Сказки, увиденные ночью

Тяжёлый воздух дворца пахнул тлеющим маслом, ладаном и пряностями, когда старуха, закутавшись в роскошный халат, тащилась по коридору. Шаркая дорогими тапками, она периодически покашливала, а шумное дыхание рвалось из груди, словно каждый шаг давался с огромным трудом. Её лицо, иссечённое глубокими морщинами, с горбинкой на носу и костлявыми пальцами, излучало тот зловещий огонь, какой видят в старинных сказках — и сразу становилось ясно: эта женщина — настоящая ведьма, которой лучше не встречаться в темном коридоре.

Покои повелителя сияли золотом и шелками: стены переливались позолотой, а пол устилали ковры с густой вышивкой, по которым её тяжёлые ноги пробирались медленно и неуклюже. Каждый шаг отдавался приглушённым шорохом ткани и тихим эхо тапок, а факелы на стенах едва освещали тонкие резные колонны и зеркала с потускневшей позолотой. Старуха останавливалась на мгновение, прислушиваясь к тишине, и каждый вздох казался тяжёлым, как будто она тянула за собой весь воздух дворца.

Чем дальше она уходила от роскошных покоев, тем прохладнее становился воздух, а ароматы пряностей смешивались с затхлостью, плесенью и легкой горечью старого масла. Двери сменялись скромными деревянными перегородками с глубокими трещинами, а лампы тускло мерцали, отбрасывая длинные тени на пол и стены. За перегородками слышались редкие стоны старых слуг, чей долгой службой выстраданный покой ограничивался тусклым светом лампад и скудной едой. Но по пути ей никто не попадался. Даже если кто-то мельком замечал её в полумраке, люди предпочитали скрыться, затаиться в тени или замереть за дверью — никто не осмеливался нарушить её медленное, мучительное шествие.

Капли воды тихо падали с крыши на каменный пол, отзываясь сухим ритмичным стуком, который смешивался с её кашлем и шумным дыханием. Иногда старуха останавливалась, чтобы перевести дух, опираясь на стены длинными костлявыми пальцами, и сжимая халат еще крепче, чтобы согреться. Каждый шаг давался ей с усилием, и весь дворец наблюдал за её усталой, но настойчивой походкой. Её глаза блестели хитрым огнём, ловя малейшие движения в полумраке, а длинные пальцы, сжимавшие ткань, придавали её походке странную зловещую грацию.

Когда она наконец достигла крыла слуг, воздух стал ещё прохладнее и тяжелее. Лампы мерцали тусклым светом, отражаясь в старых зеркалах, трещины в стенах пропускали ледяной ветер, а запах старого камня смешивался с прогорклым маслом и следами давно забытых остатков пищи. Пустые коридоры казались живыми: каждый её шаг, каждый кашель и шумное дыхание наполняли их напряжением, словно дворец сам принимал её присутствие и наблюдал, молчаливо соглашаясь с тем, что эта старуха — чужая и опасная, ведьма в мире усталости, забвения и незримых свидетелей, которые предпочли остаться в тени.

Наконец старуха добралась до нужной комнаты. Дверь скрипнула на петлях, когда она толкнула её, и влажный, слегка затхлый воздух встретил её, как старого знакомого. Внутри было почти темно, лишь одна свеча на низком столике едва освещала тесное пространство. Её мерцающий свет бросал длинные, дрожащие тени на стены, покрытые трещинами и тусклой позолотой.

На узкой кровати, укутанный простынями, лежал старик. Его кожа была тонка и суха, как пергамент, а глаза то открывались с трудом, то закрывались, погружая его в предсмертное забытье. В груди старика, казалось, почти не осталось силы для дыхания, и каждый вдох был слышен как тихий стук, словно часы, отсчитывающие последние мгновения.

Это был старый евнух, некогда жесткой рукой управивший гаремами повелителей. Его воля, которой когда-то подчинились десятки людей, теперь была ничтожна, оставив только слабые, дрожащие пальцы и дрожь в плечах. В одиночестве и без присмотра он лежал, растворяясь между жизнью и смертью.

Старуха подошла ближе, осторожно, чтобы не спугнуть его остатки сознания. Её кашель тихо эхом отозвался в комнате, и свеча слегка задрожала, бросив на стены новые, танцующие тени. Она смотрела на старика, на его дрожащие руки и усталую грудь, и на мгновение её взгляд, хитрый и колючий, смягчился — лишь совсем чуть-чуть, словно видела в нём отражение собственной судьбы, того, что ждёт каждого, даже тех, кто когда-то властвовал.

Старик снова с трудом открыл глаза, и старуха услышала его слабое, прерывистое дыхание, смешанное с тихим вздохом предсмертного забытья. В этом темном, почти пустом пространстве, где свеча была единственным источником света, прошлое и настоящее переплетались: могущество и ничтожество, власть и бессилие, жизнь и приближающаяся смерть.

Старуха вплотную приблизилась к кровати, её кашель и тяжёлое дыхание тихо отдавались по комнате. Старик приподнял голову, сразу узнав её.

— Так… это ты… — слабым голосом прошептал он. — Неужели…

— Пришла, — усмехнулась она, скривив губы, — и вижу: ты всё такой же жалкий, каким был, когда последовал за мной. Сильно ли тебе тяжело вспоминать тот выбор? Отказался от меча и славы, согласился на низкое положение евнуха… а теперь — старость, слабость, одиночество. Никому не нужный, в бедности, в пустой комнате.

Она шагнула ближе, глаза сверкали колкостью.

— Подумай только… могла быть совсем другая жизнь. Жены, дети, слуги, полки под твоими знаменами… Ты мог быть окружён теплом, уважением, смехом и звоном монет. А вместо этого — дряхлый, кашляющий, один. Да даже здоровье твое могло бы быть другим! Или умер бы в молодости на поле боя, с честью, с победой, и память о твоей жизни осталась бы величественной.

Старик тяжело вздохнул, глаза его закрылись на мгновение, дыхание стало прерывистым.

— Ради тебя… — прошептал он, — думал, сердце ведёт к счастью…  

— Ах, ты думаешь, что сердце ведёт к счастью? — старуха наклонилась к нему, с едкой улыбкой и почти шёпотом продолжила: — Скажи же, жалел ли ты хоть раз, что последовал за мной? Ненавидел ли хотя бы мгновенье? Ты мог быть могущественным, а стал… вот этим… — она махнула рукой на дряхлое тело, кашель и хрип старика. — Ты мог бы иметь всё, что пожелаешь, и умереть с честью, с уважением, в окружении людей. А вместо этого… пустота, одиночество, старость, забвение.

— Я… я… — старик закашлялся, тяжело дыша, — я… не могу… ненавидеть…

— Вот так, — сказала старуха, слегка склонившись к нему, — даже когда я показываю тебе, сколько всего ты потерял… ни злобы, ни ненависти нет. Даже сейчас ты не способен на малейшее чувство мести. Ты еще ничтожнее, чем я ожидала.

Свеча танцевала, отбрасывая длинные, извивающиеся тени. В этой комнате прошлое и настоящее переплелись, власть и ничтожество соседствовали, и старуха стояла над ним, словно сама судьба, играя с человеком, что отдал всё ради неё — и всё же был неспособен на ненависть.

Старик тяжело вздохнул, глаза его дрожали под тяжестью воспоминаний. В комнате, где царила темнота и холод, его голос прозвучал удивительно мягко, словно пробиваясь сквозь годы:

— Ты… была прекрасна, — начал он, почти шёпотом, — такой красоты, что сердце моё не смело дышать рядом с тобой. Волосы твои струились, как ночь, переливаясь всеми оттенками тёмного шёлка, и глаза… глаза твои сияли, как утренние звёзды на безоблачном небе. Я любил тебя больше жизни, больше всего, что когда-либо держало меня на этом свете…

Он сделал слабый вздох, и в комнате прозвучало лёгкое дрожание свечи, отражающее мерцающий свет на его иссохшем лице.

— Помню твой смех, — продолжал старик, — как музыка летнего ветра, что играет в пальмах дворца. Каждый твой взгляд согревал меня сильнее всех солнц мира. Я помню, как сердце моё билось только при одном твоём приближении… как всё вокруг — сила, власть, оружие, победы — теряло смысл, когда ты была рядом.

Старуха, стоя у кровати, слегка склонилась. В её холодных глазах появилось что-то почти невидимое — искра старого чувства, которое давно спряталось под слоями власти, хитрости и иронии.

— И всё же… — старик закрыл глаза на мгновение, — ради этой любви я потерял всё. Но никогда, ни на минуту, я не жалел. Ни за один миг не пожелал, чтобы ты была иной. Ты была светом, и я… я был счастлив, что моё сердце принадлежало тебе, пусть и в тайне, пусть и в бессилии.

Его голос слабел, но каждое слово было словно луч света в темноте: безмолвное признание любви, которое не могло быть разрушено годами, болезнями или одиночеством.

— Ты была прекрасна, — повторил он, с трудом шевеля губами, — и любить тебя было самым великим даром моей жизни…

Молчание повисло над комнатой, густое, как затхлый воздух старого дворца. Свеча дрожала, готовая погаснуть, будто сама чувствовала приближение конца. Старуха стояла неподвижно, глядя на старика.

— Хватит, — наконец произнесла она, и голос её прозвучал низко, хрипло, но без колкости, будто слова рождались неохотно. — Слова твои красивы, как спокойное море при луне… но ночь идёт к концу. И с ней — и ты.

Старик медленно открыл глаза. В его взгляде не было ни страха, ни удивления — только усталое принятие.

— Значит… пришло время, — прошептал он.

— Да, — ответила она просто. — Этой ночью ты умрёшь.

Она выпрямилась, медленно, будто тяжесть лет давила ей на спину, и отошла в дальний угол комнаты. Остановилась в тени, где дрожащий свет свечи не мог достать её лица. Когда заговорила вновь, голос её стал глухим, как будто издалека:

— И всё же… — сказала она, — перед смертью человек имеет право на последнее желание. Что бы ты хотел, старик?

Он молчал долго, дыхание его было неровным, будто каждая тень в комнате слушала этот трудный разговор. Потом едва заметно улыбнулся.

— То, о чём всегда мечтал… — выдохнул он, почти шепотом. — То, чего не получил… за все эти годы.

Старуха не шелохнулась. Только свеча затрепетала сильнее, будто под напором невидимого ветра.

— Ты знаешь, — прошептал он, глаза его слегка блеснули в полумраке, — ты ведь знаешь, что я имею в виду.

Старуха стояла неподвижно, и по её лицу невозможно было прочесть ни эмоции, ни мысли. Но на миг дрогнули её пальцы, сжимающие полы халата.

— Знаю, — сказала она наконец тихо. — Знаю.

И в этой простой фразе звучало всё — и память, и насмешка, и странная, спрятанная боль. Тень старухи тянулась по стене, длинная, иссушенная, как сама жизнь, что стояла между ними.

Долгая пауза держалась, будто сама тьма слушала их дыхание. Свеча догорала, капли воска медленно стекали по бронзовому подсвечнику, как время, что таяло между вдохом и выдохом старика.

Вдруг тень старухи на стене дрогнула. Сначала едва заметно — как от лёгкого ветра. Потом вытянулась, изогнулась, словно живая. И вдруг — начала меняться.

Горб исчез. Изломанные плечи выпрямились. Линии лица разгладились. Тонкий, роскошный халат, в котором она была закутана, словно ожил, струясь по её телу мягкими, светящимися складками. Изменения происходили медленно, почти незаметно, как тает мираж в пустыне.

Тень на стене больше не напоминала старуху — перед стариком стояла девушка, стройная и грациозная, с плавным изгибом шеи, с мягкими, уверенными движениями, как у тех, кто знает о своей красоте.  

Свет свечи дрожал, и он был не в силах понять, кого видит своими слабыми старческими глазами — старую ведьму или юную прелестницу. Черты ее лица смягчились, кожа стала светлой и гладкой, глаза засияли прежним блеском — тем самым, который он помнил, когда был юным воином и впервые увидел её у фонтана среди белых лилий.

Старик приподнялся на подушках, глаза его наполнились слезами, но на губах появилась слабая улыбка.

— Вот… — прошептал он, — вот она…

Она подошла к нему тихо, почти беззвучно, словно скользила, в халате, струящемся вокруг неё, как вода. Присела рядом, протянула ладонь — тонкую, мягкую, юную — и бережно прикрыла его глаза.

— Такой подарок… — тихо сказала она, протягивая ладонь. — Я готова тебе дать.

Его дыхание замедлилось, мир вокруг потускнел и растаял. Старик потерял сознание.

**

Мужчина медленно открыл глаза, и первым, что он ощутил, был необыкновенный прилив силы. Тело его больше не было слабым и измождённым: кожа мягкая, упругая, с лёгким золотистым сиянием, словно от первых солнечных лучей на песке. Каждый мускул откликался на малейшее движение, спина распрямилась сама собой, плечи стали широкими, грудь ровной, руки — крепкими, пальцы — уверенными.

Он попытался пошевелиться — и ощутил лёгкость, которой никогда не знал. Сердце билось спокойно, но мощно, кровь стремительно циркулировала по венам, принося тепло и жизнь в каждую клетку. Лёгкие работали свободно, дыхание стало глубоким и ровным, наполняя его энергией.

Он посмотрел вниз — и впервые за долгие годы ощутил тело, которое было его собственным, а не искусственно урезанным. Мужское достоинство вернулось, вместе с ним — чувство полного контроля над собой, своей силой, своим будущим.

Он больше не был евнухом. Его тело принадлежало ему самому, а не чужой воле. Он снова мог стать воином, правителем, любовником. Человеком, каким мечтал быть последние 50 лет — свободным и полным силы, жизни и чувственного желания.

Когда он приподнялся, мир вокруг изменился. Он лежал на роскошном ложе, расстеленном прямо на золотом песке берега, где ласковое море мягко шептало волнами. Пальмы склонялись над ним, их листья шуршали в лёгком ветре, принося аромат зелени и цветов.

Вокруг него — изобилие и сладость: подушки из драгоценного шёлка, золотые подносы с фруктами, медом и сладостями, кристально прозрачные чаши с вином. Всё дышало роскошью и восточной сказкой, наполняя пространство жизнью, которую он почти забыл.

Перед ним извивались в танце живота три полуголые красавицы, их движения были плавны, грациозны и завораживающие. Золотой свет солнца играл на их коже, переливаясь, словно каждый изгиб был живым сокровищем. Их взгляды были полны восторга и обещания изысканных удовольствий, каждая улыбка манила и окрыляла одновременно.

Мужчина, нет, теперь юноша, вдохнул глубоко и ощутил, что сердце его переполнено радостью и удивлением. Он мог дотронуться до всего этого, мог наслаждаться, быть свободным и сильным, как никогда прежде.

Но внезапно дыхание его остановилось. Он понял: никакая роскошь, никакая власть, никакие наслаждения не значат для него ничего. Он закричал — не шёпотом, не словами благодарности, а всей душой, всей силой, всей жизнью, что в нём снова горела:

— Благодарю! — его голос рвался в пространство, разносился над золотым песком, над морем, над танцующими красавицами. — Благодарю! Но всё это мне не нужно без тебя!

Вдруг тишину нарушил глубокий, глухой голос, исходящий будто из самой пустоты:

— Разве этого недостаточно? — прозвучало эхо среди ласкового шума моря и шёпота пальм. — Зачем тебе еще и я?

Он поднял голову, глаза его горели решимостью и тоской одновременно. Его руки сжались в кулаки, а сердце стучало громче волн, разбивающихся о берег. Юноша закричал, не желая сомкнуть губ:

— Для любви! — его голос разнёсся над золотым песком, над танцующими красавицами, над шелковыми подушками. — Для радости! Для наслаждения! Для служения!

Он вдохнул глубоко, ощущая, как каждая клетка его тела откликнулась на слова. Молодость, сила и свобода не значили ничего без неё. Он понимал, что истинная полнота жизни — это не роскошь, не сладости и не танцы. Всё это лишь фон для одного — для любви, ради которой он жил и ради которой он опять был готов снова отдать всё.

Вокруг мир продолжал сиять, девушки танцевали, море ласково шептало, вино и фрукты, сладости манили. Но преображенный старик хотел видеть и осязать лишь её, свою любовь и свое проклятье.

Юноша поднялся, и вдруг, обернувшись из-за неясного предчувствия, увидел её за собой — сияющую, прекрасную, ту, кого желал всю жизнь. Он шагнул к ней, и пространство растворилось. Танцовщицы исчезли, будто их никогда и не было. Волшебная музыка продолжалась.

Её руки мягко коснулись его лица, затем скользнули по плечам, груди и спине. Он ответил тем же, обнимая её, ощущая тепло её тела и мягкость кожи. Сердца их били в унисон, дыхание сливалось с шёпотом волн и шуршанием пальм, свет заката играл на коже, как на золотом бархате.

Первый поцелуй был медленным, нежным, как пробуждение долгой памяти. Он ощущал её вкус, её дыхание, и каждый новый поцелуй становился глубже, тянул его к ней сильнее. Их жадные языки устроили совместный танец, сладкий и бесконечный.

Потом ее руки нетерпеливо расстегнули его брюки и спустили их, он сделал шаг вперед, освобождаясь от штанин, сбрасывая верхнюю рубашку.  Она потянулась стянуть с себя платье, юноша становил:

- Не надо, я возьму тебя так. Просто спусти лиф.

Девушка подчинилась.

Его правая рука забралась ей под подол и заскользила по внутренней части бедра вверх, к промежности, слегка царапая ногтями нежную кожу девичьи ноги.  Левая рука юноши одновременно приподняла и слегка стиснула послушно обнаженную женскую грудь, большой палец стал кружить вокруг соска, добиваясь его укрепления. Тот послушно напрягся, ореол сжался.  Рука была настолько большая, что грудь могла уместиться в ней полностью. Пальцы и внутренняя поверхность ладони – в мозолях от ежедневного использования оружия, шершавых и жестких.

Пальцы правой руки юноши быстро достигли своей цели, заскользили по уже влажным складкам, задели клитор, но не задержались. А потом два из них погрузились внутрь, и грубо, жестко, не давая ей привыкнуть, ритмично задвигались, погружаясь во всю возможную длину, одновременно растягивая стенки влагалища. Девушка закрыла глаза и закусила губу, пытаясь заглушить стон то ли боли, то ли удовольствия. Его же глаза стали дикими от желания, а на лбу выступили бусинки пота. Левая рука юноши продолжала удерживать партнершу за грудь, накрыв ее полностью и слегка натягивая, заставляя смещаться вперед, ближе к нему, но сохранять вертикальное положение.

Но вдруг он остановился и убрал руки, заставив девушку затрепетать от такой потери. Юноша отстранился на пару шагов, сложил руки на груди и гордо выпрямился, не смущаясь своей наготы и откровенного выражения желания. Его член стоял во всей мощи, направленный прямо на партнёршу, демонстрируя внушительный размер, капля смазки выступила на головке.

- А теперь проси меня, уговори продолжать, соблазни… Я хочу узнать, насколько ты этого хочешь…

Глаза девушки расширились. Она все-таки сбросила платье, отступила к ложу и откинулась на него. Медленно раздвинула ноги и, не отводя пристального взгляда от юноши, провела пальцем: щека, шея, вокруг правой груди, потом ложбинка, вдоль живота и, наконец, коснулась клитора. Закусила губу и надавила, потом отпустила. Затем повторила, снова и снова.

- Я хочу тебя… Я хочу, чтобы это делал ты, а не я сама… Умоляю …

Юношу била мелкая дрожь, казалось, что налитый член был готов лопнуть по шву, разделяющим его головку на две части. Но он упорно произносит, стараясь держать себя в руках.

- Продолжай. Я хочу убедиться, что ты не играешь.

Неожиданно девушка подскакивает на ложе, резко хватает ближайшую подушку и швыряет в него, злобно крича: Ты… Я тебя сейчас … Проваливай…     

Юноша уклоняется от мягкого снаряда и звонко смеется:

- Вот теперь верю. - И одним прыжком оказывается рядом, опрокидывает партнершу на спину и раздвигает ей ноги. Она замирает, не понимая, чего ждать: грубости или нежности…

В этот раз случилось все.

***

Когда их дыхания окончательно выровнялись, когда сердца вновь синхронизировались, юноша ощутил спокойствие, удовлетворение и невероятную полноту. Он приподнялся и завис над уставшей партнершей, пальцами прочертил на ее груди замысловатые узоры, замирая у небольших темно-розовых сосков, медленно обводя их, скользя вниз, и снова поднимаясь вверх. Он тихо улыбался, осознавая: вся его жизнь, его служение, его жертвы привели к этому мгновению.

И в этот момент его сознание рывком вернулось к старой жалкой комнате во дворце. Дряхлым стариком он лежал на кровати, глаза закрыты, дыхание рваное, задыхающееся. Потом он умер, тихо и счастливо, ощущая завершённость, радость и любовь, которую не мог найти в течение всей своей долгой жизни.

Старуха наклонилась к нему, закрыла мертвые глаза и прошептала:

— Жалкий глупец… И желание твое было глупым… - Нежность ее улыбки противоречила словам.

Потом она встала, расправила теплый роскошный халат и, шаркая, направилась по тёмным коридорам дворца в обратный путь. Её жизнь продолжалась: уважаемая мать текущего султана, любимая жена предыдущего, властная и уродливая в своей старости — её путь ещё не завершён.

В одном королевстве жила-была принцесса.
К сожалению, совсем маленькой девочкой она осталась сиротой. Когда ей было два года, родители — король и королева — отправились на морскую прогулку. Внезапно налетел смерч, и королевская яхта затонула вместе со всеми на борту.

К счастью, на прогулку не поехал младший брат короля, герцог Антурийский. Он стал регентом при малолетней принцессе и правил королевством от её имени. Все знали: когда принцессе исполнится восемнадцать, регент передаст ей власть, и она станет королевой.

Принцесса и герцог были очень похожи: темно-синие глаза, густые кудри цвета расплавленного золота, правильные черты лица — точеный нос, высокие скулы, искусно изогнутые губы.

В детстве принцесса очень любила сидеть на руках у дяди. Она обнимала его за шею, целовала в щеку и говорила: «Милый, милый дядя, я так тебя люблю… Ты самый лучший…» А он целовал её в макушку и отвечал: «Я тоже тебя люблю, моя драгоценная принцесса».

Когда принцесса стала подростком, она много училась. Её обучали лучшие и самые строгие учителя, и день за днём она проводила в занятиях. Но вечером она всегда находила время для дяди: они обсуждали книги, герцог рассказывал о удивительных странах и необычных обычаях, отвечал на её вопросы. И каждый раз перед сном принцесса подходила к дяде, целовала в щеку и шептала: «Милый, милый дядя, я так тебя люблю… Ты самый лучший…» А он, в ответ, целовал её в лоб: «Я тоже тебя люблю, моя драгоценная принцесса».

Накануне восемнадцатилетия принцесса, как обычно, вечером подошла к регенту, поцеловала его в щеку и сказала:
«Милый, милый дядя, я так тебя люблю… Ты самый лучший… Завтра я стану королевой, а ты всегда будешь моим первым советником, премьер-министром и лучшим другом».

Впервые в жизни дядя поклонился ей с почтением и поцеловал руку, как взрослой даме:
«Благодарю Вас, принцесса. До завтра, моя королева».

Принцесса заснула счастливая, думая о том, что, будучи королевой, сможет проводить с дядей целые дни, управляя государственными делами, а он будет помогать ей.

Но на следующее утро её грубо вытащили из кровати и, в ночной сорочке, бросили в глубокое, сырое и холодное подземелье. О ней быстро забыли: герцог Антурийский объявил, что принцесса из-за слабого ума и плохого здоровья не может править, и только он, как единственный полноценный представитель королевской семьи, может быть королем. Народ и знать не возражали, коронация состоялась незамедлительно.

Страна продолжила жить как прежде, а принцесса вскоре умерла, забытая всеми, от голода и болезней.

Такова эта печальная история.
Интересно, могла ли принцесса что-нибудь сделать, чтобы избежать такого конца?

Давайте попробуем изменить конец, это же сказка в конце то концов.

==

Принцесса пролежала в темнице два дня, почти не прекращая плакать. Каменные стены были сырые и холодные, еда - отвратительна, а вода - протухшая.

На третий день мимо её решётки проходил стражник. Она спросила его о королевстве, стражник даже не посмотрел на неё и спокойно сказал:
— Да ничего особенного. Новый король сказал, что бедняжка, которая должна была править, с ума сошла. Вот и всё.

Принцесса услышала эти слова и сжалась от ужаса. Её дядя объявил себя королём, а её — сумасшедшей.  

Потом принцесса вспомнила, как несколько лет назад, когда она жаловалась на строгость учителей и на огромное количество уроков, дядя сказал ей:

— Королева должна много знать. Когда тебе будет казаться, что всё плохо и никто не поможет, твои знания обязательно придут на помощь.

И у принцессы действительно были такие знания. В своё время, копаясь в библиотеке и заброшенном архиве, она нашла старую схему дворца. По этой схеме оказалось, что всё строение — от казематов до верхних площадок башен — пронизано тайными ходами.

Значит, если ей повезёт, один из таких ходов есть и из её темницы. Она тщательно обыскала доступное пространство и под грязной соломой, служившей ей постелью, обнаружила странную выемку. В ней оказался рычаг, который открыл проход под землю.

Так принцесса исчезла из камеры. Никто не понял, куда она делась, и королю сообщили, что бедная принцесса умерла от голода и болезней, а тело её сожгли. Никто не стал её искать.

Принцесса долго ползла по подземному ходу. Когда она наконец выбралась на поверхность в глухом лесу, она была грязная, вся исцарапанная и зловонная. Ночная сорочка давно превратилась в лохмотья нищенки, чудесные золотые волосы — в спутанные колтуны, а её прекрасные синие глаза стали тусклыми и бесцветными от слёз и долгого пребывания в темноте.

Принцесса долго сидела в лесу, обхватив колени, и думала о том, что делать дальше. Воспоминания о дяде, о предательстве, о темнице — всё это сжимало сердце, но в глубине души теплел слабый огонёк надежды. И тогда она вспомнила слова учителей: на другом конце королевства, в глухом лесу, живёт ведьма. Если добраться до неё, она, если пожелает, способна исполнить одно желание.

Принцесса решила рискнуть. Она понимала, что желание может быть её единственной надеждой, но за это придётся заплатить. Что потребует ведьма взамен — заранее не известно. Иногда это пустяк, иногда цена бывает непомерной.

Собрав последние силы, принцесса поднялась с земли. Её лохмотья шуршали, колтуны волос висели на плечах, а глаза ещё оставались тусклыми от слёз и темноты. Но решимость горела в них ярким огнём. Она двинулась в путь через лес, слушая, как шуршат ветви под ногами и как ночные звуки пугают и одновременно напоминают о жизни.

 Принцесса шла пешком через королевство. Лес сменялся полями, поля — дорогами, а дороги — маленькими деревнями. Её шаги были медленными и осторожными: ноги устали, лохмотья цеплялись за колючие кусты, волосы свисали грязными прядями, а лицо покрывали следы слёз и пыли.

Люди, которых она встречала по пути, смотрели на неё с удивлением и презрением. Никто не узнавал в этой грязной нищенке ту прекрасную принцессу, которую когда-то знало всё королевство.

Некоторые, с яростью и грубостью, били её палками, плевали ей в след и гнали с дороги, смеясь над её жалким видом. Каждый удар и каждый плевок оставляли боль, но ещё сильнее — желание идти дальше, не останавливаться.

Но встречались и добрые души. Одна старушка, увидев её измождённое лицо и грязные одежды, дала принцессе кусок хлеба и позволила заночевать в тёплом коровнике. Животные, привыкшие к присутствию людей, тихо жевали сено, а принцесса, укрывшись под стогом соломы, впервые за долгие дни почувствовала маленький прилив тепла и силы.

Однажды на дороге принцессу заметил мужчина, который сначала решил воспользоваться её жалким видом. Но, подойдя ближе, он отшатнулся: одежда её была испачкана, волосы скатывались в грязные колтуны, тело источало запах сырости и затхлости. Мужчина нахмурился и, отступив, покачал головой.

— Нет, — пробормотал он себе под нос, — это уже слишком…

И оставил принцессу в покое, проходя мимо. Её жалкое, измождённое состояние оказалось для него препятствием, и опасность, которую он мог представлять, миновала её.

И так, с каждым шагом, с каждым испытанием, она приближалась к цели — к ведьме, которая могла исполнить одно желание, а может быть, и изменить всю её судьбу.

Наконец принцесса добралась до самой глухой части королевства. Лес становился всё темнее и гуще, а тропинка — всё труднее и непроходимее. Но на рассвете, когда первые солнечные лучи коснулись мха и веток, она увидела перед собой маленькую избушку. Деревянная, с покосившейся крышей, с трубой, из которой клубился дым, она казалась такой же старой и таинственной, как и сама ведьма.

Принцесса подошла к двери, дрожа от усталости и волнения. Дверь открылась сама, и перед ней предстала ведьма: высокая, с длинными седыми волосами, с глазами, в которых мерцала странная мудрость и хитрость одновременно.

— Заходи, дитя, — сказала она. — Ты ужасно измучена.

Ведьма дала принцессе возможность вымыться в тёплой воде, простую чистую одежду, сухую постель и накормила её горячей едой. Наконец, когда она села перед ведьмой, сытая и согретая, та заговорила серьёзно:

— Теперь скажи мне, чего ты хочешь, дитя. Одно желание я могу исполнить. Но помни: за него нужно будет заплатить. Цена может быть лёгкой, а может — непомерной.

Принцесса посмотрела на ведьму своими усталыми, навсегда поблекшими глазами, и глубоко вздохнула.

— Мне нужна армия. Огромная, верная и непобедимая. Рыцари и мечники, лучники и всадники, офицеры и генералы, стражники и телохранители. Всё, что нужно, чтобы вернуть моё королевство, восстановить справедливость и обеспечивать неприкосновенность в дальнейшем.

Ведьма внимательно посмотрела на неё своими проницательными глазами.  

— Ты просишь немалого, дитя, — сказала она тихо. — Армия, которую не сможет одолеть ни один враг, армия, которая послушна только тебе…  

Она протянула принцессе странный браслет. Он был не на запястье, а на предплечье, широкий, с тёмным, почти переливающимся металлом.

— Если наденешь этот браслет, — сказала женщина, — снять его уже никогда не удастся. Но он даст тебе всё, что тебе нужно. Стоит лишь прикоснуться пальцем к нему и мысленно попросить: кто, в каком количестве и для каких целей нужен. Когда нужда исчезнет — прикоснись снова и мысленно сообщи об этом.

Принцесса с любопытством изучала браслет.

— А воины? — спросила она. — Кто они?

— Не простые, — ответила ведьма. — Это тени, подчинённые самому Владыке теней. Верные и могущественные, их невозможно убить или подкупить, но… есть цена.

— Какая цена? — спросила принцесса, напрягаясь.

— Чтобы владеть этой армией, — произнесла ведьма низким, почти мужским голосом, — тебе придётся стать невестой Владыки теней. Его силы будут с тобой всегда, до самой твоей смерти, а твоя судьба будет связана с ним то тех пор, пока тебе не исполнится 45 лет.

Принцесса нахмурилась и с сомнением посмотрела на браслет.

— В чём подвох? — спросила она. — Что значит «быть невестой Владыки теней»?

Ведьма улыбнулась едва заметно, и в её глазах заиграла тьма:

- Ничего особенного, все, что значит быть невестой: быть верной, быть девственной, не допускать ни поцелуя, ни объятия с другими… Всегда быть красивой, следить за собой. Не бойся, таких невест у него тысячи, во множестве миров. Большинство из них красивее и желаннее тебя. Владыка никогда не посетить тебя. Ты будешь хранить себя для пустоты, а после 45 – делай что хочешь… Хоть гарем заводи. Браслет останется действовать, как прощальный подарок жениха.

Принцесса надела браслет и прикоснулась к нему. Тени послушно подчинились — словно сама ночь собралась в мощное войско: безмолвные всадники, стройные ряды мечников, стрелки с луками, чьи стрелы казались слепками лунного света. Армия, что шла за ней, была огромна и незримо чужда этому миру— верна только той, кто носит браслет.

Принцесса ехала на мощном скакуне во главе своего войска по дорогам королевства. Деревни и города, усадьбы знати встречали её не криками и не мечами, а опущенными головами. Люди в страхе и удивлении клали у её ног символические ключи от ворот и городов — знак покорности, знак того, что власть возвращается к законной хозяйке. Барабаны молчали, но по улицам словно прошёл холодный ветер: никто не решался защищать то, что уже называло её именем.

Узурпатор, герцог Антурийский, потеряв верность подданых, в панике бежал в свой старый замок. Он запер ворота и поднял мост, прячась за толстые стены и железные двери, пытаясь найти убежище от той, кого когда-то обманом лишил трона.

Армия принцессы остановилась под стенами замка. Тени раскинулись вокруг, как густой покров; их голоса были тихи, но в них слышалось неумолимое: теперь начнётся время расчёта. Пламя факелов отражалось в черных щитах, и ночь сгущалась вокруг крепости.

К ней подошёл генерал теней — высокий, в плаще, из которого, казалось, вытекал полумрак; глаза его были холодны и пусты, как звезды. Он преклонил колено и спросил коротко:
— Ваши распоряжения, госпожа?

Принцесса посмотрела на замок, где за толстым камнем скрывался её предатель. Сердце её билось ровно; голос был тих и твёрд:
— Герцога Антурийского — живым. Пусть ответит за своё предательство перед народом.
Она сделала паузу, и в её голосе застыл холод, что давал понять — милосердие её не безгранично.
— Всех остальных, кого найдете в замке, — прибавила она, — вырезать, от младенцев до стариков. Хочу, чтобы реки крови стекали по ступеням.

Генерал кивнул. Его тени разошлись молча; их шаги не были слышны, а толстые стены не были препятствием – тени умеют их проходить насквозь.

**

Когда замок был взят, и тени рассеялись, наступил день суда. Принцесса сидела в зале, возвышаясь над всеми, но молчаливая. Её глаза, ясные и холодные, наблюдали за тем, как члены королевского совета выводят перед ней узурпатора — Герцога Антурийского.

Он стоял, скованный цепями, с гордой, но испуганной осанкой. Голос его дрожал, но он пытался казаться непреклонным. Судья за судьёй произносили обвинения: предательство, узурпация власти, лишение законной королевы трона.

Принцесса не вмешивалась. Она просто присутствовала, позволяя закону и совести совета вершить справедливость.

Вскоре приговор был вынесен: смерть. Судья повернулся к принцессе.
— Вы, Ваше Величество, выбираете форму казни. Её вид — ваш выбор.

Герцог Антурийский опустил голову и тихо проговорил:
— Принцесса… можно ли нам остаться наедине? Пару слов…

Совет, после короткого обмена взглядов, покинул зал.  Принцесса посмотрела на дядю, на того, кто предал её, лишил детства и пытался уничтожить её жизнь.  

Герцог опустил голову и тяжело вздохнул.  

— Я виноват… Всё это — моя вина. Я хотел власти, силы, уважения… и за это погибло так много невинных. Я приказывал проделать дыры в яхте… и из‑за моего приказа погибли король и королева — твои родители. Я лишил тебя детства, радости, семьи… Всё, что было дорого, я разрушил своим желанием управлять.

Он замолчал, тяжело дыша. Потом снова заговорил:

— Я предал тебя, ребёнка, который был мне дорог. Я притворялся заботливым дядей, а на самом деле… на самом деле я завидовал, хотел взять всё, что было твоим. Я украл у тебя твой мир, твоё счастье.

Его глаза блеснули от слёз, но он смог поднять взгляд на принцессу, уже королеву. Он сжал кулаки и продолжил:

— Прошу, пусть моя смерть не станет потехой для толпы. Я хочу уйти тихо, спокойно, с чашей вина в руках и с сознанием собственной вины. Позвольте мне умереть без посторонних, сохранив остатки достоинства.

Королева, молча слушая, стояла неподвижно. Лёд в её взгляде и весы справедливости были неподкупны. Ни слова жалости, ни крика не выдали её сердца — лишь тихая сила, которой хватало, чтобы вершить судьбы.

Она сделала шаг назад, подняла руку и спокойно сказала:
— Отвести его в темницу.

Герцога в цепях вывели из зала. Он обернулся и последний раз посмотрел на королеву — не зная, выполнит ли она его просьбу.  

На следующее утро преступника, не снимая цепей, вывели из темницы и повезли на центральную площадь столицы. В воздухе стоял холодный рассветный ветер, а на площади уже собрался народ: кто с любопытством, кто с тревогой, а кто просто с усталостью от долгих тревог и волнений королевства.

На эшафоте, возвышающемся в центре площади, уже было установлено колесо, снятое с водяной мельницы. Его деревянные спицы блестели на утреннем солнце, словно приглашающие к чему-то страшному и неизбежному. Рядом с эшафотом разминался палач вместе с двумя помощниками: крупные, суровые, их лица были скрыты под капюшонами, а руки привычно перехватывали инструменты, готовясь к работе.

Королева сидела на возвышении, в окружении членов королевского совета и прочей знати, наблюдала Простой народ тихо шевелился, устремив взгляды на эшафот и на того, кто когда-то был дядей и королем, а теперь стоял скованным цепями.

**

Так прекрасная принцесса стала жестокой королевой. По ее приказу герцога Антурийского  полностью раздели и распяли на колесе, выставив в обнаженном виде для развлечения народа. В таком виде он провисел два часа, в него летели огрызки яблок, гнилой картофель и сухие коровьи лепешки.

Потом, на глазах толпы, кастрировали с помощью кузнечных клещей. Палач был молод, неопытен, а таким орудием вообще пользовался в первый раз, поэтому процесс длился долго. С первым же неловким движением экзекутора преступник издал крик, дальше он кричал не переставая. Скоро сорвал голос, издавая уже писк и вой.

Потом, по отдельному распоряжению королевы, в ход пошли пилы. Палач вместе с помощниками, долго, по живому, отпиливали ноги и руки.

В толпе и на трибуне знати люди падали в обморок, многих выворачивало. Только королева, не отрываясь, смотрела блеклыми глазами и улыбалась.

Последней отсекли голову. Потом, по особому приказу королевы, насадили на наконечник копья и закрепили в дворцовом саду так, чтобы было видно через окно ее личного кабинета. Остальные части тела выбросили в выгребную яму столицы.  

Потом, когда голова окончательно сгнила, королева собственноручно очистила череп от кусков плоти и дальше использовала его в качестве пресс-папье.

По дворцу ходили слухи, что когда королева долго работает в своем кабинете, то она начинает беседовать с этим черепом, обращаясь с нему: «милый, милый дядя…» и потом останавливаясь, будто прислушиваясь к ответу….

***

Как думаете, может быть, было бы лучше, если бы принцесса тихо и мирно умерла в темнице в возрасте 18 лет?

Я неторопливо иду по знакомой лесной дорожке, в гости. Путь предстоит неблизкий, поэтому, рассчитываю силы.  

Погода стоит замечательная: яркое летнее солнце, в воздухе висит сладкий аромат цветущих луговых растений. Лесная земляника румянится прямо на глазах. Тропинка бежит между берез и рябин, потом через поляну со старым кривым дубом, вдоль берега озера и углубляется в сосновый бор. Вокруг слышен непрестанный щебет птиц, стрекотание белок. Дорогу периодически перебегают молодые зайцы. Полная благодать. 

Наконец углубляюсь в ту часть леса, где бываю не часто. Чем дальше иду, тем глуше он становится. Здесь даже ветер не решается говорить вслух — только шуршит где-то в верхушках сосен. Тропинка теряется во мху, и я двигаюсь бесшумно, как тень. Ни одна птица не вспархивает, ни одно ухо не настораживается — лесные ведьмы умеют ходить так, чтобы их не чувствовали даже звери.

Дом лекаря появляется внезапно — будто сам лес уступает место. Невысокий, крепкий, сложенный из потемневших брёвен. Крыша заросла мхом и папоротниками, над трубой вьётся тонкая струйка дыма.

Я прикасаюсь к двери и вхожу. Внутри полумрак, золотые лучи пробиваются сквозь ставни, ложатся на травы, подвешенные к потолку. Пахнет смолой, сушёными корнями и чем-то звериным, живым.

Он стоит у стола спиной ко мне. Лиарн, тот, к кому я пришла в гости.

Склонён, собирает свой лекарский портфель — укладывает флаконы, ножи, свёртки трав. Движения точные, быстрые, сильные. На нём простая рубаха, и ткань свободно облегает плечи и спину, не позволяя полюбоваться игрой мускулов. А у него красивые мускулы – я это знаю точно.

Его волосы — густые, тёмные, с лёгким серебристым отливом на солнце, будто в них запутался свет луны. Кожа чуть смуглая, с теплым оттенком — цвет молодой коры дикой липы. Уши немного заострены, а на шее, у линии воротника, виден тонкий шрам — память о буйном детстве.

Я улыбаюсь. Он не слышит. Конечно, не слышит — я иду бесшумно, как туман.

Подхожу ближе, встаю на цыпочки и кладу ладони ему на глаза. Тепло кожи под пальцами живое, пульсирует.

Он оборачивается и осторожно отводит мои руки от своего лица.  Его глаза — серо-зелёные, как утренний лес после дождя. Взгляд внимательный, чуть настороженный, но в глубине — радость. Настоящая.

— Эльрина, — шепчет он. — Ты наконец пришла. Я соскучился.

Он всё ещё держит мои ладони, будто боится, что я исчезну, стоит ему отпустить. На лице — та самая улыбка, от которой становится теплее даже в самую глухую осень.

— Надолго уходишь? — спрашиваю я.

Он вздыхает, взгляд чуть уходит в сторону, но пальцы не размыкаются.
— Пока не знаю. Меня позвали срочно. Молодая волчица не может родить. Надо идти, пока ещё можно помочь.

Я молчу, смотрю на него.  

— Пойду с тобой, — отвечаю я спокойно.

Он поднимает взгляд — и будто светлеет. В глазах вспыхивает радость, тёплая, как утреннее солнце.  Пальцы его мягко скользят по моим — и он вдруг прижимает к губам мои руки. Сначала просто касается кончиков пальцев, потом переворачивает ладони и целует их, одну за другой, долго, как будто благодарит за что-то, что даже не умеет выразить словами.

Я чувствую его дыхание на коже — тёплое, неровное, живое. В этом прикосновении больше, чем в любых признаниях.

 — Я бы и сам хотел этого, — признаётся он. — Но не смел просить. Ты ведь не из тех, кто ходит, куда зовут.

— Сегодня сама захотела, — улыбаюсь я. — Не бойся, мешать не буду.

Он кивает, коротко, по-звериному. Внимательно смотрит мне в глаза. Потом смеётся — тихо, хрипловато, и этот смех звучит как дыхание леса. Не знаю, что он увидел в моих глазах. Надеюсь, не правду. Он знает, для чего я пришла, но не должен знать, что заставило меня это сделать.

Вдруг Лиарн притягивает меня за запястья, прижимает лоб к моему. Его хватка сильная, но бережная
— Хорошо. Тогда идём.

Он отпускает мои руки, но тут же касается моего лица кончиками пальцев, будто проверяет — не исчезла ли я. Его глаза меняют оттенок, становятся светлее, янтарными.

Мы выходим из дома, и лес сразу обнимает нас — прохладой, запахом хвои и далёким эхом чьего-то крика. Он уверенно ведет меня, определяя дорогу. А я иду рядом, ступая бесшумно, как всегда.

Мы идём быстро, почти не говоря. Лес редеет, и вдруг перед нами открывается просторная долина. На склонах, среди старых дубов и валунов, раскинулась деревня волков оборотней — богатая, сильная, гордая.

Дома здесь огромные, из тёмного камня и гладких брёвен, с резными наличниками и высокими крышами, покрытыми тёсом. В окнах мерцает свет, над домами вьётся дым — запах мяса, трав, костров и шерсти смешивается с вечерним воздухом. Между домами пролегают мощёные камнем дорожки, вдоль которых горят факелы.

Когда мы входим в деревню, нас замечают сразу. Сначала дети, настороженно выглядывающие из-за изгородей. Потом и взрослые выходят из домов, поворачивают головы в нашу сторону. Мужчины в простых, но дорогих одеждах с короткими накидками, женщины — с серебряными гребнями в волосах, дети — с золотистыми глазами, в которых уже мерцает звериная суть.

Оборотни здороваются с Лиарном короткими кивками — без слов, но с явным уважением. Они всегда узнают своих. А когда их взгляды падают на меня, они склоняют головы чуть ниже. Ведьма в их деревне — редкая гостья, то ли опасность, то ли удача. Я отвечаю лёгким наклоном головы.

У самого конца улицы — большой дом, у порога стоит молодой волк. Он встревожен, взгляд метается, пальцы дрожат.
— Она не может родить, — хрипло говорит он, едва заметив нас. — Вторые сутки... я не знаю, что делать.

Лекарь кладёт руку ему на плечо.
— Всё будет хорошо, — говорит спокойно. — Я рядом.

Он проходит внутрь, и я следую за ним.

В доме жарко, полумрак. Пахнет кровью, дымом и мёдом. Женщины бестолку суетятся, кто-то пытается помочь, кто-то просто шепчет молитвы. Молодая самка лежит на постели, стиснув зубы, силы почти на исходе.

Мой Лиарн двигается быстро. Его голос спокоен, уверенные руки находят нужные травы, отвары, перевязи. Он почти не говорит, но каждое движение — точное, привычное, наполненное внутренним светом.

Я стою в стороне и смотрю. В нём всё гармонично: звериная сила, человеческое сердце, руки, несущие жизнь. Его лицо сосредоточено, глаза горят. И мне кажется, будто сама природа склоняется к нему, помогая. Сама не вмешиваюсь, моя помощь сейчас не нужна.

Первый писк новорождённого разрезает тишину, потом — ещё, и ещё. Пять голосов, пять маленьких тел, пахнущих молоком и дыханием леса. Комната будто наполняется светом…

Женщины смеются и плачут, молодой отец опускается на колени, целует руки лекаря. А тот лишь кивает и, вытирая лоб, спокойно говорит:
— Всё будет хорошо. Она сильная, дети здоровые.

Я не отрываю взгляда. В нём есть то, что не требует магии — только доброты и мужества.  Он поворачивается ко мне, и когда наши взгляды встречаются, всё вокруг будто замирает. Я киваю. Слова излишни. Он и сам всё понимает.

— Пожалуйста, останься с нами, — говорит старая волчица, обращаясь к Лиарну. — Давай отпразднуем рождение этих детей, моих внуков.  

Он качает головой, ровно и спокойно.
— Я не могу. Жизнь зовёт дальше, — отвечает он, но в голосе нет грубости, лишь твёрдое спокойствие. — Но ваша благодарность для меня дороже любого праздника.

Все смотрят на него, потом на меня. Я улыбаюсь, не зная, что сказать. В глазах оборотней читается понимание: ведьма здесь — знак того, что он должен идти. Никто не спорит. Молодой отец вручает Лиарну мешочек с золотом, и все снова склоняются в знак уважения и благодарности.

Лекарь принимает плату, кивает, а потом сразу направляется на рынок у края деревни. Он расходует золото на еду, фрукты и дорогое вино.  Он явно планирует устроить пир для нас двоих.  Прежде чем уйти, Лиарн неожиданно выбирает изящный серебряный гребень, усыпанный изумрудами, зелёными, как мои глаза, и протягивает мне:

— Для тебя, — говорит тихо. — Пусть напоминает о том, как мы провели сегодняшний день.

Я принимаю украшение, ощущаю холод металла и блеск камней. В этом подарке столько заботы, что мне кажется, Лиарн вложил в него чуть больше, чем просто внимание. Мне даже как-то неловко. Он улыбается только мне, а во взгляде — вся его доброта, сила и радость, что все хорошо.

Мы выходим из деревни и возвращаемся в его дом.

**

Мы сидим в его избе, тепло от камина разливается по комнате, а на столе стоят блюда. Лиарн расставляет перед нами тарелки, разливает по бокалам вино и медленно садится напротив. Мы едим, едва обмениваясь словами, но в тишине слышится всё: его лёгкое дыхание, скрип стула, треск дров в очаге.

Я смотрю на него и замечаю, как свет от огня играет в глазах, ставших опять серо-зелеными, отражается в его волосах, слегка взъерошенных после долгого пути. Каждое его движение — точное, привычное, спокойное.  

Вдруг он встаёт. Я чуть нахмуриваюсь, но он не объясняет ничего, просто выходит из комнаты. Я слышу лёгкие шаги по полу и застываю в ожидании. Через несколько минут он возвращается.

В руках у него ярко-красный берет. Он держит его аккуратно, словно это хрупкий артефакт. Подходит ко мне и протягивает:

— Очень хотел бы, чтобы ты надела это, — говорит тихо, с легкой хрипотцой, но взглядом удерживает мой. В нём — лёгкая усмешка, намёк…

Я понимаю смысл его жеста: красный берет — это наш секретный знак, приглашение, которое я могу принять или отвергнуть. Его взгляд играет со мной, выжидая, но без давления, позволяя мне выбирать, и это игра, в которой мы оба знаем правила. Глаза лекаря опять меняют цвет, возвращая звериный янтарь, убивая человеческую зелень.

Сердце слегка учащённо бьётся. Я поднимаюсь и принимаю берет, касаюсь Лиарна рукой, чувствую тепло его пальцев. И знаю: он доверяет мне больше, чем кому-либо.

— Я надену, — и улыбаюсь.

Он слегка кивает, подходит ближе, касается руки, гладит мою ладонь. Я чувствую тепло, силу и заботу одновременно. Потом возвращается к столу, наливает нам ещё вина и подает бокал мне. Его взгляд не отрывается от меня — в янтарных глазах играет огонь и что-то дикое, почти звериное, что заставляет сердце биться быстрее.

Он быстро опустошает свой бокал. И пока я медленно пью своё вино, он снова приближается. Я едва замечаю тихое, почти бесшумное движение — и чувствую не только человеческую решимость, но и ту звериную натуру, что прячется в нём. Его запах смешивается с запахом волка, едва уловимым, но обжигающим и манящим.

Его руки осторожно касаются моих плеч, плавно снимают с меня одежду. Я понимаю, что эта близость зовёт его и как человека, и как зверя — та дикая сила, которая всегда присутствует в Лиарне, сейчас направлена на меня, и мне это тревожно и маняще одновременно.

Он наклоняется, берет ярко-красный берет и мягко надевает мне на голову. Ткань ложится на волосы, а его взгляд впивается в меня с темной, тихой страстью, которую человеческие глаза не могут передать. Я ощущаю, как внутри него, где сливаются человек и волк, всё желание концентрируется на мне.

Я опускаю бокал, дыхание чуть учащается. Я стою перед ним, обнаженная, с красным беретом на голове, и ощущаю, как его присутствие меняет воздух вокруг. Взгляд Лиарна цепкий и темный — человеческая страсть, смешанная с животной, почти первобытной тягой.

Он делает шаг ко мне, и я чувствую тепло тела, запах смолы и кожи, и что-то более дикое — запах волка, который скрыт внутри него, едва уловимый, но настолько реальный, что внутри меня возникает лёгкая дрожь. Его дыхание учащается, но он пока еще не торопится, не спешит.  

Его руки снова касаются моих плеч, затем спускаются к талии, и я ощущаю силу его волчьей натуры: лёгкое давление, неотвратимо становящееся все более жестким, даже жестоким. Волк внутри него хочет меня не так, как это делает человек — ему надо подчинять, ломать…

Лиарн решительно берёт меня за подбородок, заставляя поднять глаза. Взгляд его янтарных глаз ловит мой и не отпускает: здесь нет вопросов, есть только приказ и желание. Я понимаю, что его волк сейчас ведёт игру, а человек лишь подстраивает ритм.

Я вздрагиваю, но не от страха, а от того, как его дикость переплетается с контролем. Он шепчет что-то тихо, почти в дыхание, и я слышу тонкую нотку команды, намёк, что я могу сопротивляться, но в его словах уже заключено знание, что сопротивление — лишь часть игры, часть доверия. Его дыхание, смешанное с запахом шерсти и леса, обволакивает меня, придаёт сил и одновременно подчёркивает моё подчинение.

Я по-прежнему спокойна. У нас есть секретное слово, слово, которое я произнесу, если захочу прекратить нашу игру, игру в безжалостного хищника и его добычу. Забавно, ведь в реальной жизнь, я – хищник, а он - моя жертва. И мы оба это знаем.

Он рычит мне на ухо:
— Я хочу, чтобы ты чувствовала это… чтобы знала своё место…

Я киваю, ловлю его взгляд. Красный берет на голове — символ согласия, знак нашей игры, которую понимаем только мы.

Он твёрдо надавливает мне на плечи, заставляя опуститься на колени, направляет мои руки, губы и язык, отдавая резкие приказы. Потом опять берёт за подбородок, заставляя поднять глаза: проверяет, как я реагирую на его прикосновения и тон. Улыбкой показываю, что меня все устраивает.

Легкий рывок вверх, разворот — и я наклоняюсь вперёд, следуя за его волей, подчиняясь движению его рук. Я ощущаю каждое движение Лиарна: давление на талию, твёрдое удержание запястья. Волк внутри него подталкивает, подчиняет, а человек — направляет, и эта комбинация приводит меня в напряжение.  

Он переносит меня в угол комнаты, потом прижимает лицом к стене, а его трансформированные с когтями руки проводят по спине. Я чувствую, как он вновь приподнимает меня, меняет положение, заставляет развернуться, наклониться, опереться на стол. Каждый шлепок по бедру, лёгкий удар ладонью, сопровождаемый едва слышимым рыком, вызывает дрожь — не боль, а возбуждение, его игра во власть завораживает.

Я чувствую его дыхание на шее, губы касаются кожи — лёгкие укусы, почти щипки, следы которых исчезают мгновенно, но их достаточно, чтобы напомнить о его дикости и силе. Волк наслаждается каждой секундой, каждым движением, каждым откликом моего тела. Я вижу в его глазах азарт и удовольствие, которое он получает, чувствуя контроль, чувствуя моё доверие и подчинение.

Он ведёт меня по комнате, ставит в новые позы, периодически проверяя реакцию. Стол, стулья, дверцы серванта, стены и подоконник окна – все задействовано. Его руки, дыхание, тихие рыки и хриплый шепот создают чувство, что весь лес сейчас с нами — каждая тень, каждый звук подчинён его дикости.

— Ты понимаешь, как это должно быть, — шепчет он, голос низкий, с оттенком хищника. Я киваю, не совсем понимая, зачем всем этим занимаюсь. 

В каждом движении ощущается, что ему доставляет удовольствие не только физическая сторона, но и власть, контроль, способность направлять меня, управлять нашими ритмами и дыханием. Волк в нём рычит тихо, почти неслышно, но я чувствую это, ощущаю притяжение, силу и дикость, которая охватывает нас обоих.

Я отдаюсь полностью — и человеческой, и волчьей стороне Лиарна, позволяя ему играть, направлять, возбуждаться от этого контроля. И каждый шлепок, каждый лёгкий укус, каждый принудительный поворот и изгиб — это наша магическая игра, где доверие и страсть переплетаются в едином ритме, а лесная изба становится нашим пространством, наполненным дыханием, трепетом и животной, волчьей силой.

Игра достигает своего пика. Я лежу на полу, ничком, ноги сведены, Лиарн - сзади. Его движения становятся еще резче, точнее, дикость и страсть переплетаются в каждом жесте. Волк внутри него рвётся наружу, а человек концентрирует каждое прикосновение и движение, словно весь мир сосредоточен в этом моменте.

И вот наступает кульминация — короткий низкий рык, резкий рывок и замирание, его дыхание учащается, мышцы напряжены. Оборотень полностью поглощён этим, его тело раскрывается в волне удовольствия, а я чувствую его сильные содрогания внутри меня, жар его излива. Оборачиваюсь: глаза Лиарна блестят, дыхание сбилось, губы слегка приоткрыты, обнажая звериные клыки. И в его взгляде читается уверенность: он уверен, что я испытываю то же, что и он, что наше взаимодействие было взаимным.

Когда его тело постепенно успокаивается, возвращая человеческие черты, он выходит из меня и бережно подхватывает на руки. Для него это естественное продолжение игры — забота и нежность после жестокой близости. Он несёт меня в спальню, укладывает на кровать, мягко накрывает одеялом. Склоняясь, целует мои губы коротким поцелуем, потом устраивается рядом и быстро засыпает, его дыхание постепенно возвращается к ровному ритму.

Я на недолго остаюсь рядом, ощущаю тепло его тела, его хищную силу и человеческую мягкость. Он спокойно спит, уверенный, что мы разделили это удовольствие. Но в глубине меня скрыт другой ритм — я лишь играла свою роль, мягко маскируя истинные чувства, позволяя ему наслаждаться моментом, думая, что это и для меня было так же.  

Потом я тихо встаю с кровати. Снимаю красный берет и аккуратно кладу рядом с Лиарном. Медленно одеваюсь, стараясь не разбудить его. Нахожу в кармане платья его подарок, драгоценное украшение. На мгновение задумываюсь, любуясь изящным узором и игрой камней, а потом выкладываю на стол, рядом с недопитым вином.

Ровное дыхание лекаря остаётся в комнате, а я уже исчезаю в темноте избы, оставляя после себя только запах потухшего камина и мягкий свет луны сквозь неплотно прикрытые ставни.

Выйдя наружу, я оказываюсь в ночном лесу. Тишина окутывает меня, звёзды мерцают сквозь высокие кроны деревьев, а прохлада ночного воздуха словно ласкает кожу. Шорох трав под ногами не слышен, и я иду без спешки, зная, что лес — мой союзник, он не позволит оборотню проснуться раньше, чем я уйду достаточно далеко.

Я думаю о нём, о Лиарне, и знаю: он опять будет искать меня, но не найдёт. Невозможно найти лесную ведьму в лесу, если она сама не хочет быть найденной.

А я? Я сама ещё не знаю. Может быть, я снова приду к нему через месяц, может, - через год, а может, мы не встретимся больше никогда. Этот выбор принадлежит только мне, и в этом скрыта моя сила, моя свобода.

Лес окутывает меня, и я растворяюсь в нём, оставляя позади тепло мужского тела, красный берет и всю ночь, которую мы разделили. Моя дорога только моя, и только я решаю, куда она меня приведёт.

Лес был старше времени. В нём не шумели — шептались деревья. Ветви гнулись, будто склонялись перед невидимой силой. По тропе шла Баба-Яга — костлявая, сгорбленная, вся в лохмотьях, будто сама соткана из пыли и мха. На плече у неё кот Баюн — черный, как уголь, лениво свесил хвост и следил за каждым шагом.

Перед ними — замок. Не из бревен, не из черепов — нет. Башни, гладкие, как обсидиан. Мост — из черного металла, отражающий луну. Стены — каменные, гладко обтесанные. Над воротами висел герб — серебряный череп на фоне расправленных крыльев ворона.

— Ишь ты… — протянула Яга, щурясь. — Откуда у дохлятины столько вкуса взялось?

Ворота распахнулись без звука. Изнутри тянуло холодом и ароматом смолы, вина и чего-то цветущего, но ядовитого.

Кащей вышел навстречу. Молодой. В высоком воротнике, в чёрном, будто ткань соткана из теней. Кожа бледная, почти прозрачная, под ней — тонкие жилки, как серебряные нити. Глаза — темные, с блеском, который делает взгляд живым и мёртвым одновременно.

Он двигался плавно, как человек, давно забывший, что такое спешка.

—Яга, — произнёс он мягко, почти ласково. — Что ходишь пешком, здоровьем занялась? Или ступа наконец сгорела?

— Не дождёшься, — отозвалась она, стуча костяной ногой по камню. — Слышала, у тебя тут пир горой. Думаю, пора проверить, не отравился ли ты для собственного удовольствия.

Он улыбнулся — тонко, холодно.
— Проходи. Места всем хватит.

Внутри замок сиял. Залы освещали висящие в воздухе кристаллы, в которых мерцал внутренний огонь. На длинном столе — серебро, гранёное стекло, блюда с угощениями: жареные перепела, ягоды в меду, темное вино, пахнущее полынью. Воздух дрожал от аромата пряностей и чего-то чуть металлического — запаха крови, быть может.

Вокруг бесшумно двигались девушки — молодые, почти одинаковые, с бледными лицами и длинными волосами, рассыпавшимися по плечам, как тонкие тени. Они не говорили. Только скользили по залу, наливая Кащею вино и поправляя свечи, которые горели без огня.

Яга опустилась на кресло, обитое черной кожей. Кот Баюн свернулся клубком у её ног.
— Красиво живёшь, бессмертный. Не скучно?

— Скучно всегда, — ответил он, разливая вино. — Потому и живу так. Чтобы хоть иногда забывать, сколько веков прошло.

Он поднял кубок — вино было густым, как кровь.
— За старую дружбу, Яга. За тех, кто ещё помнит, что мир держится не на доброте, а на страхе.

Яга усмехнулась, оголив кривые зубы.
— За страх, Кащей. Он, в отличие от любви, не выдыхается.

Бабка хмыкнула и отпила из своего кубка — вино оказалось не таким уж кровавым по вкусу, больше пряным, густым, с оттенком осени.
— Слышь, Кащей, — сказала она, глядя в огонь. — Это что у тебя за мода пошла? Все девок из Яви таскаешь. Царевны, княжны, да и просто — с глазом живым. Не надоело? У тебя ж, говорят, уже целая теплица собрана. Сидят там, скучают, сохнут. Ни в чан, ни под венец. Так и чахнут, пока молодость не выгорит дотла. Зачем тебе это?

Кащей посмотрел на неё поверх кубка.
— Странно слышать это от тебя. С каких это пор Баба-Яга за людей горой стоит?

— Не за людей, — отрезала она. — За порядок. Я привыкла: заблудился добрый молодец — мой. Зашёл в чащу — мой. А теперь и ходить некуда: все тропы к твоему замку ведут. И чего мне с ними делать, а? Всех отмахивать, всех возвращать? Устала я.

Кащей усмехнулся — тонко, без веселья.
— Устала. Вот слово, которого я не понимаю.

— Конечно, не понимаешь, — Яга скривилась. — У тебя тело новое каждые сто лет, кровь холодная, душа закопана под семью печатями. А я всё та же — старая, костяная. И всё вижу, всё помню. Даже то, чего помнить не надо.

Он встал, подошёл к окну. За ним мерцал сад — мёртвый, серебряный. Среди деревьев действительно виднелись силуэты женщин — в длинных платьях, с пустыми лицами. Кто-то тихо пел, кто-то просто сидел, опустив голову.

— Я не ворую, — сказал Кащей тихо. — Я собираю. Порой они приходят сами. Кто из любопытства, кто от тоски, кто от страха. Здесь они не умирают.

— Да уж, не живут тоже, — усмехнулась Яга. — Холодная ты душа, Кащей. Что лед на стекле. Ни себе удовольствия, ни людям радости.

Он обернулся — глаза его поблёскивали не гневом, а чем-то вроде раздражённой грусти.
— А зачем, по-твоему, мне живые? Любовь? Плоть? Это всё было. И кончилось. А вот красота, пока она свежая — в ней покой. В ней тишина.

Яга рассмеялась — сипло, но громко.
— Ох, дурень ты, бессмертный! Красота живая только пока бьётся, пока дышит. А ты из неё мумию делаешь.

Баюн приоткрыл один глаз, лениво добавил:
— Да, колдун, у тебя там ботанический сад тоски получился.

Кащей тихо поставил кубок на стол.
— У тебя всё просто, Яга. Добро — зло, живое — мёртвое. А я давно по середине.

— Вот и сиди там, — буркнула она. — Только девок отпусти. Мир и без тебя мрачный стал, неоткуда больше радости брать.

Кащей вдруг усмехнулся — тихо, будто эхом из глубины замка. Усмешка скользнула по его лицу, но не дошла до глаз. В зале стало прохладнее: огонь в камине пригнулся, кристаллы под потолком померкли, будто на миг перестали дышать.

— А не надо было, карга старая, мою суженую со света сживать, — сказал он негромко. Голос — ровный, почти ласковый, но с каждым словом воздух становился плотнее, холоднее. — Жил бы я сейчас с Василисой. Может, детей бы завели. Весело бы было.

Он говорил, глядя не на Ягу — куда-то сквозь стены, сквозь время. И на миг в этом лице — мраморном, безупречном — проступила тень того, кем он когда-то был. Тепло, которого давно не осталось.

В саду за окнами шевельнулся туман. Среди неподвижных силуэтов девушек прошёл слабый шепот, и одна подняла голову, будто что-то услышала.

— Эх, — сказала Яга, цокнув языком, — так ты про ту девку? — Она уселась поудобнее, облокотилась на стол, в глазах мелькнула искра живого интереса. — Кто ж знал, что она — твоя суженая? Пришла тогда, молодая, глаза горят, вся в травах, в крестах, мечом машет, бормочет молитвы. Думаю: охотница. Вот и… перепутала немного.

Кащей обернулся — взгляд короткий, хищный, но усталый.
— Перепутала…

— Ну да, бывает, — отмахнулась Яга. — С тех пор триста лет прошло. Мог бы уж и новую себе найти. Чернявую, кудрявую, чтоб кровь шевелилась.  А ты всё по пеплу тоскуешь,

— Гляжу я на тебя, Кащей, и диву даюсь. Вроде тыщу лет уже живешь, а дурак всё тот же. – продолжила Яга, подперев щеку костлявой рукой.

Она хлопнула ладонью по столу — кубки дрогнули, кристаллы под потолком звякнули.
— Всё, хватит! Девок своих отпускай. Немедля. Не идут они тебе, видно, впрок.

Кащей медленно повернул голову, прищурился.
— Приказывать мне вздумала?

— Не приказывать, — ухмыльнулась Яга, — предупреждать. А не то, клянусь своей ступой, со свету сживу. Хоть ты и бессмертный, а опыт у меня, сам знаешь, богатый.

Кот Баюн лениво потянулся и мяукнул:
— Поддерживаю. С бабкой спорить — себе дороже.

— Вот, слушай кота, — кивнула Яга. — Хоть и зверь, а умнее тебя, твердолобого.
Она поднялась, опираясь на посох. Взгляд у неё был злой, но твёрдый. — Девок этих я отпущу, если сам не осилишь. И не спорь. Мир трещит по швам, ему сейчас жизни не хватает, а не твоих мертвых садов.

Кащей смотрел на неё долго. Лицо — без выражения, но воздух вокруг чуть вибрировал, как перед грозой. Где-то в глубине замка раздался стон — то ли ветер, то ли одна из пленниц заплакала во сне.

Наконец он медленно выдохнул.
— Хорошо, Яга. Пусть будет по-твоему.

— Обещаешь? — прищурилась она.

— Обещаю, — ответил он глухо. — До рассвета. Уйдут все.

— Вот и славно, — сказала Яга, опускаясь обратно в кресло. — А то застряли у тебя, бедные. Сидят в тоске, как огурцы в рассоле.

Баюн довольно мурлыкнул:
— Мудро сказано.

Кащей поднёс кубок к губам, но пить не стал. Глаза его были всё так же холодны, но в глубине — что-то дрогнуло.
— Ты думаешь, я держал их из злобы? Нет. Просто не хотел, чтобы уходили. Все уходят. Всегда.

— Вот и отпусти, — сказала Яга тихо. — Тогда, может, кто-то сам захочет остаться.

На мгновение между ними установилась тишина. Только огонь в камине чуть потрескивал, будто подтверждая её слова.

**

Баба-Яга шла домой пешком. Лес стоял густой, темный, влажный от ночного тумана. Ветки скрипели, будто перешёптывались за её спиной. Мох под ногами пружинил, корни цеплялись за костяную ногу, но Яга шла, не торопясь — она знала каждый сучок, каждый изгиб тропы.

Баюн устроился у неё на плече, лениво поглядывал по сторонам.
— Могла бы и на ступе долететь, — буркнул он. — Пешком — не по чину.

— Ага, — ответила Яга, — а ты потом бы весь вечер уши мне прожужжал, что в ступе сквозняки и сиденье твёрдое. Тихо будь. Ночь слушай, чистым воздухом дыши.

Кот замолчал.

Когда они вышли к поляне, там стояла изба. Старая, перекошенная, на курьих ножках — огромных, жёлтых, с когтями, словно у хищной птицы. Изба дремала, чуть покачиваясь, поскрипывала в такт ветру. На крыше мох да вороны, окна мерцают тёплым светом, как два глаза.

— Ну, вот и дом, — сказала Яга устало. — Стоишь ещё, старая. Не развалилась.

Изба недовольно повела крышей, захлопала ставнями и повернулась к хозяйке фасадом.

— Успокойся, — сказала Яга. — Не сердись, что долго не была. Дела у меня, сама понимаешь, важные.

Изба тихо вздохнула — то ли ветром, то ли от облегчения. Дверь распахнулась сама, и тёплый запах трав, дыма и старого дерева выплеснулся наружу.

Внутри всё было по-прежнему: пучки сушёных трав под потолком, связки грибов, свечи в глиняных мисках, старый сундук у стены. На лавке стоял самовар, бока его отражали пламя печи. Всё это гудело, дышало, жило.

Яга села за стол, сняла сапог, потерла колено.
— Эх, ноги мои, ноги. Ни ступы, ни коня — одна кость да воля.

— Такова жизнь, — философски сказал Баюн, прыгая на подоконник. — Но чай, бабка, всё же не помешает.

— Будет тебе чай, — сказала Яга. — Только сперва гляну, как внучка поживает.

Она достала из сундука блюдечко — старое, с золотой каёмкой, но светящееся изнутри, словно в нём хранится кусочек лунного света. Из мешочка вынула яблочко — гладкое, наливное, будто только сорвано с ветки. Положила его на блюдечко и тихо сказала:

— Катайся, яблочко, по блюдечку, покажи мне дальние страны, родные лица.

Яблочко закрутилось. Свет в избе стал мягче, стены будто отодвинулись, и на поверхности блюдца появилось лицо молодой женщины. Волосы — чёрные, блестящие. Кожа — белая, губы — алые. За её спиной мелькали дети, слышался смех, за окном виднелось солнце, сад, жизнь.

— Здравствуй, бабушка, — сказала женщина, улыбаясь. — Давненько тебя не видела.

— Здравствуй, внученька, — ответила Яга, наклоняясь ближе. — Ну, рассказывай. Как вы там?

— Всё хорошо, — улыбнулась та. — Муж хозяйство держит, дети растут. Дочка в лес ходит — травы собирать, как ты учила. Печь топится, хлеб родится. Всё ладно.

Яга кивнула.
— Вот и хорошо. Так и живите.

— А ты как, бабушка? — спросила внучка. — Всё по лесам да болотам?

— Ага, — сказала Яга с усталой усмешкой. — По привычке. Мир сторожу. Пока я хожу, покой держится.

Помолчала, посмотрела на отражение внучки в блюдечке — лицо молодое, ясное, глаза — живые.
И вдруг тихо добавила:

— Знаешь, Василиса… я ведь тут была у твоего бывшего.

Женщина в блюдечке чуть нахмурилась.
— У кого это?

— У Кащея, — ответила Яга. — У того самого, чья кость до сих пор в твоей судьбе торчит. Всё тоскует, дурень. Ни отпустить, ни простить не может. Ходит, как тень по замку, девушек из Яви таскает — будто в каждой тебя ищет.

Василиса нахмурилась, но взгляд у неё остался мягким.
— Прошло столько лет, бабушка. Мне и слышать о нём не хотелось бы.

— А он не ушёл, — сказала Яга. — Замок холодный, сад мёртвый, девицы в тоске, сам как лёд под лунным светом. Не живёт, не умирает. Всё тебя помнит.

Василиса чуть усмехнулась, покачала головой.
— Ошибаешься, бабушка. Он не меня помнит — тебя.

— Меня? — Яга прищурилась. — Старая я уже, кого там помнить-то.

— А ты не притворяйся, — сказала внучка, глаза её блеснули лукаво. — Мне ведь с детства все одно и то же твердят: «Ты вылитая бабка твоя, Василиса. Только та еще красивее была». А ведь ты и сама знаешь — познакомился то он сначала не со мной.

Яга нахмурилась, но молчала.

— Ты ж тогда на Ивана Купалу в Явь ходила, — продолжала Василиса. — Девой обернулась, волос до пояса, глаза — как омут, ноги — не костяные. И кто там был, на берегу, первый, что тебя заметил?

Яга скосила глаза в сторону, будто рассматривала узор на столе.
— Мало ли кто там был. Купала — праздник людный.

— Ага, — сказала Василиса, улыбаясь. — Вот только после той ночи он и начал по болотам бродить, искать ту деву, что в полночь с водой разговаривала. Нашёл, да не ту. Меня нашёл. А сердце-то всё равно к тебе прикипело, бабушка.

Яга махнула рукой.
— Чушь это всё. Было — да сплыло. Давным-давно.

Василиса прищурилась, чуть насмешливо:
— А всё ж, если тоскует, может, тряхнёшь стариной? Сходи к нему — не каргой, а как тогда, в Купальскую ночь. Глядишь, и оттает чуток.

Яга глухо рассмеялась — смех у неё был низкий, сиплый, будто камешки по железу катятся.
— Тьфу на тебя, внучка. Ни за что. Всю жизнь без мужика прожила — и дальше проживу. У меня в доме один мужской дух — кот Баюн, да и тот лет пятьсот как кастрированный. Пусть так и остаётся…

Баюн, до сих пор мирно дремавший у печи, поднял голову, обиженно мяукнул и протянул жалобно, с хрипотцой:
— Мяу-у-у… не напоминала бы, старая ведьма… я ж по доброй воле пошел.

— По доброй, по доброй, — отмахнулась Яга. — Чтобы сказки петь, а не за кошками бегать.

Баюн надулся, фыркнул, потом протянул басом — чуть насмешливо, чуть грустно:
— Всё у тебя, бабка, не по любви, а по рассудку.

— Любовь — не для нас, Баюн. Наше дело – переход из Яви в Навь сторожить…

Кот вздохнул, свернулся обратно клубком, но хвостом недовольно дёрнул.

А Яга ещё сидела, глядя в потемневшее блюдечко. И, может быть, где-то далеко, за тридевять земель, в чёрном замке Кащей в ту же самую минуту поднял голову — будто услышал знакомый смешок в тишине.

**

Печь ровно дышала, в щели шептал ветер, Баюн посапывал, иногда дёргал лапой — то ли снилось ему, что он снова певец при дворе, то ли что когти вернулись.  А Яга лежала на лавке, глядя в потолок, где сквозь тёмные балки пробивался слабый лунный свет. Думала — про Василису, про Кащея, про себя.  Потом незаметно для себя уснула.

И приснилось — Купальская ночь. Тёплый воздух, запах костра и полыни. Река шумит, в небе — белые клочья облаков, а над водой — пар, будто сама земля дышит. Девки поют, смеются, венки пускают по течению, парни ныряют за ними, кто ради забавы, кто ради судьбы.

А она — не старая, не костяная. Стоит босиком у воды, волосы длинные, черные, спадают на плечи, кожа — светлая, как утренний туман. На ней тонкая рубаха, мокрая от росы. И в руке — веточка зверобоя, свежего, пахнущего солнцем.

Она не поёт, не смеётся, просто смотрит на воду. Шепчет что-то себе под нос — старые слова, которые никто уже не помнит. Вода отвечает — мягким шорохом, серебристым кругом по поверхности.

И вдруг — шаг за спиной. Она оборачивается. Стоит он.

Кащей — не мрачный владыка, каким потом стал, а молодой, живой. В белой рубахе, с мечом за плечом, глаза темные, но не холодные — глубокие, внимательные, как у того, кто впервые увидел нечто, что не поддаётся объяснению.

— Ты кто? — спрашивает он, не двигаясь ближе.

Она усмехается, чуть наклоняет голову.
— А ты как думаешь?

— Девка? Русалка? Или ведьма, что решила ночью искупаться?

— А может, всё вместе, — отвечает она, и вода у её ног вздрагивает.

Он делает шаг вперёд, и искры от костров позади будто гаснут, уступая место этой тишине между ними.

— Имя скажи.

— Не время, — отвечает она. — Купала — ночь без имён.

Он протягивает руку — не касается, просто тянется, как будто хочет убедиться, что она настоящая.
— Тогда я запомню тебя без имени.

Она улыбается, чуть печально.
— А зря. Без имени — не запомнишь. Забудешь, как дым.

Луна поднимается выше, вокруг шумят песни, трещат костры, девушки кидаются в воду. А они стоят у самой кромки, и тени их переплетаются на прибрежном песке.

Она делает шаг назад, и река будто втягивает её. Вода поднимается, покрывает лодыжки, колени, бёдра.

— Подожди! — говорит он.

— Не могу, — отвечает она. — Ночь скоро кончится.

Он бросается к ней, но в ту же секунду — всплеск, серебристый свет, и вместо девы — только круги на воде.

Кащей стоит на берегу, мокрый, ошарашенный, в руке венок, выловленный из реки. В нём — одна-единственная веточка зверобоя.

Она смотрит на это сверху — из сна. Видит, как он потом долго стоит, пока костры гаснут, пока солнце поднимается.
 **

Яга проснулась рано, на рассвете.
В избе было тихо, только Баюн мурлыкал во сне.

Она долго сидела на лавке, глядя в окно, где за деревьями розовел первый свет.
— Глупый, — тихо сказала она. — Всю жизнь ищет то, что было только один раз, ночью.

Баюн потянулся, приоткрыл один глаз:
— Опять сон?

— Ага, — ответила Яга. — ночь на Купалу.

— Надо ж, — зевнул кот. — Ты уж тогда, бабка, и вправду красива была. Страшно.

Яга хмыкнула.
— Так я и сейчас страшна. Только по-другому.

И вышла на крыльцо — смотреть, как солнце встаёт над лесом.
**

Яга стояла на крыльце, прищурясь на рассвет. Лес дышал — тихо, сыро, спокойно. Баюн, устроившись на перилах, лениво чесал за ухом и мурлыкал себе под нос.

Всё было как всегда — пока воздух вдруг не задрожал. Сначала — едва слышный гул, потом — рев, будто сама буря проснулась. С веток посыпалась листва, трава пригнулась к земле. И прямо над избой завис Змей Горыныч — весь в чешуе, переливающейся на солнце. Три головы, три пасти, из каждой — пар да дым.

— Эх, только этого мне не хватало, — проворчала Яга, прикрывая глаза. — С утра пораньше…

Змей махнул крыльями, качнулся и, с оглушительным бах!, плюхнулся на поляну. Земля дрогнула, курьи ноги избы пошатнулись, Баюн взвизгнул и сиганул с перил.

Когда пыль осела, на месте змея стояли три молодца — одинаковые, как с одного чертежа: плечистые, кудрявые, улыбаются во весь рот. Каждый держит в руках по ларцу — золотой, серебряный и чёрный.

И все трое, как один, громогласно выкрикнули:
— С днём рождения, наша красавица!

Яга моргнула, медленно сощурилась:
— Змей, ты что, с ума спятил? Какая ещё красавица? Где ты её видишь?

Троица расхохоталась, один — или, может, все сразу — говорит:
— Да ты, матушка! День нынче особенный, не отвертишься!

Баюн, высунув морду из-за косяка, лениво протянул:
— Я предупреждал. Я говорил: придёт, нарядится, грохнется, как всегда.

— Баюн, молчи, — сказала Яга, но уголок губ дрогнул. — Ну, ладно, Горыныч, чего ты там принёс? Только не золото, оно у меня всё равно ржавеет.

Средний молодец — видимо, тот, что у змея отвечает за вежливость, — шагнул вперёд, поклонился.
— Да не золото, матушка. Вот — пряники мёдом сдобренные, чтоб к чаю. Вот — травы заморские, от хандры и бессонницы. А этот, третий ларец, — сам поймёшь, когда откроешь.

Яга хмыкнула.
— Опять загадками? Ну ты, как был хитрый, так и остался.

Баюн тем временем степенно подошёл к Яге, сел, важно выпрямился.
— А у меня, между прочим, тоже подарок есть. Без фокусов, без дыма и пламени.

— Ну-ну, удиви, — сказала Яга, подперев щеку.

Кот медленно поставил на стол маленький свёрток, аккуратно перевязанный красной нитью.
Развязал — а там… крохотная серая мышь. Только не простая: на мордочке — очки, в лапках — перо, хвостом страницы переворачивает.

Мышь чихнула, вытянулась и тоненьким голоском пискнула:
— Ученая я! Сочинения пишу! Про старую магию и котов выдающихся!

Горыныч прыснул, даже пламя вылетело из ушей.
— Вот это подарок!

Яга подняла мышь двумя пальцами, посмотрела — и вдруг рассмеялась. Смех у неё был редкий, низкий, с хрипотцой, но живой.
— Эх, Баюн, ты, как всегда. Самое простое, а лучше не придумать. Спасибо тебе, кот.

Баюн довольно замурчал, хвостом обвил лапы.
— Ну вот. Хоть кто-то в этом доме ценит интеллект.

Яга поставила мышь на подоконник, где лежала чернильница из раковины и старое перо.
— Пиши, умница. Только не ври, как твой хозяин.

— Я? Вру? — возмутился Баюн. — Да я, между прочим, источник культурного наследия!

Горыныч прыснул снова, но осёкся под взглядом Яги. Та подняла руку, и воздух в избе сразу стих — только огонь в печи трещит.

— Ну что, змей ты мой трёхголовый, — сказала она тихо, но с теплом. — Спасибо за поздравление.  Помнишь по-прежнему.

— Мы всегда помним, — ответили трое в унисон. — Кто ж, если не ты. Без тебя бы мир давно в труху обратился.

Яга кивнула, усмехнулась, чуть устало.
— Ладно. Заходи и садись за стол. Раз пришел с добром да подарками — будет чай. А мышь пусть нам песню напишет. Про то, как старуха Яга ещё сто лет мир держать собирается.

Молодцы заулыбались, Баюн фыркнул, мышь расправила хвост и важно заскрипела пером.

И в избе стало уютно — как бывает только в тех домах, где магия и смешки живут рядом.