, выгнула спинку и презрительно ушла на кухню. Приблизительно это мама проделала и в реальности, вдобавок ещё по-кошачьи фыркнув. Вета засмеялась. А дядя Лёва как-то смущённо улыбнулся

— Я не думаю, что у твоей мамы сейчас танцевальное настроение.

— Именно. Какие танцы, когда в доме мужчина некормленый! Не отпирайтесь! Я же знаю, что Вы с утра не ели. Сначала работа, потом. . хм. . сорвались ко мне на лекцию. А уже шестой час между прочим, так что без пререканий. Что предпочитаете, дядя Лёва?

— Хе! — встряла Вета, — лев кушает мясо, да, дядя Лев?

— Спасибо, но я правда совсем не голоден. Я не хочу обременять вас, Светлана. Итак получилось, что вроде как навязался. — Он смешно покраснел и насупился, — Вета снова хихикнула, а мама снова фыркнула:

— Вы навязались? Не смешите. Так что хотите?

— Г-глазунью, если можно.

Мамины глаза опасно сверкнули:

— Дядя Лёва, а вы мастер завуалированных оскорблений.

— П-простите?

— «Ну с глазуньей-то она должна справиться» или «Ах, она ещё и готовит?!» Выбирайте, какой вариант ближе?

Вета недоумённо переводила взгляд с одного на другого.

— Светлана Николаевна, простите, я не хочу…

— В том то и беда, что хотите... только не знаете чего, — мама как-то странно вздохнула, — Как там у вас это называется? Когнитивный диссонанс кажется?

— Мам, вы про что говорите?

— Про еду, Рысёнок. Видишь, дядя Лёва не может выбрать.

— Простите, Светлана, ещё раз — я, лучше пойду. С Ветой мы увидимся осенью в школе, так что…

— Нет, мам! Дядя Лёва обещал мои рисуночки посмотреть. Дядя Лёва!

Мама чуть заметно улыбнулась.

— А говорите — навязались. С таким "львинным" характером навязаться вам бы не удалось при всём желании. Но на вопрос-то, дядя Лёва, вы не ответили. Так и не определились? Балансируете между своими желаниями и принятой нормой поведения?

— Светлана…пожалуйста.

— Да? Смелее! Я же узнаю: голодный взгляд мужчины. Говорите, чего хочется? Чур, честно!

— Глазуньи!

Мама расхохоталась:

— Ох, дядя Лёва! Ладно, будет вам глазунья. Идите уж… Ветка! Вести себя хорошо!

— Да, мам! Идём-те, дядя Лёв! — Вета вцепилась в рукав и направилась к двери. — Мам! Не подслушивай!

Вета решила рассказать тайну. О Нежке. Ту, которую не рассказывала даже маме. Мама бы не помогла. Дядя Лёва — другой, он знает, что делать. Он поможет. Вета чувствовала. А Нежке ОЧЕНЬ нужна помощь…

***

— …Вета, да, я даю слово, что постараюсь тебе помочь.

— Не мне. Нежке. Она совсем одна. Я бываю с ней, только когда сплю. Но я не могу всё время спать. Не получается, — девочка опустила голову,- только пожалуйста, маме не говорите. Она волнуется. Она знает, что у меня есть подружка, но думает, что она выдуманная. Что она мне только снится.

— Ну и пусть, малыш, не спорь с мамой.

— Я не спорила, нет, никогда! — девочка затрясла головкой, — но сейчас… сейчас по-другому. Я чувствую, я знаю, что может случиться что-то страшное.

— С кем, малыш? С тобой? С мамой? Ты тревожишься?

— Нет… С Нежкой… и…ещё с кем-то... я... я не знаю. И Нежка не знает. Она только чувствует. Она хоть и высоко, но не всё видит. Просто иногда чувствует, что что-то будет — хорошее или не очень. Вы поможете?

— Я постараюсь, Вета. Постараюсь. Ты только не волнуйся. Иметь друзей — это прекрасно. Неважно, кто они и где они. Главное, что ты их любишь. И они любят тебя. Вот послушай одну сказку. Она грустная. Ты не боишься грустных сказок?

— Нет! Мама мне много рассказывала. Она рассказывает про эльфов. А почти все сказки про эльфов грустные. И сама мама часто грустит. Когда их рассказывает, даже плачет. Вы не будете плакать, дядя Лёв. Вы хороший, я не хочу, чтоб вы плакали.

— Нет, Вет. Я плакать не буду. Во всяком случае здесь, с тобой. Эта сказка про одиночество и дружбу. Про любовь. Про то, как часто мы не замечаем их, хоть они совсем рядом.

Однажды, в далёком–далёком королевстве, что находится очень далеко отсюда, жил тролль. Большой, может даже слегка страшный и уж точно некрасивый. Жил он один. Никто с ним не дружил, потому что известно, тролли не знают любви. Не умеют дружить. Раньше их было много, но постепенно становилось всё меньше и меньше, ведь как можно прожить без любви и дружбы? Никак. Шли годы, и в конце концов тролль остался совсем один. Жил он в своей покосившейся хижине, читал книжки и смотрел на звёзды…

— Ой, а тролли умеют читать?

— Ну это был особый тролль. Очень страшный и очень умный. Да и не оставалась у него выбора. Если не с кем поговорить, приходится читать. То есть разговаривать с собеседниками, которых и нет вовсе.

— Грустненько…

— Ага. А ещё наш тролль любил работать с деревом: он был искусным резчиком. Долгими часами бродил по лесу, подбирал сучки, веточки, шишки и делал очень странные игрушки, фигурки гномов и леших, зверей и птиц. Потом он относил их на перекрёсток дорог и оставлял. Вдруг кто–нибудь подберёт. Кто–нибудь, у кого нет денег на настоящую куклу.

— Ой, а я бы хотела такую фигурку! Эльфы. Мама говорит, они очень красивые.

— Я думаю, тролль с удовольствием бы сделал фигурку и для тебя. Да, очень красивую. Такую, какую оставил себе. Это была фигурка принцессы. Самой красивой девушки королевства. Тролль однажды увидел её портрет в книге и решил вырезать из дерева. И вот, когда он вырезал себе маленькую деревянную принцессу, в его мрачной хижине стало чуть светлее. Хмурый тролль никогда не расставался со своей куколкой. Целыми ночами напролёт он разговаривал с ней, глядя через небольшое оконце на далёкие–далекие звёзды. Рассказывал о страшном проклятии, которое наложил на их род древний могущественный чародей. О невозможности любить. И троллю было всё равно, что его деревянная принцесса молчалива. Главное, ему было с кем поговорить. Тролль стал почти счастливым.

— Я тоже разговаривала с куколками. Раньше. Я ещё их кашей кормила. А он кормил свою куколку?

— Не знаю. Наверное. Может быть, не кашей. Кашу маленькая принцесса не любила. Они вместе читали книги. А книги — это ведь тоже еда. Просто тогда мы кормим не тело, а то, что глубоко у нас внутри.

— Душа?

— Да, малыш. Душа. И вот случилось однажды невероятное. Нуу, на то оно и невероятное, чтоб однажды случится. Как обычно, тролль пошёл к перекрёстку, чтоб оставить там новую партию игрушек, как вдруг увидел, что вся дорога заполнена всадниками, следовавшими за роскошной каретой. В мгновение ока рыцари окружили тролля, наставив на него острый копья.

— Ой.

— Вот. Тролль тоже испугался. Но чуть–чуть. Потому что тут распахнулась дверца кареты и…

— Ой–ой!

— … и тролль увидел свою принцессу. Не деревянную, а самую настоящую. Живую и такую прекрасную, что страх померк перед её красотой. Принцесса кивнула солдатам и поманила тролля к себе. Тролль уронил своих куколок в грязь и подошёл к Принцессе

— Ты тролль? — промолвила та.

Он кивнул.

— И ты последний из всех троллей?

Тролль пожал плечами.

— Ты пойдёшь со мной? Хочешь жить во дворце? Ну. Рядом с дворцом? Я тебя буду показывать гостям.

Тролль снова пожал плечами а затем вытащил из–за пазухи сою куколку и склонив голову молча протянул её Принцессе

— Это мне? Ой, какой смешной тролль. Но я взрослая — я не играю в куклы. Эй, гофмаршал отдайте её кому–нибудь из пажей или фрейлин, может сгодится.

Тролль, не поднимая головы, проводил взглядом свою деревянную принцессу. А настоящая решительно развернулась на каблучках:

— Значит, решено! Тролль, беги за каретой. Я слышала. что вы выносливые. Беги рядом с окошком я хочу с тобой говорить. Понял?

Тролль кивнул и придержал дверцу, пока принцесса забиралась в карету. Кучер щёлкнул кнутом. Заржали лошади. Кавалькада двинулась по тракту.

— Ква–ква–лькада?

— Кавалькада. Ну то есть такая толпа всадников, что едут вместе. Ну так вот… Они уехали и с тех пор никто больше не находил искусно вырезанных фигурок на обочине дороги, а те, что выронил тролль, так и остались лежать сломанные и втоптанные в грязь сапогами и копытами коней. А тролль о них и не вспоминал, он бежал рядом с каретой и слушал Принцессу.

— Тролль, а правду говорят, что вы не можете любить. Даже не знаете, что это такое?

Тролль по привычке попытался пожать плечами, но на бегу это было сложно, поэтому пришлось ответить:

— Говорят, ваше высочество.

— О! так ты говорящий тролль!

— Говорящий, ваше высочество.

— Значит, будешь не только пугать моих гостей, когда я скажу, но и рассказывать сказки. Умеешь рассказывать сказки?

— Да, ваше высочество.

— Какой умный тролль! А вот скажи, каково это жить без любви? Вот я, например, люблю красивые платья, балы, люблю кататься верхом. Я не представляю, как можно жить и не любить.

— Нельзя, ваше высочество.

— Но ты же живёшь! Ну ладно, я устала! Поговорим во дворце…

И они говорили. Тёплыми летними вечерами и холодными зимними ночами. У пруда с золотыми рыбками и у весело потрескивающего камина. Тролль знал очень много, а Принцесса была хоть и своенравной и капризной, но далеко не глупой. Да, она использовала тролля для злых шуток, выставляла на посмешище. Но в то же время, вечерами, затаив дыхание, слушала его волшебные сказки о далёких землях и давних временах. И про любовь принцесса сказала правду, она любила балы, красивые платья и езду верхом. Тролль всегда бежал рядом, держась за стремя. Но случилось однажды так, что лошадь чего-то испугалась и взвилась на дыбы, выбросив Принцессу из седла. Девушка была сильной и ловкой, поэтому падение не причинило ей вреда, но, придя в себя и открыв глаза, она увидела на расстоянии вытянутой руки змею, готовую к броску. Это была чёрная гадюка — самая ядовитая змея королевства. Один укус — и через несколько минут смерть.

— Ой–ёй, я очень боюсь змей. Брр…

— А принцесса так та просто замерла от ужаса. Она поняла — это конец. Но тут прямо на змею прыгнул тролль. Схватил её и швырнул далеко в кусты.

— Ура!

— Да! Вот только тролль вдруг пошатнулся и упал в траву. Чёрная гадюка его всё же укусила.

— Нет!

— Увы. Принцесса подбежала к нему. В глазах её были слёзы. И от страха и от благодарности. Тролль медленно превращался в камень. Так бывает со всеми троллями, когда из них уходит жизнь…

— Почему, — прошептала Принцесса, — почему ты это сделал? Змея бы укусила меня и уползла. Ты был в безопасности.

— Именно поэтому, ваше высочество. В опасности была ты…а я… я люблю тебя. Вас.

— Но… нет, это невозможно! Вы, тролли, не умеете любить. Ты же сам говорил. Проклятье колдуна же…

— Я говорил, что мы не знаем любви. Проклятье не в том, что мы не можем полюбить, а в том, что никто не может полюбить нас…

И тролль превратился в камень.

— Дядя Лёва! Это неправильная сказка! Неправильная! — Вета ударила кулачком по паласу, — тролль был хороший

— Это ещё не всё… сейчас. Принцесса вытерла слёзы. Села на коня и вернулась в замок. Она приказала обнести камень красивой оградкой и посадить вокруг цветы. Несколько раз даже приезжала, а потом… потом забыла. Ну, понятно, балы, красивые платья, верховая езда… Шли месяцы, годы. Заборчик покосился, вместо цветов рос бурьян, но большой каменный валун, по фигуре напоминающий тролля, всё ещё лежит у обочины, а на нём– раскинув ручки, словно обнимая — маленькая полусгнившая деревянная куколка, которой, несмотря на её красоту, был не нужен никто, кроме угрюмого глупого тролля, который верил в несуществующее проклятье.

Вета молчала.

— Виолетта, я знаю, это совсем не детская сказка. Но я рассказал её тебе, чтоб ты передала Нежке. Важно то, что те, кого мы любим, должны быть рядом. Мы не можем уйти от них, бросить, оставить. Это неправильно. Нельзя уходить. Даже к другим друзьям или подругам. Даже если мы им нужны. Тролль был нужен Принцессе настоящей. Без него бы она погибла. Но нужен он был и своей маленькой принцессе, вырезанной из дерева. Потому что она его любила! Как любит тебя, например, мама. Понимаешь?

Вета серьёзно кивнула.

— И ещё. Вот ты говорила, что чувствуешь, что случится что-то плохое, но если об этом не думать, думать о чём-нибудь хорошем…

— Я поняла, дядя Лёв, может, ничего и не случится да? Но если мы в это верим, то так и будет.

— Ты умница, милая моя!!!

— Умникальная?

— Умникальная!

Раздался шорох. Вспыхнул свет. Вета и Лев невольно зажмурились. В дверном проёме, прислонившись к косяку, стояла Светлана и вытирала фартуком руки. Тон был шутливый, но глаза серьёзные. Очень.

— Ужинать, заговорщики. А тебе, Вет, потом умываться, чистить зубы и в постель…

— Мам, а ты покажешь дяде Лёве, как танцуешь.

— Если бы дяде Лёве было интересно, то он бы сам попросил, да, дядя Лёва?

— Н-у-у, ма-ам…

— Н-у-у, что-о-о.

— Ничего…

— То-то.

Льву казалось, что он онемел и ослеп. И не от внезапно включённого света, скорее от внезапного появления Светы. Сейчас она была ещё прекрасней. Да что ж за наваждение–то! Волосы, собранные в простой конский хвост, поношенные джинсы и водолазка, фартук, смешные лохматые тапки с мордочками то ли бурундуков, то ли крыс, какая уж тут, к чёрту, самопрезентация, но тем не мене Лев понял, что сейчас встать не сможет. Неприлично. Вставать надо по очереди.

— Я сейчас Светлана Николаевна. Ещё пара рисунков, — он притворился, что рассматривает альбом Виолетты. С кухни доносились умопомрачительные запахи. Явно не глазуньи.

«Ах, она ещё и готовит!»

***

— Звёзды… — Света наклонилась чуть вперёд и опёрлась о балконные перила. Лев остался у дверей, не решаясь сделать шаг вперёд. Ужин был изумителен. Светлана действительно умела готовить. Несколько минут назад Лев об этом не думал, но сейчас уже становилось стыдно, что он так жадно набросился на еду. Что ж хоть тут оправдал своё имя. Но хозяйке его аппетит, похоже, пришёлся по вкусу. Затем Виолетта отправилась спать, хоть и с протестами, а Льва Светлана пригласила на балкон. ¬– Не хочу его застеклять, ¬– пояснила она, ¬– нельзя отгораживаться от неба. В городской квартире это единственное место, где можно вздохнуть и увидеть звёзды. взгляните, какие яркие. Будто светлячки на небесном лугу. Знаете, я раньше думала, что они живые. Приглядитесь. Они дышат.

— Пульсируют, — поправил Лев.– Он боялся высоты, но шагнул и встал рядом со Светланой. Ветер взъерошил ему волосы, донёс её запах. Не духи. Что-то чертовски волнующее. Он придвинулся чуть ближе. Ветерок играл её волосами и порой как-то непристойно щекотал ими его щёку. Лев готов был превратиться в соляной столп, только бы остаться стоять вот так, рядом с ней. Вечно. Повернуться к ней он боялся. Оставалось смотреть на небо. Миллионы миллионов глаз взглянули в его душу. Вывернули наизнанку. От них было не укрыться. Как не спрятаться и от самого себя.

«Света, я люблю Вас!» — слова так и рвались с губ. Но Лев упорно молчал. Разрушить счастье, пусть минутную идиллию… Он не мог. Просто стоял, просто молчал, просто смотрел на звёзды.

— Пусть так, –кивнула Светлана, — всё равно живут. Маленькой, когда была ещё в детском доме, ночами вылазила из окна и смотрела на них. Часами. Салаирский кряж. Тайга. Сопка. А над ней яркие–яркие звёзды! Ух, как потом влетало!

— Вы детдомовская?

— Не совсем. Частично. Так получилось. Что какое-то время провела там. Потом мама забрала.

— А потом?

— Потом… потом её убили.

— Что?! Как? Ой, простите. Я не хотел, — Лев прикрыл её ладонь своей.

— Ничего. Это было уже очень давно. Может быть, несчастный случай, — она мягко убрала руку. Но мизинцы продолжали соприкасаться. Лев чувствовал, что сходит с ума. За одно это прикосновение мизинца он отдал бы все свои предыдущие отношения с женщинами. Боже мой! Одно прикосновение. Пусть она не отодвинет руку! Пусть!

Она словно прочитала его мысли:

— Вы верите в волшебство?

— Как вам сказать… — Лев смутился.

— Как есть, так и скажите.

— Волшебство — это реальный мир, чьи границы детское воображение может сделать бескрайними. Но он, увы, только для детей. Безусловно, существует что-то вне нашего разума… но…

— Странный вы… — Света на минуту замолчала, — мне кажется, нельзя смотреть на звезды и не верить. И ещё нельзя не верить и рассказывать сказки. Так что — вы верите.

— Так вы слышали?

— Слышала.

— И поэтому сейчас здесь?

— Нет. Я здесь потому, что люблю звёзды, — голос Светланы был тих и нежен. Ни одной нотки ехидства или насмешки.

— А я?

— И вы тоже. По крайней мере, их любил ваш тролль. Но это и не удивительно.

— Почему?

— Потому что каждая звезда — это огонек в окошке огромного приюта желаний.

— Простите?

— У фэйри, точнее у эльфов есть такое предание о приюте желаний, которых еще никто не загадал. Их много, очень много. Хватило бы на всех людей, но люди не хотят. Они взрослеют и перестают верить. Они полагаются на себя или на других, подобных себе, но чуть сильнее. Полагаются, но все-таки смотрят на небо. Самые мудрые мечтают и пишут стихи, глупые высчитывают расстояния или придумывают звездолеты, но никто не может равнодушно смотреть на звездное небо. Потому что маленькие желания в своих огромных пустых комнатах страшного приюта зовут и ждут, когда им ответят. Но мы не отвечаем. Мы молчим. Хотя и не все. Нет, конечно, не все. Вы задумывались, как зажигаются звезды? Бывает, что маленькие одинокие желания кто-то загадывает. Они вспыхивают от радости, что кому-то нужны, что не одиноки, что их кто-то ждет. Они заливают светом свои комнаты и распахивают окна приюта. Они уже не одни. Их видят, их любят, им верят. Но… Но это не наши желания, хоть они и дарят нам свою красоту и свет, но не тепло. Тепло они отдали другому, тому, кто их зажег, кто с ними неразрывно связан. Как маленькая деревянная кукла с огромным хмурым троллем. Это счастливые желания. Потому и мы делаемся чуть счастливее, когда смотрим на звезды. А самая близкая, и яркая звезда — это желанье людей жить, жить века, тысячелетия– всегда, и человечество живет и греется в лучах самого жаркого и искреннего желания.

Но есть и другие. Они закрывают свои окна и уходят в пустоту темных комнат. Их не видят, их не загадывают, их не ждут. Мы чувствуем их боль. И порой, когда мы глядим на небо, нам становится страшно. Очень страшно, и хочется плакать. Плакать так же, как плачут крохотные, никому не нужные желания, сжавшиеся в холодном углу беззвездного дома. Многие из них не выдерживают. Распахивают окно и бросаются к нам навстречу, веря, что их заметят хотя бы в коротком полете. И мы замечаем и загадываем желания. Делаем их счастливыми, но лишь на короткий миг, а потом… потом удивляемся, почему наше желание не исполнилось.

— Почему?

— Потому что не успело… Оно умерло.

Лев вздрогнул:

— Жестоко!

— Но это– правда! Она всегда жестока, вы знаете. Может… её не всегда стоит искать?

Лев не ответил. Молчал, затем проговорил:

— Значит, поэтому звёзды всё время падают с неба, а их не становится меньше — ведь выбрасываются из окон никчёмные желания, о которых никто и не знал.

— Не никчёмные, — Светлана грустно вздохнула и покачала головой, — маленькие! Жаль, что Вы не уловили разницу. Пойдёмте, уже поздно. Я провожу вас.

Уже у самых распахнутых дверей Лев не выдержал. Миг и они захлопнутся, навсегда отрезав его от Светланы.

— Света, я хочу, чтоб вы станцевали! Я хочу увидеть ваш танец! Прошу вас! — и замер, сам ошалев от произнесённых слов.

Даже в полутьме увидел, как изумлённо распахнулись глаза Светланы. И проклятые чертенята снова принялись за свою работу.

— Вот так просто? И никакого когнитивного диссонанса?

— Света…

«…я люблю вас» Нет, губы не слушаются.

— …простите меня. Я забылся. Ночь, пьянящий воздух, насыщенный день. Немного заплыл за буйки.

— Что ж, хорошо, что не миновали точку невозврата, — засмеялась Светлана.

Лев опустил глаза и шагнул на лестничную площадку.

— Доброй ночи, Светлана Николаевна. Вы простите меня, если что. Я во всех отношениях неуклюжий. А с Виолеттой всё будет прекрасно. Просто у девочки богатая фантазия, во снах есть своя, особая магия. Вета это чувствует, она станет замечательной писательницей или художницей. Отдайте её в изостудию или ещё куда-нибудь. До свидания. И спасибо за чудесный ве… ужин.

— До свидания, Лев. Да, раз уж Виолетта обещала… насчёт танцев… Если доберётесь до берега, то в воскресенье приходите в ДК. Что на Ленинском проспекте, к шести вечера, спросите, где студия бального танца «Изабель».

— Свет…

— Тсс… — девушка приложила палец к губам, — соседи спят. И вам спокойной ночи. В воскресенье буду ждать, — чертенята подкинули под котлы угля, золото плеснуло через край, — да, и не забудьте захватить, хм… спасательный жилет. А то всё же вдруг минуете точку невозврата.

— Мужики, не подскажете, где-то тут в окрестностях детский дом был. Давно лет 20 назад… — особой надежды на вразумительный ответ Лев не возлагал. Деревенские удивлённо и недоверчиво таращились на пришлеца. Дескать, зачем он тут. Если б они его озвучили, Лев бы вряд ли ответил исчерпывающе. Найти. Что? Ответы. На вопросы, которые тревожили его на подсознательном уровне. Он дал слово Вете помочь. И начинать надо со Светы. Помочь избавиться от прошлого. Отпустить его. Детский дом. Потеря мамы. Травма страшная, порой даже непереносимая. Теперь понятно почему Светлана такая. Осталась одна против всего мира. Враждебного, как ей казалось. Девочке пришлось вооружиться. Стать сильной. В ей случае легендарная фраза «Да, красота — страшная сила» шутливо не звучала. Может даже наоборот. Лев увидел Свету настоящей. Нежной, ранимой, ласковой. Всё остальное — доспехи, броня, сверкающая серебром. Одним словом — защита. Панцирь, который Льву хотелось разбить.

Целый день плутал по едва заметным грунтовым дорожкам на старенькой, ещё отцовской «Ниве». Старушка с испытанием справилась отлично, чего нельзя было сказать о самом Льве. Устал, видать с непривычки, тошнило, раскалывалась голова. Уже начинало смеркаться, а ничего путного Лев так и не узнал. День коту под хвост. «Фиговый детектив выходит из психолога», — бормотал Лев, угрюмо таращась по сторонам и то и дело сверяясь с картой. Выяснилось, что даже на дороге и с известным (чисто теоретически) конечным пунктом в тайге пользы от карты никакой. Как правило, по сторонам возвышались лишь сосны, этаким частоколом вокруг чего-то неведомого. А в это неведомое, от главной, условно говоря, дороги, ручейками текли тропинки, порой даже накатанные. Сворачивать на каждую было немыслимо, но в принципе надо. Неведомое могло хранить что угодно, от секретной ракетной базы (кстати в своём путешествии Лев — таки однажды напоролся на кордон, когда перед ним выросли будто грибы-лесовички дюжие ребята в камуфляже с автоматами и развернули к лесу задом… Хорошо хоть, по этому заду не надавали) до избушки Бабы–яги. В общем, райончик был ещё тот. У каждого свой интерес. Уфологи чаяли встретить тут тарелки или хотя бы какого–нибудь лесного человека, грибники обожали эти места из-за невиданных размеров своей добычи. Ну, а то… в 60–е район был стёрт с лица карты то ли из–за повышенной радиации, то ли из–за секретности проводимых испытаний, что, собственно, одно и то же. А потом вдруг это стало санаторной зоной. Построили детский дом. Таёжный свежий воздух, природа. А потом на природу и к свежему воздуху потянулись сначала номенклатурщики, а в 90–е — и все остальные, кто тем или иным способом добыл деньги. Теперь то и дело приходилось натыкаться на проволоку- забор и табличку: «частная собственность». Лев в общем-то не сомневался, что именно за такой преградой и будет находиться бывший санаторный детский дом. Чья-то частная собственность. Дом закрыли в смутные 90–е. Ничего удивительного, учитывая, что творилось в стране, но даже в те времена дело было громкое. Пожар, погибли дети. Вернее, формально не погибли, останков не нашли, но каждому было понятно, что случилось. Выбрались из горящего здания, убежали, а вернуться не смогли, заблудились. Тайга жестока, особенно к слабым. Поисков никто не организовал… С тех пор о местечке ходила дурная слава. Странно, но пропала только одна, младшая группа. Как говорили, именно в их крыле начался пожар. Малышам было самое большее 5–6 лет.

— Детский дом. Заброшенный. Или перестроенный. Не в курсе? — повторил Лев свой вопрос.

Мужики переглянулись. Психолог махнул рукой и потянулся к зажиганию.

— Ну дык, Михась, поди, знает.

Лев насторожился.

— Михааааась! — от полупьяного рёва заложило уши, — ты про сгоревший детдом слыхал?

— Ну, а чего? — раздалось с другого конца улочки

— Поди сюда! Тут из города спрашивают.

Со скамейки не торопясь поднялся тщедушный мужичонка и вразвалочку направился к машине.

— Чего надо-ть?

— Да узнать хотел, что сталось-то с ним? Никак найти не могу.

— Что сталось-то? — Михась почесал бороду.– Да ведомо что– разломали. Нонче там коттеджи строют. Место-то по природе хорошее. Озеро. Рыбалка. Порой и щуку можно было вытащить. Да такую…– мужичок развёл руки в стороны, — м–да, по природе — хорошее, да по сути поганое, — философски закончил он.

— То есть? — Лев удивлённо вскинул брови

— То и есть. Нечисть там шалит. Издревле уж. Мне ещё дед рассказывал

— Какая нечисть?

— Ведомо какая. Нечисть с сопки.

А тут уж, как тема стала близка, к беседе подключились и ранее безынициативные.

— Упыри там, — пробасил здоровенный рябой мужик. Со старого погоста лезут. Ещё в гражданскую то ли белые, то ли красные деревеньку у сопки пожгли, вот с тех пор и лезут мертвяки.

— Да брось, — встрял ещё один, — русалки это. Бабы красивые. Говорят если ночью мужика встретят, одежду с него сорвут и до смерти за…

— Дык я ж не спорю, шо красивые. Но упырихи. Раз из земли выходют. Мой шурин сам видал. На мотоцикле раз ехал мимо сопки той, и вдруг ниоткуда баба. Прям у дороги и рукой машет. Сама вся при фигуре, я имею в виду на показ. Не-е, не то чтобы, всё как надо, мелковато, конечно, но таких по телеку кажут.

— Ну и что он?

— Да он по газам и не оглядывался, пока до дому не добрался. Говорит, вмиг протрезвел. А глаза, говорит, этой упырихи до сих пор снятся. Жёлтые, звериные. Дьявольские глазищи.

— Да дурак твой шурин, надо было её… — загоготал самый молодой.

— Захлопнись, — проворчал Михась, — кто б эти бабы ни были, бесовское естество у них изнутри прёт. Детей уворовывают. Мужиков совращают. Потом ходит сам не свой: ни на покос, ни на сев. Одно хорошо, что руки на себя не накладывает, хотя и такое случается. Чаще просто спивается.

— Ну, у вас–то это, как бы помягче сказать, дело обыденное, — Лев окинул взглядом лица мужиков.

–Оно, конечно так, да не так, — в своей философской манере ответил Михась.– Пить когда делать нечего — одно, а когда работать надо, ни-ни. Особливо если сообща.

— Ну, а детдом–то, — вернулся к интересующей его теме Лев, — не знаешь, кто пожег?

— Отчего не знать, — пожал плечами Михась, — знаю. Кладовщик ихний. Сенька Губошлёп.

— Какой кладовщик? Зачем? Спьяну что ли?

— Зачем спьяну? Сенька и не пил вовсе. Как раз он-то на себя руки и наложил. Поди-кось, пил бы, авось и до сих пор живой бы ходил. А так… Высосала баба с сопки его душу. Дочиста. Вернулись раз с посева, а он в сарае на перекладине висит. Дурында. Залез на колесо от «Беларуси» и…

— Не выдержал, что дети погибли?

— Да что ему дети. Из–за лешачихи этой. Уж больно красива была. А когда послала, Сенька и не сдюжил. Хлипкий был. Некрещёный. А нечисть таких и выбирает. У нечисти–то, ведомо, души нет. Вот и хочет хоть на время человечьей погреться.

— Так что, выходит, эта ваша лешачиха Сеньку на поджог подбила?

— С чего лешачиха–то? Директор ихний.

Головная боль стала нестерпимой:

— Директор? Детского дома? Не может быть. Дикость какая-то.

Михась флегматично пожал плечами.

— Дикость с лешачихой в постель лезть. А тут расчёт. Логика. Во! У него ж дитяти пропадать стали. Чуть ли не каждую ночь. Малолетки все. Поди-кось, за неделю всей оравы и не стало. Одну только схватили, прежде чем убёгла. Зачинщицу.

— Какую зачинщицу?

— Да была там одна. Бесёнок белобрысый. Шустрая, востроглазая. Всё про ельфов каких–то балакала. Мамку ждала. Мелкие только её и слушались. Она их всех увела. В лес на этих своих ельфов смотреть. А там и сгинули. Потом её ещё в дурке заперли. Хотя я думаю, что малых лешачиха с сопки к себе заманила. Уж шибко она до детишек охоча. У самой-то, видать, нету. За лешими такое часто водится. Вот и превращаются в лисунков заблудшие в лесу ребятёнки. Они ж по малости лет сопротивляться не могут. А эти ещё и мамку все искали…

— В дурку? — прошептал Лев, пытаясь связать всё воедино, — бесёнок белобрысый. Постой, как ты сказал? — «У нечисти–то ведомо, души нет. Вот и хочет хоть на время человечьей погреться». Что-то вроде сексуальной аддикции.

— Чё? А. Ну да. Ад, одна дорога, — кивнул Михась, — а через секс туда и попадёшь. Бабы — зло. Из избы бы их не выпускать. А то так подолом и вертят.

— Не… — машинально, думая совсем о другом пробормотал Лев, — тут другое– бегство от одиночества. Снова и снова в сексуальную связь вступает, даже с незнакомыми, пытаясь хоть на время тепло почувствовать, погреться, как ты сказал. Избавиться от внутренней пустоты. Зависимость, проще говоря.

— Чё?

— Ну аддикция эта сексуальная… Зависимость… в смысле от секса. Ну как от самогона что ли…

— А–а. Это да. Она самая акция. Если не хлебнуть, то так худо бывает, что кажись, помрёшь прям тут.

Лев не слушал. Он торопливо доставал телефон.

— Сергей? Привет. Это Лев. Ну вот, ты говорил: «Звони», я и звоню. Да нормально всё, но помощь нужна. Ты теперь шишка. Не в службу, а в дружбу. Глянь по своим каналам, что есть на Гостемирову Светлану. Ага. Николаевну. Жду… Да, похоже на то. Не ржи. Ну, влюбился, с кем не бывает. Подстраховаться хочу. Ага. Спасибо. Так. Одна. Муж пропал три года назад? В Африке? А что его туда занесло? А-а, врач, под эгидой Красного креста. Да, блин, вот и командировка. Как она пережила-то. И малышка. Теперь понятно откуда травма. Спасибо. Что, ещё что-то? Паспорт получала странно? То есть? Так… Так… Ого. Запутанная история. Так и не узнали, как 16 –летняя девчонка, без родных и друзей оказалась в городе? И выдали? Странно. Ну ясно. Значит, замуж выскочила. Да знаю я, что умная. И что красивая, знаю. Да вот, как видишь, бывает. Спасибо. Слушай, ещё одно. Это уже по работе… Пожар был. В детском доме. В 90–91, да–да… именно скажи, что случилось. В двух словах. Для статьи мне. Так… Кладовщик спьяну…

— Да не пьющий был Сенька!

Лев предупреждающе вскинул руку. Михась что-то пробурчал и повернулся к мужикам.

— …Да. Да. Тут я… Слушаю. Сгорели? Нет… не нашли тел. Ага. Не искали даже. Одна девочка? Куда? Да, знаю больницу. Ну, если что, наведу справки. Какой —какой диагноз? Ага. Психотическое расстройство, ну, обычный после стресса, пережитой травмы. Понятно… Спасибо огромное. Не всё? Что? Исчезла? Из больницы? Через неделю? Искали и не нашли? Ого. Странно это. Да нет ничего. Просто работу пишу. Да аттестацию проходить надо. Вот и затеял что-то вроде исследования! Спасибо ещё раз! Будь здоров. Карабкайся ещё выше Ага. Выше гор могут быть только горы. Не-е. Не пропаду. Давай…

Итак, детский дом сгорел, дети исчезли. Осталась только одна девочка. Девочка, которая рассказывала про эльфов, Девочка, которую поместили после пережитого шока в специальное лечебное заведение. Девочка, которую никогда не выписывали, потому что через неделю она просто исчезла. Играла на площадке с другими детьми, убежала за укатившимся мячиком и не вернулась. Девочка, которая считала себя эльфийкой и очень ждала маму. Девочка по имени Света.

Вспомнились истории о суккубах. Вспомнилась Светлана. И её слова «Самое страшное в том, что в этом «вашем» мире с вами вынуждены жить и другие. И умирать. Потому что созданы они иначе, не так как вы» Что это она себя-то из круга исключила? «Вы» да «вашем». Неужели правильный диагноз девочке поставили, хоть и предварительный? «Острое преходящее психотическое расстройство». Лев знал, что именно с таким чаще всего попадают в больницу впервые. Так что могли шлёпнуть и для галочки. Ну, а вот если серьёзно, то серьёзно. Могут за этим скрываться и шизофренические психозы и кое-что похуже, если он правильно помнил клиническую психиатрию.

Может, и не защитная реакция вовсе весь облик Светланы, а наоборот как раз? Боевой раскрас. Хищница, вышедшая на охоту? Ведь первое впечатление такое было. Это потом он копаться стал в себе и в ней. О самопрезентации рассуждать. Спасти захотел. Да его самого, похоже, спасать впору. А то повторит судьбу Сеньки Губошлёпа.

— Михась, ты извини, что перебил. Так зачем директору пожар нужен был? — спрашивал Лев скорее для формальности. Во-первых, было уже не интересно, а во-вторых– понял.

Михась его догадку подтвердил.

— Так пропали ребятки-то. Не сберёг. Узнают– кому отвечать? Не кладовщику же. А так всё шито-крыто. Ну, пожар, ну посадили Сеньку, дали пять лет, через три вернулся… Виновный наказан. Отстраивать заново здание никто не будет, можно и распродать кое–что. Детей в город да в райцентр увезли, а дом прихватизировали по-быстрому.

— Да откуда ты это всё знаешь-то, чёрт возьми! — всё-таки не выдержал Лев.

— Э! Не поминай нечистого к ночи! Тебе ещё впотьмах возвращаться. А я знаю, поскольку там сторожем работал. Колхоз вон разогнали, работы не было, все и подались кто куда. Сторожить детишек-то всяко лучше, чем в городе в коптёрке какой-нить вшей кормить. Хоть и страшновато ночами окрест сопки-то бродить было, врать не буду. А Сенька Губошлёп, так тот свояк мой. Сеструха сильно по нему убивалась. Я как-то даже с ружьишьком на эту лешачиху ходил. Думал, бахну ей в брюхо, авось Сеньке и полегчает. В семью вернётся, а то пропадает сеструха, извелась вся…– Михась замолчал, а затем зло сплюнул.

— Ну и как? Не нашёл?

— А вот не твоего ума дело! — окрысился вдруг мужичонка, — хотишь, чтоб я сказал, что бабу грохнул? Нашёл дурака. Накося, выкуси — он сунул в окно заскорузлый кукиш, —, а ну, езжай отселева, пока вилами не помогли…

Лев пререкаться не стал. Поблагодарил и медленно двинул восвояси. Подумать было о чём. Страшно, но в голове неотступно крутилось, что психические расстройства и шизофрения в частности обуславливается генами. В такт головной боли то и дело огненными буквами в сознании вспыхивала фраза из пособия по клинической психиатрии: " …исследования говорят о высокой степени наследственной обусловленности заболевания» Вот и взялся помочь Виолетте. На душе было погано.