Сказки бедовой ведьмы

— Это что? — спрашиваю.

— Тыква.

— А была?

— Бэха.

Мужик чешет затылок, смотрит на забор, на тыкву у ворот. Справная такая тыковка. Тонну, думаю, вытянет.

— И как так вышло? — вопрос вопросов.

— Ну... Взяли с рук, оформили как положено, неделю покатались, а она... вот.

— М-да.

Вроде человек немолодой, седины полно, дом вон солидный, и так попасть...

— От меня вы что хотите?

— Так это... обратно в бэху. Вы же ведьма, — полувопросительно так.

— Есть слегка, — признаю. — Но ведьма — не фея. Карета в тыкву — это их, фейские, проделки. Продавец что говорит?

— Так нету его.

— Ищите.

— Пробовали. Как сквозь землю провалился.

— Что ж, бывает.

— В смысле? — мужик аж рот открыл.

— В буквальном! — взрываюсь я. — Такие из-под земли выходят и туда же возвращаются. Смотреть надо, у кого берёте!

Это я сгоряча, конечно. Тут без опыта не усмотришь, сама только недавно разбираться начала. И то самую малость — больше прикидываюсь.

У мужика — челюсть вниз.

— Так что же теперь делать?

Рядом жена, сын — здоровый парень. И все на меня глазами хлопают.

— Не знаю!

Я им что — справочная? Или Пушкин?

— В огороде посадите. Телевидение позовите, газеты. Туристов приглашайте. Может, хоть часть денег отобьёте. Жутябрь как раз на носу.

— Чего-о?

— Праздник такой. С тыквами. Хэллоуин. Самайн. Жутябрь, по-нашему. Ладно, мне пора. За выезд и консультацию — три тысячи.

— Чего-о?

— Того-о! Не хотите платить, сами её в огород закатывайте. Или пусть тут, на виду, стоит.

— Так вы её в огород можете?

Сразу тон сбавил.

— Могу. Только ворота откройте.

Тянусь к тыкве по земле и понимаю: смотрит она на меня. Глаз нет, а смотрит, всеми фибрами чую, и туда, за забор, не хочет. А хочет со мной.

«Надо, милая, — говорю мысленно. — Там твой хозяин. Он за тебя деньги отдал».

Она поднимается, нехотя, со вздохом, и катом-покатом — в ворота... А я на велосипед и отчаливаю.

Велосипед у меня дрянной, по правде сказать. Но какая ведьма, такой и транспорт. Пробовала из него ступу сварганить или метлу. Не вышло, только руль стало вести, и цепь всё время слетает.

На этот раз, правда, обошлось — доехала без проблем.

Через день тот, с тыквой, звонит мне. С ходу начинает орать, и в этом оре чаще всего повторяется слово «Жрёт».

— Кто жрёт? Что? Объясни толком.

— Тыква твоя жрёт всё подряд!

— Не моя, а твоя, — успеваю вставить.

А он:

— Две теплицы сожрала! Яблоню! Сливу! Грядки картофельные... За сарай принялась!

— А я при чём?

— Убери её!

— Куда?

— Да куда угодно! Хоть к чёрту лысому!

Это он зря. Чёрта лучше не поминать. Тем более лысого. Лысые — самые зловредные.

— То есть ты от неё отказываешься? — уточняю.

Отвечает положительно, хоть и непечатно.

— Хорошо, — говорю. — Через часик-полтора буду.

— Сейчас!

— «Сейчас» я на велосипеде не доеду.

— Так за тобой Сенька подскочит на крузаке.

Ну и ладушки.

Сенька — метеор. Объявился через двенадцать минут.

С ходу мне:

— Давай, ведьма! Шевели копытами!

И ещё всякое негалантное себе под нос.

А я что? Я не спорю.

Сели. Поехали.

— Ваш «Лэнд-Крузер», — интересуюсь, — в баклажан не думает превратиться? Или в дыню там.

Сенька глаза выпучил и руль стиснул.

— Чего?

Опять двадцать пять.

— Что ж у вас в деревне других слов не знают? Всё «чего» да «чего»!

В общем, до меня он двенадцать минут ехал, назад долетел за семь.

Подъезжаем. Смотрю: правда, жрёт. К дому уже подбирается, сама как дом.

Хозяин стоит трясётся, в руках огнетушитель, всё пеной залито, а тыкве хоть бы хны. Рядом сын с дробовиком. И соседка:

— Жечь её надо, жечь!

Там вся улица собралась. Стоят, любуются, лясы точат.

Жена хозяина:

— Я тебе дам — жечь! По миру нас пустить хочешь?

Чую, тыква вразнос пошла. Не желает она тут. Не та аура у места, и люди не те.

Я ей:

«Что, милая, пойдёшь ко мне жить?»

Она даже жрать перестала от радости. Но ненадолго.

Я мужику говорю:

— Остановить её не могу. Могу себе забрать. Отдашь?

— Да забирай!

— Пиши расписку.

— Какую, к лешему, расписку? Забирай, не тяни!

Вот, ещё лешего приплёл. А лес, между прочем, рядом.

— Нет уж, друг, — говорю ему, — сперва расписка. А то знаю я вас.

Жена в дом за ручкой и бумагой — фьють! И снова тут как здесь.

До чего народ быстрый — загляденье. Я вот моргнуть не успела.

И расписку мигом состряпали.

Мол, в здравом уме и твёрдой памяти передаю в полное владение… Марка, модель, регистрационный знак...

— Про отказ от претензий добавь. Любых. И свидетели пусть распишутся.

Улица враз опустела. Но несколько смельчаков нашлось.

Я — расписку в карман.

«Пойдём, милая».

Тыква подмяла забор и за мной вразвалку, как утка.

Двинулись пешком. К обеду, думаю, доползём.

Слышу, за спиной: чпок, чпок, чпок. Оглядываюсь: тыква в три раза меньше стала, а за ней — целый выводок тыквят. Двенадцать штук. С мамой-тыквой — чёртова дюжина.

Вон оно, значит, что: в тягости она была, потому и ела как не себя. А в детишек.

Догоняет меня, тормозит лихо, с визгом покрышек. В боку — дверца, не пойми откуда взялась, внутри — кожаный салон.

Ну, ок. Назвалась ведьмой, полезай в тыкву.

Так домой и прибыли — кортежем.

Тыква за ограду скок, ни одной жёрдочки не снесла. Села в огород, и маленькие вокруг неё кружком. Как тут и росли.

Хорошее начало жутября!

...Что-то дальше будет?

Шалость удалась.
_____________________________
Автор шалит — а Мила расхлёбывай!

Пятью с половиной месяцами раньше

Как, спросите, я в это дело вляпалась? А так. Наняли меня. По объявлению. «Требуется хранитель в музей деревенской старины». Не ведьма, само собой, ведьму так открыто на работу не зовут. Да я бы и сама не пошла.

Но там ещё приписочка: «Жильё предоставляется. Через год — оформление в собственность». Я и повелась. Свой дом какой-никакой — всё недвижимость. До города сорок минут на автобусе. А что ведьмой обзывать станут... Да хоть горшком — если за среднюю по региону!

У деревни, кстати, тоже прозванье то ещё — Лиха-Беда. Асфальта нет, газа нет, водопровода нет и в проекте. Населена… Но об этом позже.

Так вот.

Приехала, захожу.

Всё по фэншую. Печь на пол-избы, сундуки, лавки, прялки, горшки, чугунки, ухваты, тканьё, утюг паровой. Не то чтобы прям музейного уровня, как я его понимаю… Так и изба вам не Эрмитаж.

Плохо, что удобства во дворе. Я человек городской, для меня тёплый туалет — первое дело. Зато ванна в доме. Большая, медная. Блестит — словно каска пожарного.

Вот так деревенская старина!

К ней бы ещё воды горячей...

Ночью сон приснился. Вроде как слышится что-то. Гляжу: зеркальце на столе елозит-гудит — как телефон с вибрацией. Оправа простая, с ручкой. Точь-в-точь щётка для волос, только вместо зубьев — стекло. Я его трогаю — оно загорается, как экран у телефона.

И на экране, тьфу ты, в зеркале — я.

Но не я.

Некто — с моим лицом.

Сияет, как та ванна. Хоть я сама улыбаться и не думаю.

— Хэлло, новая хозяйка! Привет, значит.

Не удивляюсь. Мы ж во сне.

— Ты кто? — говорю.

— Сказка-подсказка! Эу Куклос Пайдея.

Ни черта не понимаю, но жду, что дальше.

— «Энциклопедия» — слово знаешь? От древнегреческого «куклос», «циклус» то есть — «круг». «Пайдея»… ну, «педия»! — «обучение». «Эукуклос пайдея» — «обучение в полном круге». По-нынешнему — интерактивный туториал. Так-то!

Но я уже за «куклус» зацепилась.

— Кукла, — говорю. — Так буду тебя звать.

Она, обиженно:

— Эукуклос Пайдея!

Я:

— Кукла!

Так полчаса спорили, пока она не сдалась. А что бы во сне не спорить? На то и сон.

— И чему ты, Кукла, меня учить будешь? — спрашиваю.

Она:

— Как тут со всем управляться. Как ведьмой быть.

— Так я что, ведьма?

— Ага!

Тут я проснулась. Умылась, перекусила тем, что из дома привезла. Смотрю, на полке зеркальце. То самое. Рама потёртая, в щербинах, амальгама по краям облупилась.

Я тапнула два раза по экрану. Тьфу ты, по стеклу.

Оп-па, проснулось! Надо же.

Луп-луп глазёнками и бодро так, во всю глотку:

— Что, новая хозяйка, надо?

Я чуть эту невидаль из рук не выронила.

— Эй, я всё ещё сплю?

Бывает, человеку снится, что он проснулся, а на самом деле нет.

Зеркало мне:

— Не-а!

И улыбка во всю пасть.

Я переварила.

— Слушай, ты рожу сменить можешь? Неприятно глядеть на себя в идиотском виде.

— Не могу, — говорит. — Я ж зеркало, моя забота малая — отражать.

В смысле неча пенять — на себя посмотри? Ладно. Запомним.

— И ты будешь учить меня ведьмой быть?

— Ага!

— Ну, учи.

У зеркала из глазок разом смысл ушёл:

— Конкретизируйте запрос.

Я так и этак — всё одно:

— Конкретизируйте…

Оглянулась на сумку с припасами. Макароны, крупы, бутылка масла, печенье на перекус. А в доме ни плиты, ни чайника. Одна печь.

— Как тут еду готовить? Есть, может, скатерть-самобранка или ещё что?

— Волшебный горшочек! Слева в углу, вторая полка снизу.

Нашла, осмотрела. Ничего так посудина. Литра на два. Чернолощёная керамика, то есть обожжённая в коптящем пламени. Да, я в теме. Училась всё же кой-чему.

— И что он варит?

— По умолчанию, овсянку. А так — что насыплешь.

— Мыть потом надо?

— Не-а. Скатерть-самобранка тоже есть, но это для продвинутого уровня. А горшочек вот для чайников.

— Сама ты чайник!

— Не-а. Я Сказка-подсказка-эукуклос-пайдея-интерактивный-туториал!

— Кукла! — припечатала я.

Горшочек на стол поставила.

— Вари!

Из него сразу дымком потянуло. Молодец! В две минуты управился.

Добавила мёда, орехов, кураги из здешних закромов. И поняла: живём…

Учусь дальше. Кукла мне подсказки даёт:

— Веник включай командой «Мети, мети, выметай, пыль в дом не пускай».

— Чтоб умыться, дёрни кран рукомойника и скажи «Кара-Барас»*. Сразу будет и вода тёплая, и мыло душистое, и полотенце пушистое, свежее. А целиком помыться захочешь, Кара-Барас — три раза, и в ванну полезай.

Сработало как по нотам. Вода из сливного отверстия поднялась — чистая, в меру горячая, в него же потом и ушла, а ванна стоит сверкает.

Жаль, с туалетом не так. И воду для всех нужд, кроме гигиенических, надо из колодца доставать. Благо он свой, во дворе.

Ну и ладно пока. Май месяц, впереди лето.

И ещё одному заклинанию Кукла меня выучила, универсальному: «По ведьмину веленью, по бабкину хотенью».

Это, видно, в том смысле, что ведьма всегда бабка. Как в деревнях говорят, если что болит: «Сходи к бабке, пусть зашепчет». А бабке, может, лет сорок всего. Традиция.

Этим «веленьем-хотеньем» я велосипед худо-бедно в порядок привела. «Салют» без рамы, пещерных ещё времён. Он в сарае был. Ржавый, колёса спущены, руль погнут. Но я пять раз заклинанием прошлась, там оттёрла, тут отполировала — стало можно ездить.

И вообще — лепота. Сиди себе, храни старину с наследием.

Интернет, правда, только ночами ловит. Почему — не знаю.

Ну и Кара-Барас с ним. Днём других занятий полно. Надо вверенное богатство изучать. Огород, опять же. Я в сельском хозяйстве ни в зуб клешнёй. Но жалко, если зарастёт. И свежие овощи к столу — дело доброе.

Меня прям азарт обуял. Интересно же! Будто в сказку попала.

Но долго это счастье продолжаться не могло…

_________________

 *«Заклинание», которое использовал знаменитый Мойдодыр в одноимённой сказке Чуковского.

Музей стоял на отшибе, так что с местными я долго пересечений не имела. Но как-то утром обнаружился за оградой мужичок.

Никак первый посетитель? С почином тебя, Мила.

Стоит, плюгавый, с залысиной, кепочку в руках мнёт. Храбрости набирается.

Потом как гаркнет:

— Здорово, новая ведьма!

Будто в лесу, честное слово.

Нет, так-то я согласилась уже, что ведьма. Вроде бы. Но из уст чужого человека звучит неприятно. Обидно, прямо скажем, звучит.

Гляжу на гостя без радости — он аж попятился. Мотаю на ус. Боятся, значит, уважают? Но не грублю, отвечаю по канону. Как там?..

— Здорово, коли не шутишь.

Вот!

И жду, что скажет.

Это ж он ко мне пришёл. Не я к нему.

Ага, решился.

— Тут такое дело, — мямлит. — Помощь твоя нужна. Сверхъестественная.

— В смысле?

— Да вот... Пойдём покажу.

Мужичок вроде нестрашный, на маньяка не похож.

Я в дом заскочила, Куклу в карман сунула, и пошли мы с ним в обход деревни.

На другом её конце — башня силосная.Из дерева. По всему, старинная — доски седые, в боках дыры, кругом всё заросло.

— Сёмка мой, — говорит мужичок, — на крышу влез, а слезть не может. Сними его, а? Я туда соваться боюсь. Сама видишь, всё сгнило, того гляди, рухнет.

Заглянула я внутрь: от лестницы один остов, из провалов в полу лопухи торчат.

Голову задрала, прищурилась. Думала, Сёмка — это сын. А на крыше — собака! То-то мужичок не слишком переживает.

— Как он туда забрался? — спрашиваю.

— А фиг его знает. Сидит, балбес, воет, как волк на луну.

Тут пёс башку запрокинул и выдал трель, да с переливами. Слушайте, люди добрые, как Сёмка умеет!

— Эй, — говорю, — слезай. Кис-кис!

Как собак подзывают, хоть убей — не помню.

А в ответ:

— У-у-у!

Я — хозяину:

— В сторонку отойди, а то колдовством зацепит. Я ведьма ещё молодая, неопытная, могу силу не удержать.

И ведь поверил — попятился. Чудеса!

Встала я к башне передом, к деревне — наоборот, Куклу достала и шёпотом:

— Как мне собаку снять?

Молчит.

Постучала по стеклу — ноль реакции.

Ещё постучала — тишина.

Сломалась, что ли?

Эх! Надо домой идти. Там, за сараем, лестница длинная есть. Лучше б, конечно, автовышка, да где её взять?

Что лестницы тут не хватит, стараюсь не думать.

Сёмкин хозяин мне:

— Ты куда?

— За колдовским инструментом.

Всё ему доложи.

— Ты это… через деревню не ходи, а то народ забоится. Кругом давай.

Вот те раз. Боятся, но не уважают? Ну, кругом так кругом.

Можно вообще с концами уйти. Небось второй раз звать не побегут. Только собаку жалко.

Зашла домой, на всякий случай по экрану ещё раз тап-тап. А он возьми и включись:

— Что, хозяйка, надо?

— Тебя, — говорю, — надо. У нас тут форс-мажор, а ты в отгуле! Кто так делает?

Тут Кукла отчудила. Было моё лицо, только малость с придурью, стала восточная дива — глазищи огнём горят, кудри как смоль, нос клювом:

— Моя так не делай! Моя делай не так! А вот так… Не тужу, тебе служу, в оба гляжу, дом сторожу, с места не схожу!

В общем, с зеркального на русский: Кукла работает сугубо на ведьминой земле, а в текущий момент моя земля — это дом. И огород чуть-чуть, не весь даже. Выносить Куклу за пределы смысла нет. Там она стекляшка в деревяшке, и ноль ведьмовства.

— Значит, не сходя с места подскажи: как спасти собаку?

Она вновь личину сменила — и:

— Мало данных.

Да раз-два-три чат джи-пи-ти!

— Какие тебе данные? Собака. Рыжая. Ушастая. На спаниеля похожа. Или ретривера. Могу телефоном её сфотографировать.

— Не годится. Нужны подробности происшествия.

— Где я их возьму — подробности?! Хозяин ничего не знает. А собаку, как ты понимаешь, я расспросить не могу... Слу-ушай! А это идея. Может, есть заклинание, чтобы язык зверей понимать?

— Есть.

Но по тону ясно: не про мою честь.

— Что, уровнем не вышла?

Молчит. Потом:

— Монокль есть ещё. С хронометром. В монокле — стекло горного хрусталя. Из кладовых самой Медной горы Хозяйки. А хронометр мастер один по указке её собрал.

— Данила который?

— Кузьма.

— Что за Кузьма?

— Не знаю «что за». Знаю: Кузьма.

Шутница.

— И что мне с этой шайтан-машинкой делать?

— Да ничего. Берёшь. Наводишь. Строго на объект, по сторонам не зыркаешь, а то кукушечка поедет. Жмёшь на кнопку. И видишь незримое, слышишь неслышное. Пока стрелка круг не обежит — то есть ровно минуту. Работает раз в двадцать четыре часа. У тебя одна попытка.

Монокль с хронометром в шкатулке лежат, платочком обёрнуты. Шкатулка — в мешке, мешок — в сундуке…

— Осторожней там. Это ж экспонат. Раритет! В опись внесён. Второго такого на свете нету!

Что ж. Беру шайтан-машинку в платочке. Со всем почтением, не дыша. Беру из холодильника каральку колбасы. Хронометры всякие с моноклями — это хорошо, но непонятно. А колбаса — средство верное.

Холодильник, кстати, в доме старый, но крутой: ЗИЛ, выше меня ростом. И главное, работает! Ревёт только как носорог.

Вывожу велосипед и — вокруг деревни.

Вижу, у башни народ. Зрители. В сторонке стоят, не лезут.

Достаю шайтан-машинку: монокль как монокль, в стальной оправе, хронометр как хронометр, старинный. Между ними цепочка.

Навожусь на цель. Жму на кнопку. Слышу: тик-тик-тик, стрелка побежала. Я глазом за ней повела и — ох! Небо и земля — всё смешалось. Кружится, летит вверх тормашками. Тени, вспышки, фигуры какие-то — конец света!

Зажмурилась. Открываю глаза: мир на месте, пёс на крыше. Морда довольная. Рот разевает, но вместо воя слышится:

— А мне летать... А мне летать... Стрекоз гонять… Синиц пугать… Ворон считать… опять, опять... охота!

Крылышки у него на спине прозрачные. И он ими этак себе помахивает.

— Давай вниз! — кричу. — Тоже мне, Семаргл выискался. Продукт славянской мифологии.

— Не хочу, — отвечает.

Вот так вот прямо, конкретно, человеческим голосом. И улыбается.

— А колбасы хочешь?

Жалко, конечно, я бы её неделю ела.

Достаю, распаковываю — запах пошёл такой, что сил нет. Я ведь без завтрака ещё.

Деревенские за спиной, и те слюну глотают… Вот что значит слышать неслышное.

Тут стрелка бег свой кончила, и всё, финита спектаклю. Крыльев я больше не вижу, речей собачьих не слышу, чужих глотательных движений не ощущаю.

Что делать?

Стою, колбасой сигналю.

Сюда, геликоптер блохастый, на посадку! Тоже небось с утра кусочка во рту не было… Чего именно кусочка? А чем тут собак кормят. Кашей, может? Перловой. Или щами?

Ага, проняло. Встаёт, голубчик. Шаг делает, другой. И рисуется мне, как он крылышками, с ленцой так — бяк, бяк... Вроде неуклюже, но спикировал аккурат на мою каральку.

Он колбасу зубами — клац. Я его за ошейник — цап. И к земле притянула. Всё, не вырвешься.

— Вот это да! — слышу.

Я бы, по правде, от аплодисментов не отказалась. Заслужила. Но у местных на лицах ни улыбочки, только глаза как плошки.

Один Сёмкин хозяин рад-радёхонек.

— Сильна ведьма! — с гордостью так, в смысле «и мы пахали». — Вон как дурака моего в воздух подняла!

Я к пёсьему уху наклоняюсь:

— Ты, друг, белым днём не летай, не смущай людей. Люди, они нервные. Если так уж надо — по ночам...

Сёмка в ответ язык вывалил, а глазки хитрющие.

Вдруг крик:

— Сёмка! Сёмочка! Нашёлся!

Мальчишка бежит. Подбежал — и с собакой обниматься, а тот ему лицо слюнявит. Колбасным языком.

Следом за мальчишкой — мать.

Её, оказалось, Зинаидой зовут, мальчика — Сашкой, отца его — Михаилом.

— Просто Миха, чего там.

А мальчик от матери вырвался:

— Спасибо вам, тётя ведунья!

И как-то так на сердце хорошо стало.

Не всем в этой деревне Людмила не мила.

Не всем, но, как выяснилось, многим...

Два дня прошло — всё спокойно. Прямо как в Багдаде. То есть жди беды.

На третий выхожу из дома, дверь закрыть не успела, за спиной — бам-барабам. Возвращаюсь: с полки всё попадало, одна Кукла на краю — зу-зу-зу! Как шмель. Подпрыгивает, надрывается.

— Ты что, — говорю, — хулиганишь?

А она в крик:

— Стой где стоишь! Со двора не ходи, на дорогу не ступай. Там солома порченая!

Выглядываю за дверь, и правда: под самым крыльцом — пук соломы узлом перекручен. Дальше, у калитки — такой же.

Кукла объясняет:

— Скрутка это. Слова дурные наговорили да крепко завязали, чтоб не убежали.

— И что, — спрашиваю, — от этих слов быть может?

— Что-что. Зубы выпадут, волосы вылезут, зоб да горб вырастут… Мало ли! Хорошо ещё, если не заклятье смертное. А то сразу в гроб.

Вон оно как. Живёшь, никого не трогаешь, сверяешь экспонаты с описью, собак с крыши сманиваешь, а тебе... соломки подстелили. Чтобы мягче падать. С разбегу да лбом об порог.

— А если не трогать её? — говорю. — Перепрыгну и пойду себе.

— Нельзя. Будет лежать — силу забирать, из земли тянуть, покуда всю не вытянет, а вместо неё порчу посеет, и не станет тебе ни защиты, ни жизни.

— И кто же мне такую радость удружил?

Кукла головой повела — как плечами пожала.

— Ведьма какая самородная, может быть. Или колдун. Тебя вот назначили, а есть такие, что сами родятся. Или от другой ведьмы. Или от книги чёрной. Всяко бывает.

— Но конкретно-то — кто? Имя, сестра!

Кукла на «сестру» глаза закатила.

— А что? — говорю. — Мы с тобой — одно лицо. Не иначе близнецы.

Она, со вздохом:

— Кто конкретно — искать надо. Ты покуда не сумеешь, слаба ещё. Сделай пока вот что…

Ну и объяснила мне — что, как, в каком порядке.

Пошла я в сарай, взяла вилы. Потому что острые — колдовство острого боится, и потому что стальные — колдовство железа не любит и стали вместе с ним. Садовую тачку выкатила. У неё колёса железом обиты, как и ручки в местах хвата; видно, на такой случай.

Открыла калитку, вилами пук соломенный с пути отбросила — чтоб тачке место дать, калитку за собой заперла. Солому — на вилы и в кузов.

К крыльцу подъезжаю, чтобы всё это повторить. Цепляю тот, первый, пук, а из-под него — шасть! Что или кто, не поняла — шустрый больно. На обезьянку цирковую похож. О двух ногах, чёрный, с хвостом, в красных трусах-боксерах. Шмыг в кусты у забора. Я вилы наперевес — и за ним. А он как сгинул!

Возвращаюсь в дом, Кукле — так и так.

Она и ахнула:

— Чёрт!

Ну всё, думаю. Доигралась. Порча-то ладно. Человечьих рук дело. С человеком я как-нибудь. А с чёртом мне куда?

Но Кукла уже деловой тон взяла:

— Чёрт какой? Мохнатый или лысый?

— Н-не знаю… В шерсти весь.

— А башка? На башке плеши не было?

— Вроде нет.

— Вроде или нет?

— Точно нет!

— Ну, если мохнатый, ничего — выведем.

Но первым делом порчу — прочь! Я её к реке отвезла и с крутого бережка обе скрутки бухнула.

Потому как заразу эту где попало бросать нельзя. Пройдёт человек ни сном ни духом, наступит, и будет человеку худо. Кукла сказала: надо её в проточную воду спустить. Можно в унитаз. У кого есть. А у кого нет — в реку.

Речку здешнюю Лихайкой звать. Подхватила она соломенные узлы, завертела, закрутила, расплела и утопила. По стебельку, по волоконцу, так что концов не найдёшь.

Я хоть и намаялась — вилами ворочать да тачку по колдобинам толкать это вам не в офисе за ноутбуком, — а настроение от такой картины сразу пошло вверх.

Сила воды на нашей стороне!

А чёрт что? И с ним разберёмся.

Но это оказалось не так-то просто...