Сказка о спящей пышке

Всё началось с того, что я решила проспать сто лет. 

Когда все подружки посиделки устраивали, да от женихов отбивались, я, умная, легла в потайной комнате в глухой пещере и отключилась с мыслью о тои, что проснусь — а он тут как тут, мой суженый-ряженый, с букетом цветов и с серьёзными намерениями.

Советчица у меня была, знаете ли, с репутацией — сама Баба Яга. Она то мне и присоветовала: «Хочешь избавиться от девичьей тоски да найти жениха без хлопот? Ложись спать! Проснёшься — и всё у тебя сложится». Ну, я и поверила. Глупая, наивная. Теперь-то я понимаю, что старуха просто пошутить надо мной захотела, а может, и всерьёз считала, что её методы рабочие. В общем, легла я на резную дубовую кровать, подушку из пуха лебединого под щёку подложила, вздохнула о своей невесёлой девичьей доле — двадцать лет уж девке, а так никто и не сосватал! — и уснула.

Снились мне, признаться, совсем не суженые. Снились пироги с вишней, да бесконечные поля, по которым я брожу одна-одинёшенька в поисках хоть кого-нибудь. Весёлое занятие, ничего не скажешь…

В итоге проснулась я от того, что на меня свалился потолок. Нет, не потолок. Нечто гораздо более твёрдое, тяжёлое, дымом пахнущее, кровью и лесом, и при этом — живое.

Я лежала, не в силах пошевелиться, придавленная этим грузом, и пыталась понять, жива ли ещё. Сердце колотилось где-то в горле, в ушах звенело, а по щеке что-то тёплое и липкое текло. И тут до меня дошло… На мне лежит мужчина.

Первая мысль была глупой: «Баба Яга, конечно, советчица, но чтоб так сразу...» Я зажмурилась, потом снова открыла глаза, надеясь, что это дикий сон. Но нет. Тяжесть никуда не делась. А потом я почувствовала на своих губах — его губы. Тёплые, чуть шершавые, с привкусом железа и чего-то дикого, горького как полынь.

Мы лежали нос к носу, он был без сознания, а я — в полном оцепенении. Так вот она как, судьба-злодейка работает…

Я лежала и разглядывала то, что могла разглядеть в полумраке. Тёмные, длинные волосы, которые пахли дымом и хвоей. Скуластое, с резкими чертами лицо, только больно уж бледное. Длинные тёмные ресницы. Хорош. Очень даже ничего. Но весь в крови. И на мне. Непорядок.

— Эй, — хрипло прошептала я, пытаясь сглотнуть ком в горле. — Эй, ты! Ты кто такой?

Ответом был лишь тяжёлый, прерывистый выдох. Его дыхание обжигало мою кожу. Он был ранен, и серьёзно. Постель уже стала липкой и тёплой. Меня охватила паника. Что делать? Лежать и ждать, пока он испустит дух прямо на мне? Или попытаться вылезти из-под этого богатырского тела?

Я собралась с духом и попробовала пошевелиться, подтолкнуть его плечо. Результат был никаким. Он был как каменная глыба.

— Слушай, — снова заговорила я, уже настойчивее. — Так нельзя. Ты меня сейчас в лепёшку превратишь. Да и сам, я смотрю, не в лучшей форме. Давай как-нибудь договоримся.

В ответ он лишь глухо застонал, и его тело на мгновение обмякло, стало ещё тяжелее. Ёлки-палки! Ладно. Видно, судьба мне не только жениха в готовом виде преподносит, но и испытание на сообразительность устраивает.

С огромным трудом, используя все силы, которые у меня остались после столетнего лежания, я смогла просунуть руку между нашими телами и упереться ладонью в его грудь. Она была мокрой от крови, а под тонкой тканью рубахи я чувствовала жар, исходящий от него. Я толкнула изо всех сил. Сначала ничего, а потом он с тихим стоном завалился на бок, освобождая меня. Я чуть не заплакала от облегчения, выдернула из-под него ногу, которая уже затекла, и отползла на край кровати.

Теперь, когда он лежал на спине, я могла разглядеть его получше. Высокий, плечистый, одетый в дорогую, но изодранную в клочья одежду, похожую на одежду княжеского дружинника. Из-под разорванной на груди рубахи виднелась глубокая рана. Руки, большие, с длинными пальцами и сбитыми костяшками, были исцарапаны. Да его же всего избили, бедолагу!

Вся моя предыдущая досада куда-то испарилась, сменившись чисто хозяйственной тревогой. Нельзя же человека так оставлять! Умрёт у меня в спальне, потом не вынести. Да и совесть не позволит.

С трудом встала с кровати. Ноги дрожали и плохо слушались, будто ватными стали. Сто лет не ходила, чего уж тут. Добралась до стоявшего в углу ларя, где когда-то хранила свои нехитрые пожитки. Слава всем богам, заветный узелок с чистыми тряпицами да сушёными травами лежал на месте, будто вчера его туда положила. Взяла также кувшин с водой, что стоял на полу — вода за столетие, конечно, испортилась, но я её всё равно для ран собиралась использовать, а не пить.

Вернулась к ложу и опустилась на колени рядом. Теперь, при свете, что пробивался сквозь щели в каменной стене, он казался ещё более... внушительным. И опасным. Лицо, даже в беспамятстве, хранило отпечаток суровой решимости. Брови тёмные, губы плотно сжаты. Красивый. Жутко красивый. И оттого ещё более чужой.

— Ну, — сказала я, смачивая тряпицу в воде. — Дорогой мой нежданный гость, сейчас будет больно. Но терпеть надо. Я, конечно, не лекарь, но кое-что в целебных травах понимаю.

Я начала осторожно промывать рану на его груди. Он вздрогнул, даже без сознания, и из его горла вырвался низкий, хриплый звук. Я продолжала, приговаривая что-то успокаивающее, будто пугливому жеребёнку.

— Ничего, ничего... Сейчас всё будет хорошо. Вот я тебя почищу, перевяжу, и ты как новенький станешь. Жить будешь. А то я сто лет проспала ради тебя, представляешь? Сто лет! А проснуться, чтобы на мёртвого жениха смотреть — это уж слишком даже для моей незадачливой судьбы.

Он не отвечал, разумеется. Я вымыла кровь, посыпала рану растёртыми листьями подорожника и тысячелистника, которые заботливо заготовила в прошлой жизни, и принялась отрывать полосу от чистой простыни для повязки. Работала я сосредоточенно, не думая о том кто он и откуда взялся. Это был просто раненый, которому нужна была помощь.

И вот, когда я уже почти закончила с повязкой, его веки дрогнули. Длинные ресницы поднялись, и я увидела его глаза. Они были цвета золота. Яркие, горящие, как у хищной птицы. Он смотрел на меня, не понимая, где он и кто я.

Потом взгляд его прояснился. В нём вспыхнула паника, ярость и боль. Он попытался резко сесть, но я удержала его за плечо.

— Лежи! — скомандовала я строго. — Куда ты собрался в таком-то виде?

Он отшатнулся от моего прикосновения, будто оно жгло его, и откинулся на подушки, лицо его исказила гримаса боли.

— Кто ты? — просипел он, и голос был низким, хриплым, как скрежет камня о камень. — Где я?

— Я  Груня, — ответила я, складывая оставшиеся тряпицы. — А ты в моей спальне. И судя по тому, что ты здесь очутился, ты — мой желанный суженый. Приятно познакомиться. А тебя как звать-величать, богатырь?

Дорогие читатели! 💞

Вы когда-нибудь задумывались, что в сказках не хватает девушек с пышными формами и отменным аппетитом? Я — да! Так и родилась идея для цикла ретеллингов, где главные героини — милые, умные и очаровательные пышки, которые сами творят свою судьбу.

На историческую и мифологическую достоверность не претендую — только на ваши улыбки, искренние эмоции и веру в простое волшебство.

Надеюсь, вам будет здесь уютно! 💞

Золотые глаза, полые дикой боли и непонимания, сверлили меня насквозь. Казалось, он не столько видел меня, сколько пытался прожечь взглядом дыру в реальности, в которую попал. Его дыхание, всё ещё прерывистое и хриплое, было единственным звуком в наступившей тишине, если не считать бешеного стука моего собственного сердца. Я сидела на корточках рядом с кроватью, не решаясь пошевелиться, словно передо мной был не раненый мужчина, а загнанный волк, готовый в любой момент рвануться в атаку из последних сил.

— Кто ты? — повторил он, и в его голосе послышались ледянные нотки, заставившие меня внутренне съёжиться. — Где я? И что тебе от меня нужно?

— Я же сказала, меня зовут Груня, — попробовала я ответить как можно спокойнее, хотя внутри всё дрожало. — А это моя опочивальня. Вернее, комната, где я… ну, спала. Долго спала. А ты так внезапно свалился на меня, будто гром среди ясного неба, да ещё и весь израненный. Я тебя перевязала как могла…

Он медленно, с видимым усилием, перевёл взгляд на свою грудь, на свежую повязку, из-под которой всё равно проступали пятна крови, потом окинул взглядом саму комнату — каменные стены, резную кровать, запылённые своды. Его лицо, бледное и напряжённое, выдавало интенсивную умственную работу. Видно было, что он пытается собрать в кучу обрывки памяти и понять, что здесь происходит.

— Надо… надо идти, — вдруг выдохнул он, упираясь локтями в ложе и пытаясь приподняться. Мышцы на его руках напряглись, как канаты, лицо исказила гримаса нечеловеческого усилия. — Не могу я здесь оставаться…

— Да куда ты?! — вскрикнула я, в панике вскакивая. — Тебе же сейчас совсем плохо станет, опять чувств лишишься! Лежи!

Но он уже почти сидел, свесив ноги с кровати. Казалось, его вот-вот вырвет от боли, но какая-то неведомая сила воли заставляла его двигаться. Он сделал попытку встать на ноги, шатнулся и тут же рухнул бы обратно, если бы я не подскочила и не подставила своё плечо. Он был невероятно тяжёлым, и от его тела исходил жар, будто из печки.

— Отстань девка! — рявкнул он, пытаясь оттолкнуть меня, но его движение было слабым и неуверенным. — Не трогай меня! Ты не понимаешь… они могут найти… меня… и тебя…

— Кто «они»? — не унималась я, изо всех сил удерживая его. Он почти всей своей массой навалился на меня, и я с трудом удерживала равновесие. — Никто тут нас не найдёт, это место потайное! Я сама его еле отыскала сто лет назад! Успокойся, дай ранам затянуться хоть немного!

— Нет времени, — просипел он, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на отчаяние. — Нельзя… нельзя останавливаться…

Он снова попытался оттолкнуть меня, на этот раз более резко, и сделал шаг в сторону от кровати. Я, не желая его отпускать, инстинктивно вцепилась ему в руку. Мои пальцы крепко обхватили запястье, горячее и влажное от пота.

И в тот же миг случилось диво-дивное, чудо-чудное.

Моё левое плечо пронзила острая, жгучая боль, будто кто-то приложил к коже раскалённый уголёк. Я вскрикнула и отпустила его руку, отскакивая назад. Из глаз у меня брызнули слёзы. Он тоже замер на месте, схватившись за грудь прямо поверх раны, и издал короткий, подавленный стон. Выражение боли на его лице сменилось шоком, а затем — чистым, неподдельным ужасом.

— Что… что это было? — выдохнула я, зажимая ладонью плечо. Сквозь ткань моего платья я чувствовала неестественный жар.

Он не отвечал. Он смотрел на меня с таким леденящим душу ужасом, что мне стало по-настоящему страшно. Медленно, почти не веря себе, я сдернула с плеча ткань платья и посмотрела на кожу.

Там, где ещё минуту назад ничего не было, теперь красовалось яркое, алое пятно. Оно расплывалось и пульсировало, как живое, постепенно принимая чёткую, удивительно красивую форму. Это был цветок. Папоротник. Тот самый, мифический, что цветёт, говорят, только в ночь на Иван Купала. Он горел на моей коже, как уголёк, но боль уже утихла, сменившись странным, согревающим изнутри теплом.

Я подняла глаза на незнакомца. Он стоял, не двигаясь, его золотые глаза были прикованы к моему плечу. В них читалось отчаяние, ярость и… понимание. Он знал, что это, знал что только что произошло.

И тут до меня тоже всё дошло. Все бабушкины сказки, все присказки о суженых-ряженых, о метках судьбы, что проявляются на коже, когда встречаешь свою вторую половинку.

Баба Яга не обманула. Совсем не обманула. Странный способ, конечно мужа найти, но сработало!

Чувство шока и страха мгновенно улетучилось, уступив место нахлынувшей, почти истеричной радости. Всё обрело смысл! Мой столетний сон, его неожиданное появление, даже его упрямство и раны — всё это было частью одного большого, хоть и немного кривого, плана судьбы.

— Вот! — воскликнула я, и мой голос прозвучал громко и звонко, нарушая гнетущую тишину пещеры. Я ткнула пальцем в своё пылающее плечо, а потом указала на него. — Видал? Видал?! Знаки свыше не обманывают! Это же она! Метка судьбы! Цветок папоротника! Мне бабушка в детстве рассказывала!

Он продолжал молчать, смотря на меня с таким выражением, будто я только что объявила о конце света.

— Я — твоя суженая, Груня! — провозгласила я, подступая к нему. Боль в плече окончательно прошла, сменившись приятным, щекочущим нервы теплом. — Понимаешь? Суженая! А ты, значит, мой суженый! Ну, как тебя там? Как звать-то величать, мой невесть откуда взявшийся жених?

Он сглотнул, и его лицо исказилось. Казалось, ему физически больно произносить говорить.

— Светозар.

— Светозар! — с восторгом, с придыханием повторила я. Имя было красивым, звучным, под стать его внешности. — Ну, вот и прекрасно! Знакомы будеи. Теперь ложись обратно, Светозар, тебе нужно отдыхать и поправляться. Скоро свадьба!

Это словно вывело его из ступора. Он отшатнулся от меня, будто я предложила ему не лечь в кровать, а прыгнуть в костёр.

— Нет, — прохрипел он. — Нет, нет, нет. Ты ничего не понимаешь. Это ошибка. Какая-то чудовищная ошибка.

— Какая ещё ошибка? — упёрлась я руками в бока. Радость понемногу начала сменяться раздражением. Мужик тяжёлый не только телом, но и, видимо, головой. — Цветок папоротника на плече — это разве ошибка? Это ж яснее ясного!

— Это не цветок, это проклятие! — взорвался он, и в его голосе впервые прозвучала настоящая, неподдельная сила. — И я не могу быть твоим суженым! У меня нет времени на эту… эту ерунду!

— Ерунду? — взвизгнула я. — Ты мою судьбу, дарованную свыше, ерундой называешь? Да я сто лет проспала! Сто лет, Светозар! Не для того я столько спала, чтобы мой «суженый» тут же от меня отказывался!

— А я не для того выживал, чтобы… — он замолчал, сжав кулаки. Боль, ярость и отчаяние боролись в его глазах. — Слушай, девица, Груня… Ты хорошая девица, ладная. Кровь с молоком. Видно, что рукодельница, раз меня так славно перевязала. Но я… я не тот, кого тебе нужно. Поверь.

— А кто ты такой, чтобы решать, кто мне нужен, а кто нет? — уже всерьёз рассердилась я. — Судьба решила! Прими как есть!

— Нет! — он снова сделал шаг, на этот раз к выходу из комнаты, явно игнорируя боль в ранах. — Я ухожу. Забудь обо мне. И об этой метке. Она… оно само как-нибудь пройдёт, рассосётся...

Он сделал ещё шаг, потом другой. Я стояла и смотрела, как он уходит, и чувствовала, как внутри у меня всё закипает. Ну не может же он просто так взять и уйти! Не может! Судьба не позволит!

И судьба, надо сказать, вступила в свои права почти мгновенно. Он сделал четвёртый, пятый шаг, ещё… и вдруг его тело скрутило от такой мучительной боли, что он рухнул на колени, издав сдавленный, животный вопль. Он схватился за голову, его всего затрясло. Я ахнула и бросилась к нему.

— Я же говорила! Говорила же! — присела я рядом, пытаясь его поддержать. Он был напряжён, как струна, и мелко дрожал. — Нельзя тебе от меня уходить. Судьба нас связала!

— Прекрасно, — прошипел он сквозь стиснутые зубы, не глядя на меня. — Просто замечательно. Привязан, как пёс на цепи.

Это сравнение меня задело до глубины души.

— Чего это пёс-то сразу?! — огрызнулась я. — Мне тоже не сладко! Мечтала о женихе, а получила… получила упрямого осла, который только и мычит «нет»!

Он медленно, с нечеловеческим усилием поднял голову. Золотые глаза, помутневшие от боли, снова встретились с моими.

— Ты не понимаешь, во что ввязалась, — сказал он тихо, но с такой непоколебимой уверенностью, что у меня по спине пробежали мурашки. — Со мной рядом — смерть. Прям по пятам идёт за мной. Меня ищут не какие-нибудь разбойники, Груня. Меня ищут мои же братья. И они не пощадят ни меня, ни того, кто окажется рядом.

Братья? Я на мгновение опешила. Картина, нарисованная им, была мрачной и, что уж тут скрывать, пугающей. Но отступать было поздно. На моём плече красовалось доказательство нашей общей участи.

— Ну и что? — выдохнула я, пытаясь звучать увереннее, чем чувствовала себя на самом деле. — Раз уж судьба нас свела, значит, справимся. Вместе. А теперь, раз уж ты никуда уйти не можешь, давай-ка вернёмся к кровати. Ты истекаешь кровью, а я тебя опять подлатаю.

Он смотрел на меня с немым изумлением, словно видел впервые. Видимо, он ожидал, что я испугаюсь, заплачу или, на худой конец, побегу прочь. А я… а я уже приняла решение. Столетний сон научил меня одному — если уж судьба подкидывает тебе что-то, будь то приятный сюрприз или раненый ворчун с проблемами, надо принимать это как есть и действовать по обстоятельствам. А обстоятельства сейчас диктовали, что мой суженый — упрямый болван, которого нужно вернуть в постель и выходить, чтобы он был жив-здоров и в конечном счёте согласился на свадьбу.

С огромным трудом, ворча и покряхтывая, мы добрались обратно до кровати. Он рухнул на подушки, изнемождённый и побелевший, а я стояла над ним, чувствуя, как по спине струится пот, а на плече по-прежнему тепло пылает цветок папоротника. И хоть Светозар и считал это проклятием, для меня он был самым долгожданным чудом. Пусть и с весьма неприятным характером.