Скованные

Один привычный вдох и я застываю. Прежде почти не двигалась, теперь же словно задеревенела, смотря на незнакомца у красного авто. Он захлопывает дверцу, лоб скрывается под рваными прядями темных волос, кончики падают на глаза.

Еще один вдох, глубокий, на рефлексе.

Нет, нет, нет… Не может быть.

Дурной сон… Это не может быть реальностью!

Вдыхаю снова. Дурманящий запах плотно селится в легких. И не только в них: он расползается по всему организму, проникает в каждую клеточку.

Неотрывно смотрю на незнакомца часто-часто дыша. Стараюсь то ли выплюнуть легкие вместе с запахом, то ли не дать ему покинуть их.

Ноздри парня раздуваются. Грудная клетка вздымается от глубоких вдохов.

Он чувствует. Не двигается с места, только напряженно крутит головой. Выискивает запах, теряющийся в ветреную погоду среди толпы.

Нет, нет, нет…

Не может быть.

Еще один вдох, глубокий, на рефлексе.

Черт. Проклятье!

Не ошибка. Не показалось.

Я застываю, все еще надеясь… на что? На обман, иллюзию. На перенапряжение и галлюцинации. На что угодно! Лишь бы не истинность со столичным.

Хочется вдыхать еще и еще, бесконечно долго и часто. Подойти ближе. Вдохнуть глубже. Убежать хочется не меньше: от новых ощущений, грядущих проблем, от себя. От него.

Взгляд незнакомца скользит по мне и смещается. Острое желание, чтобы он заметил меня, подталкивает сделать шаг.

Нет, нет! Ни за что. Пусть не поймет, пусть уже откроют ворота универа, и он уйдет.

Взгляд парня цепко бродит по округе. Между бровей небольшая складка, челюсть напряжена, крылья носа трепещут при каждом вдохе.

Много, очень много секунд он смотрит мимо, а затем бледно-желтые глаза впиваются в меня. Столичный неотрывно рассматривает, разгоняет толпы мурашек весом в тонну.

Сердце замирает и вновь пускается в галоп, гонится за чем-то незнакомым.

Надо не дышать. Делать короткие вдохи через рот. Не обращать внимания на самый вкусный запах, который я когда-либо в своей жизни чувствовала.

Голова кружится. Разорвать прямой зрительный контакт не выходит — незнакомец не позволяет. Звуки вокруг растворяются, кроме гула в ушах и собственного сердцебиения.

Парень выходит на дорогу, не смотря по сторонам. Идет ко мне, игнорируя проезжающие машины. Внезапный визг тормозов выбивает из меня испуганный вздох.

Незнакомец смотрит на бампер в сантиметре от своей ноги, затем на водителя, судорожно сжимающего руль, и возвращает свое внимание мне.

Внутри против воли приятно ноет. Бессознательно, бесконтрольно. Хочу, чтобы он подошел, и одновременно не хочу. Разум против чего-то пока непонятного.

Столичный хищно приближается, окатывает волнами скрытой силы. Позволяет отчетливо ощутить его запах. Не издалека. Близко. Так, чтобы задохнуться им.

И я задыхаюсь… Надеюсь, незаметно.

Незнакомец пугает прямым взглядом, загоняющим жертву в клетку для последующих развлечений, не оставляя пространства для сопротивления.

Альфа. Наверняка. Только они так подавляют.

Разум опасается, а нечто внутри тянется прижаться, потереться, обнять, возможно, даже помурлыкать от удовольствия.

Сжимаю сумку за спиной в попытке хоть как-то себя отрезвить. Вдыхая самый вкусный запах, находясь под жестким дурманом, эта задача кажется невозможной.

Столичный останавливается, нарушая все мыслимые личные границы. Рассчитывает подмять энергией?

Отступаю на шаг и задираю голову. Лучше смотреть в лицо, чем утыкаться в плечо. Заглядываю в бледно-желтые глаза и что-то внутри сжимается. Томительно, волнительно, даже сладко.

Незнакомец настойчиво сокращает малое расстояние, что я оставила между нами. Наклоняется к волосам. Не касается, только шумно втягивает воздух.

Колени подкашиваются, желание прижаться к нему зудит все сильнее.

— Истинная? — сомнение смешивается с утверждением.

Глубокий низкий голос пробирается микротоками под кожу, распаляя сильнее. Жесткий взгляд из-под густых бровей подсказывает: обманывать не стоит, и все же…

— Нет, — вру почти уверенно.

 «Развернись и уйди! Не стой рядом», — кричу мысленно, но незнакомец вновь приближается к шее. От горячего дыхания вздрагиваю всем телом.

Жмурюсь на мгновение не дыша. Только бы не заметил дрожь. Только бы не понял…

Он вдыхает раз за разом, порождая панику внутри.

Мне только исполнилось восемнадцать, мой запах не сформировался до конца. Полную силу обретет к двадцати годам, если не появится исключение… Истинный рядом ускорит процесс.

Запах незнакомца сформирован полностью, я прекрасно его чувствую. Каждой клеточкой ощущаю.

 «Уйди, пожалуйста!», — вою беззвучно.

Бледно-желтые глаза стремятся вогнать меня в землю.

— Сколько лет?

— Восемнадцать.

С силой вдавливаю язык в небо. Жалкие попытки держаться в здравом уме. По венам растекся концентрированный жар, подталкивая вперед: вытянуть руки, обнять, хоть немного остудиться его прикосновениями.

Не представляю, как работает истинность, но что-то внутри подсказывает: взаимность не выворачивает наизнанку, а гасит болезненную необходимость и дарит здоровое желание.

Колени подрагивают, но главное — лицо. Безразличие, брезгливость, неприятие — то, что должно отражаться по отношению к столичному.

— Нет, говоришь?

Торопливо киваю.

— Я точно не твоя истинная.

Незнакомец неотрывно смотрит в глаза по-прежнему напряженный, натянутый. Усмехается и отступает.

— Отлично. Биомусор истинная это вышка. Застрелиться.

Он ступает на дорогу, опять не смотря по сторонам.

Злость мгновенно закипает внутри. Расползается, приводит в тонус все нервные окончания. Когда-то читала истории о разрыве истинности... Пока она не активирована, ее можно побороть. Задавить. Искоренить. Не знаю как, но должен быть способ.

У меня очевидное преимущество — время и понимание, кого именно надо от себя «оторвать». Вернее, из себя вырвать.

Кто вообще придумал насильственную привязку? Это отвратительно.

Пытаюсь унять разогнавшееся сердцебиение рассматриванием облаков. Сойти с места — риск. Вдруг ноги подкосятся, не устою и полечу на радость студентам. До конца учебы будут припоминать.

Его запах врывается внутрь с каждым вдохом. Взгляд сам собой находит незнакомца. Нет нужды напрягаться и искать — я заранее знаю, куда смотреть.

Парень лениво идет мимо студентов, задерживаясь возле каждой девушки лишь на секунду… две… три…

Какого черта? Я еще и считаю!

Отворачиваюсь с тихим удрученным стоном. Соберись, Кара. Это все инстинкты, они не имеют власти. Разум сильнее.

Уговоров хватает ненадолго — меня разворачивает внутренний порыв. Проклятая истинность будто кричит: «Посмотри, Карина, чем занимается твой истинный».

Ничем, от чего бы тянуло стыдливо прикрыть глаза. Нависает над одной из девушек так, как недавно нависал надо мной. Не касается ее, водит носом вдоль шеи. Дышит ею. Она флиртует, он отвечает с легкой улыбкой. На ушко.

Отворачиваюсь от них в другую сторону, и смотрю на утонченный фасад здания через дорогу за высоким забором. Гигантские ворота из толстых железных прутьев скоро откроются и впустят студентов в «храм знаний».

Тупая боль барахтается в районе желудка.

Я ведь не знаю этого парня. Совсем! Впервые увидела и уже успела возжелать и приревновать.

Проклятая истинность. Ничего хуже быть не может. Я не хочу ее. Могла спокойно жить дальше в Хилсе, и за всю жизнь со столичным не встретиться. Это был бы лучший вариант. Истинность осталась бы для другой жизни… Но я здесь, и незнакомец пробрался в легкие, проник в голову.

Снова иду на поводу внутреннего порыва и разворачиваюсь. Незнакомец нависает над блондинкой, широкая ладонь упирается в забор над ее головой. Столичный флиртует, девушка заигрывает, водя тонкими пальцами по выступающим мышцам. Короткий рукав футболки демонстрирует крепко сбитые руки.

Незнакомка гладит его по щеке, элегантно скользит на шею. Парень соблазнительно улыбается и не останавливает ее.

Почему он вообще должен ей сопротивляться? Может потому что я здесь? Его истинная, вообще-то.

Огонь внутри перехватывает контроль над разумом. Ноги порывисто выносят на проезжую часть, в сторону увлеченной друг другом парочки.

Не понимаю, что творю. Нечто неподвластное, необъяснимое толкает к нему. Кричит, что касаться его могу только я.

Визг тормозов и запах жженой резины развеивает дурман. Грудную клетку сотрясает бьющееся в конвульсиях сердце.

Белая машина останавливается в считаных сантиметрах от меня. Женщину за рулем трясет, она дрожащей рукой хватается за голову.

— Простите, — произношу одними губами.

Сама не знаю, чем думала, когда выходила на дорогу.

Незнакомец все еще нависает над блондинкой, но его внимание обращено ко мне. Неясно, что отражается в его глазах. Угроза? Презрение? Подозрение? Не знаю, но наваждение отступило. Не полностью, но большая часть.

Ворота на территорию университета плавно открываются вовнутрь. Несусь к ним. Игнорирую неприятное жжение в затылке и лопатках, и ускоряюсь, чтобы не обернуться.

Из этой паршивой ситуации должен быть выход, и я его найду.

***

Ну, здравствуй, университет Амока. Проклятье приезжих. В списке моих мечт это место никогда не фигурировало, но я здесь.

Основную группу первокурсников из столичных увели сразу, а остальные, в том числе я, остались в холле дожидаться куратора.

Оливер Спенсер, низкорослый щуплый мужчина, потребовал идти за ним и не отставать. Нас всего двенадцать человек. Кто-то воодушевленно крутит головой по сторонам, кто-то, как я, твердо смотрит перед собой.

Я здесь не из-за желания учиться в столице. Классовое разделение, ни шагу не ступить без контроля. Всем приезжим присваивается код, который нельзя потерять. Уезжая, обязательно надо его аннулировать. Если этого не сделать, найдут и посадят за гипотетическую попытку чего-нибудь нехорошего.

Даже здесь, чтобы войти в здание универа, необходимо приложить личный код к автомату, иначе не пропустит. Ощущение, проходя через арку, что заходишь в ад по пропускам.

Много слышала рассказов от таких же, как я. Тех, кого в Амоке принято называть биомусором. Если вернулся с руками, ногами и целыми органами, считай везунчик.

— У тебя необычная внешность.

Оборачиваюсь на смущенный шепот за спиной. Девушка в больших очках теребит кончик своих волос, собранных в хвост на макушке.

— У тебя тоже, — киваю ей и смотрю под ноги, чтобы не оступиться на лестнице.

Нас долго ведут лабиринтами коридоров. Мы давно прошли новые корпуса и, похоже, достигли цели.

Пахнет сыростью. Не сильно, но чувствительность к запахам у меня всегда на уровне.

По широкому коридору идут три девчонки в майках и шортах, шлепая по старому поскрипывающему полу.

— О, новенькие. Добро пожаловать в ад!

Тусклые лампочки под потолком тянутся в одну линию. Одна из них мигает, соглашаясь с определением.

— Зачем вы пугаете первокурсников, Лаймова? — Спенсер качает головой с видом строгого воспитателя.

— Чтобы понимали, куда попали. Вдруг кто-то еще успеет сбежать?

Спенсер снова качает головой.

— Зачем им сбегать? Вы вот третий год возвращаетесь.

По лицу девушки пробегает тень. Хлопок двери разносится по длинному коридору и разбивается о стену в конце.

Нас ведут дальше. Там что-то вроде общей гостиной — без дверей, с несколькими продавленными и выцветшими диванчиками и столами.

— На ближайшие четыре года это место — ваш дом! — он торжественно задирает руки. Правда, без особой воодушевляющей радости в голосе. — Комнаты выберите самостоятельно, где найдутся свободные места. Несколько правил поведения. Не заходить в корпус «А», лучше даже не приближаться. Во избежание, так сказать. После девяти мальчики не должны находиться в комнатах девочек, девочки — в комнатах мальчиков. Завтрак — обязательный ежедневный ритуал. Можете пропустить обед, ужин, но на завтраке все обязаны присутствовать. Это понятно? Отлично. Так, что еще… еще… Важное сказал. Остальное потом. С вопросами и проблемами — ко мне. С ПМС ко мне не приходите, мальчиков тоже касается.

Последнее немного разрядило обстановку.

Спенсер ушел, все разбрелись искать свободные места. В коридоре оставалось все меньше людей. А я все ждала на диване, смотря на ободранную пальму в большом цветочном горшке на полу.

Без запаха незнакомца думать гораздо легче, инстинкт не управляет. Тихо поджидает, когда объект его вожделения окажется рядом.

Тупость. Истинность и все, что с ней связано, полнейшая дичь.

Мимо проходит Лаймова, и снова появляется в проеме.

— Чего сидишь? Места не хватило?

— Не знаю. Еще не искала.

Девушка кивает и идет дальше.

В конце коридора по двум сторонам по две двери. Справа душевые, слева туалеты. Убогое пространство, но лучше, чем жить со столичными.

Разделение тоже убогое. Почему они решили, что априори лучше приезжих? Да, здесь все иначе, но люди… Мы ничем не хуже. Во многом наверняка даже превосходим.

На обратном пути Лаймова снова останавливается.

— Идем, у нас одна кровать свободна. Шкаф маленький, почти весь занят. У тебя много шмоток?

Подхватываю сумку, без энтузиазма шагая следом.

— Нет.

— Отлично. Я Джана, кстати. Вообще Джанет, но лучше Джана. А ты?

Она сжимает ручку двери и смотрит на меня.

— Карина. Лучше Кара.

— Кара? — усмехается Лаймова и тянет дверь. — Фиф, у нас новая соседка. Кара небесная.

Девушка с фиолетовыми волосами лежит на кровати животом вниз. Она отрывается от потрепанного планшета и оборачивается с широкой улыбкой.

— Привет, Кара. Я Фиона, звать Фиф. Назовешь полным именем — задушу во сне подушкой.

Она возвращается вниманием к планшету, болтая ногами в воздухе.

Радушный прием. Иного не ожидала.

— Куда? — сжимаю сумку, по очереди смотря на две незанятые кровати.

Джана падает на кровать позади кровати Фиф.

Справа одно спальное место и стол. Старый матрас, из подушки летят перья…

Придется привыкать, я больше не дома.

Весь день мне рассказывали о порядках и правилах, которые Спенсер никогда не озвучит, — они установлены не администрацией универа. Их придумали местные. Столичные.

Спортивная площадка за беседкой неприкосновенна — биомусору там не место. Часто первокурсники по незнанию туда приходят, и, если успевают убежать с целыми ногами — молодцы, пять за физподготовку. В беседке можно находиться, только когда она не занята столичными, а освободить ее следует сразу, видя, что к ней идут столичные.

Правила вызвали острый приступ тошноты. Тянуло блевать вместе с легкими.

В столовой существует четкое разграничение, какие столы занимать можно, а к каким вообще лучше не приближаться. Бассейн вне учебных тренировок доступен исключительно столичным.

Библиотека без ограничений, как и тренажерный зал. В первую редко ходят столичные, во второй — приезжие. Спасибо и на этом.

Первый ужин в универе проходил шумно. Новенькие присматривались друг к другу. К столичным это не относилось, эти первокурсники быстро влились в поток. Что их и волновало, так это как понравится старшекурсникам. У нашей части столовой были задачи посложнее, одна из них звучала «как пережить текущий год».

После душа я погрузилась в сеть. Планшет, пусть и старенький, работает исправно. Иногда теряет связь и не дает закрыть страницу, но потом оживает.

Я зарылась в информацию об истинных. Большая часть — известные факты, но это не то. Мне известно недостаточно, чтобы понимать, как эта штука работает, как ее выключить и уничтожить.

О последнем не нашлось ни слова. Везде истинность преподносится «даром», «подарком богов», «безграничным счастьем». Какой дурак станет добровольно избавляться от счастья? Логика хромая на обе ноги.

Единственное, что удалось откопать на заброшенном форуме — название крема для тела, который перебивает запах. Кто-то написал, что он действительно работает.

Незнакомец почувствовал меня, стоя у ворот, но вблизи понять не смог. Слабый запах, но только пока. Чем чаще буду чуять своего истинного, тем быстрее сформируется мой собственный. В некоторых источниках указан срок от трех дней до недели. Не так уж много. Вернее, совсем мало. Достаточно лишь для поиска крема.

Я нашла несколько адресов, где он предположительно мог быть. Хотела проверить еще парочку, но девочки попросили погасить экран. Свет мешал заснуть.

На постели все неудобное. Тело проваливается вниз на старых пружинах, тяжелое одеяло колется, от подушки несет странным запахом. Забросила ее под кровать, под голову подложила руку.

Ожидаемо не выспалась. Болит спина, шея, тянет плечи.

Не учла, сколько народа с утра ринутся умываться в одно время. Из-за очереди не смогла быстро привести себя в порядок. Задача на будущее: вставать немного раньше остальных.

— Как тебе здесь? — тихий, на грани шепота, вопрос звучит со спины над ухом.

Та девушка, что назвала мою внешность необычной, явно смущается заговаривать первой.

Пожимаю плечами, зевая и продвигаясь вперед. Скоро, наконец, доберусь до раковины.

— Пока не поняла, но уже не в восторге.

— Мне тоже не нравится, — она говорит слишком тихо, словно боится, что ее услышат. — Соседки по комнате говорят, нас ждет посвящение. Его проводят столичные и оно… ну… для нас ничем хорошим не обернется…

Морщусь, сжимая полотенце, зубную щетку и пасту.

Идиотские порядки.

— Там такое бывает, ты не поверишь, — девушка нервно теребит кончик хвоста. — Насилие… сексуальное! Часто…

Искоса смотрю на нее, делая шаг вперед по очереди. В это как раз охотно верю. Наслушалась от знакомых в родном Хилсе, как подонки используют «биомусор» для удовлетворения своих животных потребностей.

— Тебя это не пугает?

Глаза за очками размером с большую монету.

— Меня? — Переспрашиваю, хотя и без уточнения понятно, что речь обо мне. Попытка успокоиться и не начать нервничать раньше времени. — Я подумаю об этом позже.

Подходит, наконец, моя очередь до свободной раковины.

В зеркале — красивые изумрудные волосы, собираю их в низкий пучок. Очевидный плюс моей внешности: мне подходят совершенно разные прически. Как ни крути, выгляжу хорошо. Здесь это скорее минус. Жирный. Надо выглядеть плохо, чтобы никто не обращал внимания. Еще один минус: плохо выглядеть я не умею.

Та девушка в очках занимает раковину рядом.

— Меня, кстати, Нэнси зовут.

Вкус мяты заполняет рот. Из-за шума воды и шороха зубной щетки не разобрала сразу.

— Кара. Ты всегда так тихо разговариваешь?

Прохладная вода стекает по лицу, прогоняя остатки сонливости.

— Да, наверно. — Неуверенность Нэнси чувствуется отлично.

Это либо поможет ей выжить здесь, либо наоборот. И лучше бы первое.

Стираю остатки воды на коже. Пора освободить место другим.

— Тебя подождать на завтрак? — интересуюсь, не отходя от раковины.

Нэнси кивает с робкой улыбкой.

Киваю в ответ и иду собираться. Для первого дня выбираю один из пяти брючных костюмов. Моя слабость.

Жду Нэнси в переходе. Она постоянно дергает рукава мешковатой худи, за ней идут Джана и Фиф. Последняя придирчиво рассматривает меня и Нэнси.

— Молодец, быстро схватываешь, как здесь стоит одеваться, — Фиф хвалит Нэнси, а после смотрит на меня. — А ты точно не понимаешь, где оказалась. Безвкусное тряпье здорово убережет твое тело и нервы.

Они идут дальше. Широкие оранжевые штаны развеваются в такт шагам Фиф. Тошнотно-бордовая толстовка скрывает ягодицы. Джана одета так же, только цвета другие. Похоже, это первый урок искусства «выглядеть плохо».

Переодеться не успею, да и не во что. Из всех возможных вещей я привезла самое универсальное. Найдется одно худи и свободные брюки в комплекте.

К крему против запаха в список покупок добавился пункт с ужасными тряпками.

— Идем? Завтрак нельзя пропускать, — взволнованно напоминает Нэнси, вырывая из раздумий.

— Какой-то бред. Почему именно завтрак? День закончится, если кто-то не придет в столовую вовремя?

Нэнси пожимает плечами, шагая рядом.

Я не ждала, что у нее найдутся ответы на вопросы.

Столовая в новом корпусе впечатляет. Стены из панорамных окон с обеих сторон, много света, минимализм, организованное пространство. Круглые столы, скатерти, мягкие стулья. Выглядит дорого.

Где обещанное разделение?

Кручу головой в поисках, например, выгребной ямы, перевернутых вверх дном мусорных контейнеров с ветхими стульями по бокам. Ничего такого. Слева от входа в полутени расставлены обычные столы, будто спрятанные от глаз столичных. Видимо, чтобы мы своим видом аппетит не портили.

Беззвучно фырчу и сажусь за ближайший к выходу стол, спиной к дверям. Нэнси садится рядом. Она бесконечно натягивает рукава, ставит локоть на стол, стараясь прикрыть лицо от заходящих в столовую.

— Не думаю, что стоит опасаться, — киваю на остальное пространство, заполненное студентами. — Наверняка кто-то из преподавателей тоже здесь, не позволят творить дичь.

Остальные три места за нашим столом занимают незнакомые ребята — два парня и девушка. Непонятно первокурсники или бывалые.

Еда на первый взгляд не отличается от той, чем кормят столичных. Я не присматривалась. Главное съедобно, вроде не отравлено, блевать не тянет.

Кусочек абрикоса попадает не в то горло, когда я чувствую его. Тот запах, мгновенно поднимающий внутри волну цунами, готовую захлестнуть всех, но направленную только на одного.

Не надо оборачиваться, чтобы понять, кто появился в столовой.

Откашливаюсь, хватаюсь за чай запить першение, вдруг удастся и остальное «залить». Увы, ничего не меняется. С каждым вдохом внутренности плавят раскаленным железом, обжигают ноги, чтобы они донесли все тело до него.

Незнакомец занимает стол по центру. С ним та же компания, что была вчера у ворот.

— С тебя полтос, — один из парней за нашим столом, кажется, Мишель, весело посматривает на Рину, новоиспеченную второкурсницу. — Я же говорил, в первый день он приедет раньше.

— После пар отдам, — Рина кривит губы, кого-то буравит взглядом. — Какого черта? Он всегда приезжает к концу завтрака.

— Первый день, — хмыкает Олдос.

Они втроем учатся вместе. Вместе прошли первый курс, наверняка этим же составом рассчитывают протянуть и новый учебный год.

— Вы о нем? — указываю головой на центр столовой.

Рина откидывается на спинку, хмурится и сцепляет руки на груди.

— Макс Малин. Та еще заноза в этой большой заднице.

— Огромная заноза в огромной заднице, — добавляет Мишель.

— С ним лучше даже не разговаривать, — Олдос косится в сторону Малина. — А еще лучше вообще не попадаться на глаза.

Сперва легкие пробкой заткну. Невероятная сила внутренне тянется к Малину. Покалывание в томительном ожидании по всему телу как изощренная пытка.

Раз существует крем для перебивания запаха, есть ли таблетка, позволяющая ничего не чувствовать?

Пока все увлечены едой, достаю планшет, вбиваю в поисковик интересующий запрос. Таблеток, к сожалению, не придумали. Кроме, разве что, ослабляющих гон у альф. Это мне точно не потребуется.

Первый день вопреки ожиданиям тек спокойно, на нас никто не нападал открыто. Всячески демонстрировали презрение — да, задевали плечами, якобы невзначай срывали сумки.

Один из дружков Малина подставил подножку третьекурснику из наших. Он был увлечен расписанием и описанием новых предметов, и не заметил постороннее копыто при выходе на лестницу.

Жуткое падение закончилось сломанным носом. Кто-то наступил в лужу крови и теперь оставляет за собой кровавые отпечатки кроссовок.

— Мать твою… — парень останавливается, взирая с высоты своего роста на некогда белую подошву. — Сука. Ты за них отработаешь, биомусор. 

Его глаза пылают гневом при взгляде на окровавленного студента. Тот зажимаем нос рукой, рубашка напиталась кровью.

— Пусть тот, кто подножку подставил, отрабатывает, — поправляю сумку на плече. — А лучше дай ему щетку и кроссовки, вдруг труд сделает из него кого-то лучше обезьяны.

Нэнси, топтавшаяся за спиной, с писком прикрывает рот вытянутым рукавом, смотря на бугая огромными глазами.

Его оскал мог обещать длинную и мучительную смерть или короткую и ужасную жизнь. Сглатываю подобравшийся к горлу комок, сжимаю зубы, не позволяя страху вырваться на волю. Отступаю, наблюдая за вражеским наступлением… Нет. Стоп. И не подумаю больше сдвинуться с места.

Нэнси за спиной уже открыто поскуливает, сбивая боевой настрой.

Нависшая надо мной куча мышц впечатляет. Один удар, и я улечу в иные миры, бороздить просторы вселенной.

Сердцебиение ускоряется, ладони неприятно липнут. Удерживаю дыхание в ровном ритме, чтобы внутреннее состояние не бросалось в глаза.

— Ты кто? — вибрация голоса ощущается даже на таком расстоянии.

В карих радужках клубится желание показать, где мое место и куда стоит засунуть язык. Кажется, что его рука расслабленно висит вдоль туловища, если бы не вздыбленные мышцы, неприкрытые коротким рукавом футболки-поло.

— Человек. По внешним признакам непонятно?

— Кара, — шепот Нэнси вперемешку с писком похож на ультразвук. — Не надо, давай уйдем. Он же убьет тебя!..

Парень, очевидно, услышал.

— Послушай подружку, биомусор. Свали, пока я не нашел твоему рту достойное применение. Хотя… и до тебя очередь дойдет, не волнуйся.

До боли сжимаю зубы, глядя в отвратительные глаза. Злость раздирает изнутри. Как лучше поступить: смолчать и уйти, или остаться и…

Резкий скачок эмоций кружит голову. Шатаюсь, но стою — Нэнси незаметно поддерживает со спины. Злость смешивается с диким восторгом, утягивающим в сторону. Жар, сконцентрированный в груди, тягуче разделяется: течет в низ живота и разбегается по венам.

Сглатываю образовавшееся во рту жжение.

Малин.

Не вижу — чувствую.

Здоровяк напротив впивается в меня мерзким взглядом.

— Что, уже потекла? — он паскудно ухмыляется.

Пальцы грубо хватают за щеку. Треплет как беззащитного ребенка, только не мило, а унизительно.

Отбрасываю его руку, вкладывая во взгляд все мыслимые проклятья.

— Не трогай меня, — цежу зло.

Управляемая внутренним порывом смотрю направо. Малин наблюдает за нами, сунув руки в карманы брюк. На губах лишь намек на усмешку, на глаза спадают черные пряди волос. Бледно-желтые радужки совершенно безразличны.

Обида против здравого смысла щемит грудь. Чертова истинность! Тело магнитом тянет к Малину.

Упираюсь ладонью в грудь здоровяка. Хочу оттолкнуть его, а получается лишь стукнуть. Не смотря больше по сторонам, вылетаю на лестницу.

— Ты такая бесстрашная, — Нэнси торопится следом. — Я бы так не смогла.

Бурчу в ответ что-то невразумительное. Внутренности выворачивает от желания вернуться и пасть в объятья Малина. Нервные окончания будто скручены в канат.

Чем дальше убегаю, тем слабее становится необходимость в нем. Оказавшись на свежем воздухе, обнимаю голову ладонями, поднимаю лицо к небу.

Один вдох. Второй.

Свежий воздух.

Чистый.

— Я боялась, он тебя ударит, — тихий голос Нэнси течет в уши. — Ты молодец, не отступила. Хотя это глупо, наверно… Наверняка глупо! Кара, не делай так больше. Их не исправить, а тебе здесь еще учиться.

Ее беспокойство звучит искренне, но отчего-то раздражает. Я не привыкла, когда кто-то обо мне печется. Заботится. Это слабость, она унижает.

Прикрываю глаза, сдерживая резкую реакцию. Не хочу грубить Нэнси. Она хорошая девушка, безобидная, я же и покусать могу.

Распахиваю глаза после очередного вдоха. В груди растекается приятное томление, легкие заполняет самый вкусный запах.

Передо мной — полупустая территория универа. Резко разворачиваюсь и утыкаюсь носом в мягкую ткань на твердой груди. Бешеная концентрация запаха врывается внутрь, заполняет собой всю грудную клетку. Сжимаю кулаки, чтобы ни в коем случае не прикоснуться к Малину.

— Брысь, — небрежно бросает он в сторону Нэнси.

Она настороженно, неуверенно отходит.

Я отступаю на шаг, увеличивая расстояние. Не глядя на Малина, схожу с асфальтированной дорожки, прохожу между деревьев. Здесь воздух чище.

Дышать не хочется. Дайте мне возможность только выдыхать.

Сбиваюсь с нетвердого шага из-за неприятных тисков на локте. Рывок. Зажмуриваюсь на миг, чувствуя спиной сквозь ткань все неровности жесткой коры.

Взгляд бледно-желтых глаз холодно, безразлично скользит по лицу. В глубине зрачка маячит непонимание.

Давлю ладонями на грудь Малина, не позволяя недопустимо приближаться. Он этого не замечает — упирается локтем в дерево над моей головой и не двигается.

— Ты что-то скрываешь? — его голос как сильнодействующий афродизиак.

— Нет.

Усиливаю давление на ладони… Тщетно.

— Вчера я почувствовал запах истинной.

— Рада за тебя. Я здесь при чем?

Малин наклоняется, но не дотрагивается. Ведет носом вдоль шеи, шумно втягивая воздух. Разгоняет по телу с ума сводящие импульсы.

— Я почти не чувствую твой запах.

— Насморк? Сочувствую.

Он усмехается мне прямо в шею.

Будь ты трижды проклят! Вместе с истинностью.

— У всех, кто вчера находился рядом, иной запах, и только ты вызываешь вопросы, — Малин задерживает нос над волосами, вновь заглядывает в глаза.

Теперь в них не безразличие. Там злость.

— Ты мне лжешь?

Конечно! И буду лгать. Всеми возможными способами, лишь бы ты не понял, что я твоя истинная.

— Нет, — дергаю рукава пиджака наверх, оголяя кисти обеих рук. Протягиваю запястьями кверху, — разрешаю облизать, если поможет.

Он прожигает меня недовольством. Горячие пальцы смыкаются на запястьях. Касание обжигает, подкидывает дров во внутренний пожар.

Кусаю губу изнутри. Держать лицо. Держать!

Под пристальным вниманием это делать очень, очень сложно.

Кончик носа Малина задевает тонкую кожу запястья, пуская дрожь по телу.

Рваный выдох вылетает через нос. По языку растекается металлический привкус. Прикусила губу до крови, лишь бы случайно не обронить непреднамеренный стон. Нежеланный.

Отвешиваю себе мысленных подзатыльников.

— Все? Или дать другие места понюхать?

Издевку в голосе Малин не проигнорировал. Дергает за запястья сперва на себя, а после снова впечатывает дерево. Морщусь от болезненного столкновения, впившейся в позвонки коры.

Горячее дыхание опаляет щеку и ухо.

— Не надо играть со мной, — голос угрожающе вибрирует. — Узнаю, что намеренно скрываешь запах…

Злость во мне переплетается с буйствующим пожаром.

— И что ты сделаешь? — предпринимаю очередную попытку его оттолкнуть.

Он отстраняется. Одним взглядом прижимает к дереву. Физическое касание не требуется.

На губах играет усмешка. Звериная, пугающая до дрожи в пальцах. Он оставляет на обозрение спину с широкими плечами, неторопливо, уверенно направляясь к корпусу.

Дыхание, словно почувствовав, что можно — ускоряется. Разгоняется вместе с пульсом, разнося по крови адреналин, страх и массу всего другого. Глубоко-глубоко втягиваю чистый воздух, с каждым выдохом выгоняя из себя Малина. Надо успеть выбраться в город, найти крем и вернуться до вечера.

Злость бурлит внутри. Звенит в голове, кричит, что никто не смеет вести себя со мной таким образом. Никто.

Преследовать, запугивать, вдавливать в дерево… Я ведь запомню. И никогда не прощу.

Нэнси молча плетется за мной в сторону общежития. Мысленно благодарю ее за молчание. В таком состоянии я легко могу нагрубить и потом жалеть.

Стоит утихомирить эмоции. В столице они мне не помощники.

Нам остается пройти два перехода до нашего корпуса, в том числе ответвление к столичным. Не обращаю внимания ни на кого. Безразличны эти лица, они не имеют и сотой доли значения.

Буквально чувствую спиной тревожное состояние Нэнси. Оно словно само по себе притягивает проблемы.

— Очкастая, стой, — невыразительный глухой голос доносится с подоконника.

Его обладатель с надвинутым на глаза капюшоном опирается спиной на окно. Тень закрывает половину лица, оставляет на обозрение чуть искривленные улыбкой полные губы.

Останавливаюсь вместе с Нэнси. С ее и без того бледного лица схлынула вся кровь.

Что ему надо?

— Не трясись, — усмехается он, не двигаясь. — Будешь подо мной?

Наивные глаза Нэнси за очками поблескивают огромными сапфирами.

— Под тобой? — тихо лопочет она, сжимая натянутые рукава.

— Плохо слышишь?

Нэнси мотает головой, смотря на неизвестного в капюшоне.

Чертовы столичные. Кроме презрения ничего не вызывают. Ненавижу.

— Сам под собой будь, — бросаю зло, хватая Нэнси за руку. — Тебе понравится.

Не вижу — чувствую пристальный взгляд.

— Заступница? — Его спокойная насмешка подогревает раздражение. — Пятая комната. Когда передумаешь — придешь, — он небрежно взмахивает рукой в мою сторону. — Ее с собой не бери.

Пальцы колет от желания врезать по наглой роже.

— Не передумает, — заявляю твердо и утаскиваю Нэнси за собой.

Парень усмехается так, словно уверен в обратном.

Моей злости хватит на двоих. Нэнси будто пребывает в некоем вакууме, где никаким эмоциям, кроме страха, нет места.

— Он идиот, вот и все. Не думай о нем.

В ответ доносится тихое: «Спасибо».

Дверь моей комнаты наконец-то возникает перед глазами. Переоденусь, быстро соберусь… Потрачу на поездку часа три. Если повезет — меньше. Точно успею вернуться до закрытия ворот.

Они блокируются в девять часов вечера, их с пульта открывает дежурный охранник. Столичных до одиннадцати впускают всех без исключения, а нас, приезжих, оставляют до утра на улице.

Возможно, улыбнется удача в виде загульного столичного, чтобы пройти вместе с ним, но лучше на это не рассчитывать.

***

На выходе прикладываю кулон с личным кодом к сканеру ворот. Система фиксирует покидание территории университета, замок щелкает и ворота приоткрываются.

Серебряная цепочка поблескивает под лучами солнца. Прячу топаз в форме сердца под ворот бежевого худи. Личный код записывают на любую удобную человеку вещь при въезде в столицу, не приходится таскать с собой документы.

Микроавтобус неторопливо увозит меня все дальше от универа. Высотки впереди отражают друг друга, небо, свет. Высятся гигантами, давят своей внушительностью.

Зеленый район — один из немногих спокойных территорий столицы. Благодаря университету, здесь по-прежнему много парков. Отдельно стоящие коттеджи различаются размерами и вычурностью. От одних веет очевидным безвкусием из-за обилия денег, от других чопорностью.

Табличка на въезде в Оранжевый район подсвечивается светодиодной лентой в цвет. По краям дороги друг напротив друга высятся узкие сканеры. Автобус замедляется, проезжая между ними, чтобы система зафиксировала личные коды всех, кто пересекает невидимую границу.

Такие штуки установлены на въездах и выездах каждого района. Неусыпный контроль.

Не люблю столицу так же, как она не любит приезжих.

Небоскребы престижного Желтого района вдалеке привлекают внимание. Яркое солнце словно намеренно выделяет их. Делает доступными для обозрения.

Автобус замедляется перед очередными рамками на въезде в Голубой район с кучей маленьких магазинов. Один из моего списка располагается здесь.

Внимательно слежу за дорогой, чтобы не пропустить остановку и не бродить в поисках нужной улицы. У меня не так много времени.

Теплый ветер бьет в лицо, едва ступаю на тротуар. Дверь за спиной беззвучно закрывается, автобус едет дальше, оставляя меня в незнакомом месте.

Автомобили проносятся мимо, создавая беспрерывный шум. Погруженные в себя прохожие никого не замечают.

Поправляю сумку на плече и направляюсь к пешеходному. Первый магазин находится через дорогу. Он оказывается маленьким квадратным помещением с развешанными по стенам сомнительными амулетами. Мужчина за прилавком внимательно выслушал, что мне необходимо, и сообщил неприятную новость: такого крема у него нет.

Вероятность найти искомое в двух других магазинах остается. Надежда теплится и не угасает всю дорогу.

Приятная женщина в следующем пункте назначения с сожалением качает головой, и трещина в уверенности достать чертов крем разрастается. Хрустальный шар грозит взорваться миллионом осколков.

Последний магазин расположился в Красном районе. До последнего надеялась, что ехать туда не придется. Черный, Красный, Серый — три района, в которые хочется попасть в последнюю очередь. Лучше бы их вовсе обходить стороной.

Поборов тревожное покалывание в стопах, захожу в полупустой автобус. В Красный район желающих ехать немного. Четыре экземпляра — все мужчины сомнительного вида.

Неприятные взгляды прилипают к телу. Борюсь с желанием демонстративно скривиться, и отворачиваюсь к окну. Тепло уверенности немного успокаивает — в потайном кармане сумки припрятан перцовый баллончик. Слабая защита, и все же поможет выиграть время. К поездке в столицу я подготовилась. Учла практически все, кроме истинности.

В голове не укладывается: как это возможно? Макс Малин. Кто он? Помимо того, что столичный и, очевидно, неприятный тип. Его поведение отвратительно даже в том малом, что меня коснулось.

Каким бы он ни был, истинность с ним мне не нужна. Мы никогда не станем парой. Никогда столичному не быть рядом со мной. Они все — животные. Беспринципные чудовища, для которых жизнь приезжих ничего не стоит.

Непроизвольно сжимаю твердый камушек на груди через худи.

Запутавшись в мыслях, не замечаю свою остановку. Водитель трогается с места.

— Подождите-подождите! — кричу, срываясь с места.

Неприятный комментарий ожидаемо догоняет в спину. Едва касаюсь кедами асфальта, автобус срывается вперед.

С виду ничего примечательного: старые высотки с множеством вывесок на первом этаже, редкие деревья по обочинам. С другой стороны дорога упирается в многоэтажку и разделяется, справа и слева скрываясь за углами домов. Обыкновенные на первый взгляд прохожие не обращают на меня внимания, я их тоже не рассматриваю.

Так и не скажешь, что Красный район имеет славу неблагополучного. Злокачественный нарост на теле столицы, наполненный притонами, борделями, подпольными клубами разной направленности. Место распространения болезни общества — наркотиков. Оружием владеет едва ли не каждый житель района. Или все это лишь слухи.

Возможно, повлияло соседство с Черным районом. Там сконцентрированы все места заключения преступников, властвуют группировки. Где должен быть порядок, — тюрьмы в теории хорошо охраняются, — фактически правит беззаконие.

Поскорее найти магазин и убраться отсюда, времени для беспроблемного возвращения немного.

Заворачиваю за угол, пробегаюсь по скромным вывескам. Нужная находится в конце длинного дома.

На двери противно звякает колокольчик, в нос проникает запах смеси трав и каких-то курительных веществ.

Здесь точно магазин, а не притон?

Сквозь задернутые шторы на окнах едва пробивается свет. Полумрак и общая атмосфера подсказывают скорее уносить отсюда ноги.

Разворачиваюсь на пороге и сжимаю дверную ручку. За спиной разносится скрипучий голос.

— Что вы хотели?

Незаметно убежать.

Не удалось.

Растягиваю губы в наигранной улыбке и оборачиваюсь.

Пожилая женщина с растрепанной копной седых волос курит трубку. Морщинистые веки щурятся. При таком освещении, вернее, почти полном его отсутствии, кажется, что глаз у нее нет вовсе.

Она крайне медленно шаркает обувью по полу, приближаясь мелкими шагами.

Пшикать в старушку перцовым баллончиком как-то невежливо, но рука все равно тянется к сумке.

Натужный хриплый кашель пронзает тишину. Вздрагиваю от неожиданности, не спеша расстегивая замок.

— Ну? — Недовольство из-за молчания сопровождается кашлем.

— Крем, убирающий запах.

Нащупываю прохладный вытянутый баллончик, на всякий случай.

Старушка останавливается в нескольких шагах, всматриваясь в мое лицо блеклыми глазами. Трясущейся дряблой рукой подносит трубку к губам. Тонкими, будто ниточками, обхватывает кончик.

Она снова кашляет, на этот раз не раскрывая рта.

— Крем… — хрипит старуха, делая маленький шаг ко мне.

Холод разбегается по спине от ее потустороннего пристального взгляда.

— От истинного бежишь? Ну, так, побегай, коль хочется, — она неторопливо разворачивается и бредет обратно.

— Я не бегать хочу, а связь разорвать. Он меня еще не почуял.

Хриплый смех смешивается с кашлем, разбавленный шарканьем мягких подошв по полу.

— Разорвать? Ну, пробуй, пробуй. Не ты первая, не ты последняя.

Женщина исчезает в темноте. Глухое покашливание доносится откуда-то из глубин магазина.

Куда она ушла? Мне стоит подождать или лучше уйти?

Желание получить крем сильнее желания сбежать.

Зуд в ногах не дает стоять спокойно. Адреналин бежит по венам, будоражит. Заставляет топтаться на месте, невесомо похлопывать себя по бедру.

Шарканье становится громче, вместе с ним появляется и старушка. Дрожащие пальцы сжимают крупную белую баночку без опознавательных символов.

— Это поможет тебе скрыть запах. Вода крем смоет, не забывай. Долго будешь пользоваться, прыщи полезут.

Она сует мне в руки баночку.

— Я прыщей не боюсь.

— Правильно. Лучше другого страшись: непрерывное использование твой запах скроет, это верно, — блеклые глаза вновь пристально скользят по моему лицу. — Месяц, два… а потом…

Старушка многозначительно замолкает, сует трубку меж тонких губ.

— Что потом?

— Вонять начнешь. Да так, что никто на тебя и не посмотрит.

Неприятные последствия. Об этом информации не было.

— За месяц я найду способ избавиться от истинности.

— Хе-хе, кхе-кхм, кха… — Она кашляет и хрипло посмеивается.

— Сколько я вам должна?

Перехватываю баночку поудобнее, вытаскиваю из сумки единственный и небольшой запас наличных.

Старушка не перестает кашлять и пугающе посмеиваться, смотря в пол.

— С вами все в порядке? Вам помочь?

Тонкие костлявые пальцы отделяют одну купюру. Дрожь ее пальцев даже меня зацепила.

Продолжая кашлять, она машет купюрой на дверь, разворачивается, и вновь прикладывается к трубке, по-прежнему бухая легкими.

Выхожу на свежий воздух. За закрытой дверью глухо звякает колокольчик. Прячу крем в сумку и прижимаю ее к себе, как сокровище.

Солнце плавно клонится к закату, окрашивая небо в оранжево-розовые тона. Полупрозрачные облака обретают новые яркие краски.

На полпути к остановке застываю на месте. Гул моторов разрезает тишину улицы, асфальт вибрирует под ногами.

Шагаю в сторону, поближе к крыльцу с выцветшей вывеской. На стекле двери с обратной стороны висит табличка «Закрыто». Спрятаться не выйдет.

Рев оглушает до звона в ушах. Рефлекторно нащупываю баллончик. Неизвестно чем он поможет, просто так спокойнее.

Впереди проносятся два… три мотоцикла. Следом вылетает синий автомобиль и с рокотом мотора скрывается за домом. Шум по-прежнему заполняет округу, но уже не так явно.

Чем скорее уберусь отсюда, тем лучше.

Перехватываю отяжелевшую от крема сумку и иду дальше. Легкий ветер играет с волосами, ласкает лицо и руки.

Пустота на остановке и на улице пробуждает тревогу. Она слабо зудит, курсируя под кожей мелкими иголочками.

Сажусь на обломанную скамейку, посматривая в разные стороны. Над дорогой между домами висит красный диск солнца. Кровавый закат горит ярко, не ослепляя, позволяя увидеть все оттенки. Вечное непостижимое сияние.

Каждый закат уникален. В нем можно утонуть, затеряться во времени, раствориться в его беспечности, непоколебимости. Рождение, смерть, разочарование, радость, разрушения, — что угодно произойдет, а закат будет всегда, как и рассвет. Незыблемая сила вечности.

Подперев голову кулаком, наслаждаюсь красками и тишиной, отрешившись от места.

Зря. Поздно замечаю подкативший автомобиль. Неторопливо выпрямляюсь, сажусь ровно, а желудок сжимается.

Тонированное окно с тихим шелестом опускается. Парень, днем предложивший найти моему рту «достойное» применение, паскудно ухмыляется.

— Биомусор в моем районе… — Крепкие пальцы барабанят по рулю, сам парень будто негодует. — Таким, как ты, здесь не рады.

Холод перцового баллончика помогает сохранить внешнее спокойствие. Любая провокация с моей стороны плохо кончится.

— Учту.

Тяжелый взгляд проходится по мне, задерживается на лице.

— Днем ты больше болтала. Дерзкая рядом с сородичами? Садись в машину.

Тело каменеет. Подходящие случаю выражения вертятся на языке. Проглатываю их. Риск часто паршивое дело.

— Чтобы мой труп нашли утром в сточной канаве?

В ответ незнакомец демонстрирует улыбку с белыми и ровными зубами.

— Будешь послушной, и обойдемся без трупа. В машину садись.

Из его голоса исчезает легкость: он становится тяжелее, более осязаемым и пробирающим.

— Я жду автобус.

— Последний уже уехал.

— Лжешь, — сжимаю сумку, не двигаясь с места.

Столичному точно нельзя верить.

— Как хочешь, — безразлично заявляет он и плавно трогается с места.

Думал, я поведусь. Фыркаю, хмуря лоб.

Допустим, автобус действительно уехал… Черт. Добираться пешком до перехода в Голубой район, там попытаться поймать попутку…

Черт! Опоздаю. Уже опоздала.

Синее авто снова оказывается перед глазами, на этот раз водитель сдает назад. Его задумчивость указывает в пользу того, что ему есть, чем думать.

— Не побежала за машиной, умываясь слезами и умоляя подождать. Долбанутая? На улице ночь не переживешь.

Его слова подтверждают то, о чем я не хотела думать.

— Какое тебе дело? Я биомусор, забыл?

Он раздраженно качает головой.

— Заканчивай выделываться и залезай в машину.

Хуже отсутствия выбора только выбор из двух одинаково хреновых вариантов.

Холодное кожаное сиденье засасывает, сковывает. Я словно сижу в вязкой, липкой жиже, измазанная с головы до кончиков пальцев ног.

Дыхание застревает в груди. Легкие не торопятся отдавать воздух.

Автомобиль стартует без рывков. Плавно скользит по дороге, управляемый уверенной рукой столичного.

Нагревшийся от ладони баллончик умиротворяет самую малость.

— Что у тебя там? — Столичный косится на сумку, не забывая следить за дорогой.

— Ничего.

— Показывай.

От командного тона вся ощетиниваюсь. Буду я еще свою сумку перед столичным выворачивать! Сжимаю крепче, подушечкой указательного пальца ощущаю распылитель баллончика.

Машина на скорости несется по зеленым лабиринтам улиц Красного района. Знак пересечения с другим районом пока не проехали. Несколько вычурно одетых девиц, одна пугающая компания парней и настораживающих типов вышагивают вдоль дороги.

Да, добираться в одиночку пешком было бы проблематично.

— Показывай, — повторяет столичный, добавляя настойчивости в голос.

— Ничего нет, я же сказала.

— Грозная, огрызаешься, — протягивает неприятным одобряющим тоном. — Так даже интереснее.

Хватает сумку, глядя на дорогу, и дергает на себя.

— Ты чего творишь?! — шиплю, не отпуская свою вещь.

Столичный раздраженно цокает и выдирает сумку. Машина резко виляет, но водитель быстро возвращает ее на полосу.

Баллончик остается зажатым в руке и не укрывается от внимания парня.

— Не советую, — хохочет он. — Толку от него как от водяного пистолета, только сильнее разозлишь или себе же в лицо зарядишь.

— Убежать успею.

— От такого же биомусора — да.

Он мельком посматривает на дорогу, копаясь в моей сумке. Раздражение колет шилом, толстыми иглами протыкает кожу изнутри.

— Это что? — столичный рассматривает банку с кремом.

Не твоего ума дело.

Не дождавшись ответа, он откручивает крышку и принюхивается. Кожа на носу собирается, а лицо искривляется.

— Фу, черт! Что это? Ты решила отравить весь биомусор?

Какой ты мерзкий. Тошнит от тебя.

Забираю у него крем и закручиваю крышку. Выдергиваю свою сумку, лежащую между его ног.

Столичный с ухмылкой следит за моими дергаными движениями, не забывая смотреть на дорогу.

— Такая серьезная, прям искришь.

Мы проезжаем сканеры на границе Голубого района. Слишком долгая дорога. До универа еще два района надо проехать.

Сумерки окутывают Амок. Ненавистная столица. Внешне красивая, но отвратительная по сути.

— Мне нравится твоя непокорность. Биомусор обычно жалкий, заикающийся, сопливый, вечно ноющий о несправедливости жизни.

Вы же в этом виноваты! Столичные. Пупы мироздания.

Молчу, сжимая зубы. Лучше не провоцировать и доехать целой.

— Слушай, что я тебе предлагаю. Расклад такой: ты идешь под меня, и тебя никто не трогает, пока я не скажу «фас».

Снова это выражение. Сдерживаю короткий нецензурный ответ. Послать успею, а вот добавить ясности…

— Что значит «под тебя»? Как тебя вообще зовут?

— А, у вас посвящения еще не было, — столичный задумчиво чешет подбородок.

Авто плавно поворачивает. Впереди маячат сканеры на въезде в Оранжевый район.

— Я Дрейк. Все просто: ты моя собственность, живешь, дышишь, ни в чем не нуждаешься. Лучшее предложение, которое ты можешь получить.

Его ухмылка злит, но главное не это. Он искренен. Он действительно считает, что сделал мне шикарное предложение, даже одолжение. Что быть чьей-то собственностью — привилегия, а не унижение.

— Нет.

— Чего? — усмехается он. — Точно долбанутая. Биомусор без хозяина и года не протянет.

— А вас, таких уникальных и возвышенных, не напрягает владение «биомусором»?

Раздражение льется в каждом слове. Сочится из каждой буквы.

— Для чего еще вы нужны? Служить нам ваше истинное предназначение, — Дрейк говорит спокойно, без пафоса.

Но слова! Их смысл… Чудовищно: таких, как он, большая часть студентов универа, и почти все жители столицы.

Мы въезжаем в Зеленый район, остается совсем немного потерпеть.

— Лучше тебе смириться, — спокойно продолжает Дрейк. — Осознать, принять и свыкнуться, если не хочешь стать общественной игрушкой.

Его смешок только укрепляет мысль: он считает это фактом. Данностью, над которой и злорадствовать не имеет смысла. Абсолютное безразличное спокойствие.

Изнутри рвется шквал неприятных слов, которых достоин столичный.

Автомобиль паркуется перед воротами, выхожу первой из машины. Я все скажу… Сперва попаду на территорию универа, а после сдерживаться в выражениях не стану. Тем самым обреку себя на ворох проблем, но черт возьми! Как промолчать?

Прохлада ночного воздуха пробирается под свободное худи.

Дрейк неторопливо подходит к воротам. Сама даже не пытаюсь открыть, все равно не пропустят.

Столичный прикладывает циферблат наручных часов к сканеру.

Секунда ожидания, вторая, третья…

Перед глазами пустая улица, темные листья деревьев. Принципиально не смотрю на столичного.

По моему лицу блуждает взгляд Дрейка, и я с трудом сдерживаюсь от ненавистного ответного, когда все презрение читается в каждом пятнышке радужки.

Створка ворот с коротким щелчком приоткрывается. Влетаю на территорию, немедля ни секунды. Второй щелчок оповещает о закрытии ворот.

Разворачиваюсь на середине пути к корпусу. Дрейк с расправленными широкими плечами лениво смотрит по сторонам, неторопливо идет вперед.

Слова жгут язык и обжигают горло настолько, что желание дать им свободу нестерпимо-болезненное.

— За пределами столицы тоже люди живут. Такие же, как вы. Представляешь? Мы не хуже вас, а вы не лучше нас. Все ваше превосходство надумано. Никто не обязан служить вам, полируя ботинки и член до блеска.

— Как трогательно, — насмешливо тянет Дрейк. — Кто еще так считает?

Иду дальше спиной, удерживая между нами большое расстояние.

— Все! Все приезжие!

— Тогда завтра на посвящении вы объединитесь и дадите нам, столичным, достойный отпор, — ироничный скептицизм смешивается с воодушевлением.

Поворачиваюсь к Дрейку спиной и взбегаю по ступенькам ко входу.

Дадим отпор. Не сомневайся.

***

Джана и Фиф лежат на одной кровати и что-то смотрят на планшете. Они синхронно оборачиваются, когда я захожу в комнату.

— О, нашлась пропажа, — Фиф блокирует планшет и садится.

Спину жгут взгляды, пока я убираю крем в тумбочку.

— Где была? — Джана садится, скрестив ноги.

Терпела общество высокомерного столичного. Такой вечер хочется поскорее забыть.

— Неважно, — сажусь, упираясь локтями в колени.

Обнимаю лицо ладонями. От смелости распирает каждую клеточку тела.

— Мы должны бороться.

Гордость берет от твердости собственного голоса.

Соседки переглядываются с озадаченными улыбками.

— Мы? — Джана трет ладонь о свою голую коленку.

— Бороться с кем? — Фиф смотрит искоса.

— Со столичными, это ведь очевидно. Или здесь кто-то еще большая сволочь?

Вытягиваю сумку из-под кровати. Разбирать ее нет никакого желания. Достаю футболку и шорты.

— Как ты себе представляешь «борьбу со столичными»? — Джана отражает недоумение обеих. — Для чего?

Они что, серьезно? В самом деле не понимают, зачем с ними бороться? Не может такого быть. Они здесь второй год, знают лучше первокурсников местные устои и порядки.

— Вас устраивает, что с вами обращаются как с рабами?

Тревожные переглядывания соседок раздражают.

— Вам приятно чувствовать себя чьей-то вещью?

— Это не так работает, — Фиф спускает ноги с кровати, ищет пушистые тапочки.

— А как? Объясните, я хочу понять.

Фиф нарочно шаркает подошвой по истертому полу, резкие движения выдают нервозность. Она сжимает ручку двери до побелевших пальцев.

— Забудь! Бунты и прочую чушь. Все пострадаем.

Дверь закрывается, оставляя меня и Джану наедине.

Забыть? Смириться с предлагаемой участью безвольного существа?

Не знаю, какой спектр эмоций в моих глазах видит Джана. Она несколько раз открывает рот, но так и не произносит ни звука. И все же решается.

— Слушай, все поначалу сопротивляются. Все не так плохо, как ты думаешь. Главное — попасть к нормальному, кто бить не будет и по кругу не пустит. Многим даже платят хорошо, потом домой возвращаются и отлично живут.

Не могу поверить. Серьезно? Мне ничего не послышалось? Смириться с…

— Да что с вами не так?! — трясу зажатой в руке футболкой с шортами, как раз когда в комнату возвращается Фиф.

— С нами все в порядке. Ты не в провинции, здесь на твои высокие моральные принципы подрочат и кончат. Понимаешь? Идиотов нет, все жить хотят.

— Жить как биомусор?

Фиф падает на кровать и демонстративно утыкается в планшет.

Джана растерянно смотрит на подругу. Отвечать самой ей явно не хочется.

— Все не так однозначно. Я уже говорила: попадешь к нормальному и проблем не будет.

Нет слов. Просто… фантастика.

Беру полотенце и выхожу в коридор.

Душ не помог расслабиться. Нервное напряжение ощущается стянутостью в груди, по каждому пальцу словно пробегает ток.

Завтрашнее посвящение не идет из головы.

Что делать? Идти по комнатам в надежде найти единомышленников?

Нет, напрямую не стоит. Надо действовать аккуратно.

***

Наученная опытом первого дня просыпаюсь гораздо раньше. Спокойно умываюсь, принимаю душ и обмазываюсь кремом от шеи до пят.

Никакого специфического запаха на теле нет. Не вижу наморщенных носов, не слышу едких комментариев. Утро идет своим чередом.

Нэнси ждет меня на выходе из блока. Натягивает рукава серого вязаного свитера, надетого поверх белой рубашки. Из-за пасмурной погоды в корпусе прохладно.

Несколько переходов мы проходим молча, а на одном из поворотов перед нами появился тип, похожий на того парня, предложившего Нэнси пойти под него. Возможно это он и был: такая же толстовка, на голове капюшон.

Нэнси замедляется, намеренно отстает от него на несколько шагов. Пальцы сжимают рукава свитера.

— Мне страшно, — произносит она полушепотом. — Говорят, сегодня посвящение… Ты знаешь, что нас ждет?

Мотаю головой. Ничего хорошего нас точно не ожидает.

Взгляд Нэнси так и остается прикован к спине в черной толстовке.

Остальной путь до столовой мы идем без разговоров. Шум студентов заглушает мысли, дарит пресловутую видимость безопасности. Среди толпы кажется, что ничего случиться не может. Защитная реакция мозга. Обманчивая. В потоке людей легче воткнуть нож и скрыться, причинить боль и остаться незамеченным.

Нож — условный страх. Вонзается безжалостно, проворачивается, превращая плоть в месиво.

Отвратительные ощущения.

Ребята уже сидят за столом, мы с Нэнси занимаем те же места. Мишель приветливо улыбается. Я не успеваю поздороваться, улыбка слетает с его лица.

— Черт, у вас же сегодня посвящение, да?

— О-у, — тянет Рина и насаживает бекон на вилку, — сочувствую.

— М-да, — коротко и мрачно выдает Олдос.

— Кто-нибудь, объясните, что происходит на посвящении? — Нэнси, и без того бледная, сидит с огромными глазами.

Сжимаю вилку, тщетно успокаивая разогнавшийся пульс.

Рина со вздохом откидывается на спинку стула, по очереди смотрит на меня и Нэнси.

— Проверка на прочность.

— Моральную, — вкидывает Мишель.

— Физическую, — добавляет Олдос.

— Многие получают травмы, — продолжает Рина.

— Моральные, — кивает Мишель.

— Физические, — зубцы вилки Олдоса стучат о керамику.

Я взмахиваю рукой с тяжелым выдохом.

— Можете не продолжать.

Нэнси без лица ковыряется в тарелке, она словно надеется в ней раствориться.

У меня тоже пропал аппетит.

На другом конце столовой сидят преподаватели, среди них и Спенсер. Им ведь известно, что устраивают столичные. Они знают. И допускают, потворствуют издевательствам. Потому что сами наверняка были среди тех, кто устраивал «посвящение». Поэтому они к нам относятся не лучше.

Такой абсурд: заставлять, вынуждать поступать в Университет Амока, чтобы… Видимо, чтобы обеспечить столичных «игрушками». Развлечением на время учебы. Чтобы довести неприязнь к приезжим до первоклассного уровня.

Сквозь запах еды нос щекочет самый приятный аромат. Сложный, не поддающийся описанию. С множеством подтонов, один из которых, совершенно точно, миндаль.

Прикрываю веки от наслаждения. Внутри все восторженно поет.

В грудную клетку словно засунули жар-птицу. Она встрепенулась, расправила крылья, обжигая изнутри. Уронила пламенное перо в район желудка, еще одно упало в низ живота.

К центру зала, расправив плечи, идет Малин в окружении неизменной компании. Случайно сцепляюсь взглядом с Дрейком. Он усмехается мне, и Малин замечает это, следит за траекторией взгляда.

Бледно-желтые глаза будто просверливают дыру, сквозь которую бесконечно вытекает воздух, создавая дефицит кислорода. Сжимаю кружку, борясь с порывом подскочить с места и подбежать к Малину.

«Отвернись. Ну же!», — мой мысленный приказ нагло проигнорирован.

Не могу перестать смотреть. Это… чудовищная сила притяжения.

Крылья носа Малина подергиваются. Грудная клетка расширяется, заполняется кислородом. Он пытается учуять. Распознать запах, который случайно уловил в первую встречу, но… Отворачивается и садится за стол.

Без зрительного контакта натянутая пружина, готовая подбросить меня на месте, ослабевает. Только запах не исчез, он по-прежнему туманит разум.

За столом идет какое-то бурное обсуждение, а я пытаюсь отключиться от обоняния. Жаль, крем не блокирует запах истинного.

***

Учебное время утекало песком в огромных песочных часах. Так медленно, что казалось он никогда не закончится.

Стандартные предметы первого курса, ничего особенного. Не считая высокомерного отношения преподавателей, поистине достойного биомусора.

Радует, что занятия у нас и у столичных проходят отдельно. Слышали от старших курсов о крайне редких, но всегда запоминающихся совмещениях. Надеюсь, они не случатся в обозримом будущем.

Историю ведет Спенсер. Иронично: куратор биомусора рассказывает, как же мы докатились до такой жизни. Разумеется, через призму столичного: кривую, в трещинах и пятнах.

Когда случилась древняя химическая война, из восьми миллиардов людей на планете осталось примерно сто миллионов. Разбросанные по разным частям света, наиболее здоровые начали искать убежища. Появились общины, первые оплоты выживших.

Спустя некоторое время погибла еще треть, затем еще. Оставшиеся пятьдесят миллионов быстро сократили свою численность междоусобными столкновениями.

По известным данным, неточное количество оставшихся в живых едва доходило до пяти миллионов человек. Произошли мутации, превратившие запах в определение половозрелости. Тогда же появилось понятие «альфа».

Люди не стали оборотнями в прямом смысле, но и перестали быть «примитивными» — так обозначается человеческий вид до химической войны.

С того момента начался отсчет нашего времени. Из небольшого поселения вырос город, позже окрестивший себя столицей. Принято считать, что менее приспособленные и более слабые начали уезжать в окрестности, возводить регионы на земле, пригодной для жизни. Ее осталось не так уж много.

Я считаю иначе. Уезжают те, кто хочет не бороться за право жить, а просто жить. Создавать семьи и растить детей вне системы.

— Будьте благодарны за возможность находиться здесь, в университете Амока, — зачем-то произнес Спенсер в конце лекции.

Сдерживаю презрительный смех, выходя из аудитории.

Быть благодарной за возможность быть униженной? Потрясающе.

— Кара, подожди, куда ты? — Нэнси семенит рядом, озираясь по сторонам.

— В блок.

Она убеждается, что столичных нет рядом, и подается вперед.

— Ты не пойдешь на обед?

Отрицательно мотаю головой.

Нэнси снова наклоняется ближе.

— А потом?.. Ну, на посвящение…

Перед первым занятием в аудиторию вошла длинноногая брюнетка в короткой юбке. Ее шпильки стучали об пол, пока она проходила и перед каждым небрежно бросала небольшую прямоугольную карточку с датой, временем и местом. Все поняли, о чем речь.

Старшие курсы рассказали, что скрыться от посвящения никому не удавалось. Кто не приходил добровольно — притаскивали силой и обходились куда хуже, чем с остальными. Показательная порка как примитивный метод воздействия.

— Пойду, — отвечаю без лишних эмоций.

Игнорирование привлечет дополнительное внимание, а этого лучше избегать, пока возможно.

— На обед не…

— Нет, — обрываю Нэнси, продолжая идти своей дорогой.

Наверно, не стоило с ней так резко. Наверняка ранимая натура, обидится, а больше здесь и поговорить не с кем. С Фиф и Джаной не особенно тянет на беседы.

Оборачиваюсь посреди широкого коридора. Нэнси растерянно смотрит вокруг себя с высоты своего роста и разворачивается к лестнице.

— Нэнси, — окликаю ее, поправляя лямку сумки, — заходи после обеда. Пойдем вместе, если ты не против.

«Куда» уточнять не требуется. На ближайшее время у нас один пункт назначения.

Нэнси с робкой улыбкой кивает и ступает на лестницу.

Стоит подготовиться к этому… посвящению. Только как? Еще раз намажусь кремом, на всякий случай.

В блоке почти никого не было. Воспользовалась обеденным временем для похода в душ и новой порции крема. Сколько и как эффективно он действует неизвестно, лучше перестраховаться.

Нэнси застала меня за выбором одежды. Она тоже переоделась и теперь выглядит длинным мешком с головой.

— Ты всегда так одеваешься? Откуда у тебя это?

Совершенно бесформенная футболка гигантского размера скрывает руки и свисает до колен поверх безразмерных шорт.

— Соседки по комнате одолжили, — Нэнси смотрит на себя сверху вниз. — Вроде нормально, ничего не видно. Будто ничего и нет.

В самом деле, выглядит именно так. Возможно это большой плюс. У меня подобных вещей никогда не было.

Достала обычный костюм из худи и спортивных брюк. В меру свободный и комфортный, будет удобно убегать, если потребуется.

— Ты… хорошо выглядишь.

Нэнси на стуле упирается локтями в ноги. Острые колени выглядывают из-под шорт, подстать тонким рукам.

Смотрюсь в зеркало. Действительно, сиреневый костюм хорошо сочетается с изумрудными волосами. Внешнюю привлекательность не скроешь.

— Плохо, — выдаю мрачно. — Это плохо, что выгляжу хорошо.

Никогда не думала, что произнесу подобную нелепость.

— Вдруг нам повезет? — Нэнси с надеждой смотрит в пол.

Сомневаюсь. Настолько, что готовлюсь к худшему. Буду вопить, драться, впиваться ногтями в глаза, вгрызаться зубами в руки и в любые части тела. Но сперва следует оценить обстановку. Пока неизвестно, что нас ждет, загадывать сложно.

— Возможно. Идем?

Лучше прийти вовремя. Не дожидаться, когда за нами пришлют «парламентеров».

Студенты гудят только о посвящении. Со всех сторон шепотки и откровенные разговоры «о главном». Взбудоражены даже те, кого оно никак не затрагивает. Хотя… с какой стороны посмотреть. Подобное шоу, культ из ничего, напрягает.

Местом действия указана «комната развлечений». Опытным путем выяснилось, что речь о прилегающем к бассейну зале в корпусе столичных. Там можно отдохнуть, посидеть компанией. Кому? Разумеется, столичным.

Найти место оказалось просто: вокруг толпятся студенты. Стайка болтливых девчонок окидывает нас высокомерными оценивающими взглядами.

— Зеленая еще ничего, а этот мешок с костями только по кругу пускать, — блондинка сбрасывает с плеча конец высокого хвоста. — И то на раз.

Остальные поддержку своей предводительнице выражают мерзкими ухмылками. Прекрасно знают, что мы их видим и слышим.

— Тебе идет конский хвост, — смотрю на блондинку. — С твоей тяжелой челюстью идеальное сочетание. Копыта тоже интересные…

Смещаю взгляд на ее босоножки на высокой танкетке.

Подружки блондинки с глупым видом переглядываются. Не понимают ни смысла, ни сути. Зато главная стерва распознала.

Надменное лицо обретает оттенок сурового хладнокровия. Кобра в сравнении с ней выглядит приятней.

Она плавно приближается, состроив жалостливые глазки.

— Первокурсница-отброс, еще не знаешь, с кем и как разговаривать, да? — тянет она притворно сочувствующим тоном. Пальцы с длинными ногтями поддевают прядь моих волос.

Смерила движение уничижительным взглядом, шагаю вбок, не желая находиться с ней рядом.

Блондинка сдержанно улыбается, словно я несмышленый ребенок, а в ее глазах — холодное презрение.

— Ничего, я не обижаюсь. Тебе сейчас все объяснят.

Даже в бреду не сочту ее тон поддержкой. Мягко хватаю Нэнси за предплечье и веду дальше, больше не обращая внимания на смысл слов и звуки. На всех, кто здесь находится. Все слились в одно большое разноцветное пятно.

Фокусирую внимание, только увидев одногруппников. Парни держатся лучше девчонок. Демонстрируют иллюзию стойкости, вселяя мнимую уверенность, что мрак рассеется раньше, чем поглотит нас.

— Идите вперед, — произнес кто-то позади.

Перед нами выход к бассейну. Вокруг никого, кроме нас.

Нэнси вцепляется в мою руку. Ее страх вязкий и липнет ко мне.

Наша недружная кучка движется по указанному короткому маршруту. Окружающая обстановка остается за пределами видимости.

Полумрак помещения сменяется ярким светом от панорамных окон. По краям бассейна — лежаки и столики, высокие растения в кадках. Столичные вальяжно лежат, в бокалах жидкости различных цветов.

Парни в плавках, девушки в купальниках. На некоторых поверх накинута легкая рубашка. Одна фигура притягивает внимание нестандартностью. На одном из стульев среди пальм сидит парень в черной толстовке с надвинутым на глаза капюшоном. Единственный, кроме нас, полностью одетый человек. Он будто пребывает не здесь. Со всеми, и в то же время ни с кем.

Тот парень, предложивший Нэнси «пойти под него». Она его тоже заметила.

Пальцы на моем локте сжимаются. Шиплю в ответ едва слышно. Потерплю. Нэнси точно страшнее, чем мне.

Свежий и влажный воздух смешивается с ароматом, от которого из глаз сыпятся искры, а низ живота затягивает тугой узел. Проклятый истинный… где-то поблизости. Но его нет перед глазами.

Резко разворачиваюсь, интуитивно зная, куда смотреть.

Он идет от двери как царь зверей, с несокрушимой уверенностью в себе и своей стае. Если они, животные, чего начудят, он непременно решит все проблемы.

По левую сторону от него — Дрейк с не менее важным видом. На губах нахальная улыбка, в глазах шальные черти. Наши взгляды пересекаются. Он насмешливо приподнимает бровь, обводит взглядом моих одногруппников, как бы спрашивая, нашла ли я поддержку своим убеждениям.

Стискиваю зубы и отворачиваюсь, стараясь надолго задержать дыхание. До жжения в легких. Только это не помогает.

Запах Малина ввинчивается в кости, заставляет все тело нещадно ныть от ломки: подойти к нему, прижаться, почувствовать тепло… Оно почему-то кажется чертовой необходимостью, без которой следующие минуты жизни просто невозможны.

О таком в учебниках не пишут… Не предупреждают. А стоило бы.

— Стив, все пришли? — Дрейк хлопает в ладони и растирает их.

— Одного не хватает, — отвечает парень по другую сторону бассейна.

Он стоит на стуле и пересчитывает нас. Так унизительно, будто мы овцы на пастбище.

Нэнси неосознанно сжимает мою руку до боли. На чувствительной коже останутся синяки.

— Ну-ка, ребятки, кого из вас не хватает? Вы ведь успели познакомиться? — Дрейк разлегся на лежаке с другой стороны бассейна.

Малин тоже лежит там, напротив. Нас разделяет большое расстояние и тонна воды, но… проклятье! Малин будто стоит рядом и дышит мне в затылок.

Силой отвожу от него взгляд. Не надо играть на его сомнениях. Пусть Малин уверится, что я не его истинная, а каждый странный взгляд, замершее дыхание и прочее лишь подогреет подозрения.

— Кто не пришел? — шепчет Нэнси, смотря на одногруппников.

Все переглядываются, пытаясь понять, кого нет. Я не успела запомнить каждого, память на имена и вовсе отвратительная. Временами. Это как раз тот случай. Помню лишь, что парня с пшеничными волосами зовут Питер, а рыжего с конопушками — Рюк. Девчонок, кроме Нэнси, не помню совершенно.

— Ну, провели перекличку? — усмехается Стив со своего помоста.

Морщусь, сдерживая рвущийся наружу комментарий. Не стоит говорить вслух, чьи головы лучше посчитать, раз заняться нечем.

— Шейн, сходи, поищи, — Малин чуть наклоняется кого-то выглядывая.

Мы тоже оборачиваемся посмотреть. Тот, кого назвали Шейном, кивает.

Низкорослый коренастый парень выделяется среди остальных огромными, перекаченными руками. Он весь будто надутый — ткни иголкой и сдуется со свистом. Майка обтягивает пугающий рельеф. У него грудь больше, чем у меня. Ни грамма жира в этом здоровенном теле при небольшом росте.

Столичные хорошо проводят время: приподнятое настроение, смех, в бокалах наверняка алкоголь. Их улыбки — катализатор неутихающего раздражения.

Чертова истинность добавляет злости. Каждый глоток кислорода сродни адской пытке: выжигает изнутри, оставляя тлеющее мясо до следующего вдоха.

Взгляд мечется по светлым стенам и все равно неизбежно застревает на Малине. Он расслабленно переговаривается с Дрейком, не замечая никого вокруг.

Столичные ждут. Все. Пребывают в возбужденном ожидании того, кто посмел не прийти своими ногами.

— Мне не очень хорошо, — шепчет бледная Нэнси. — Голова кружится и кислорода не хватает.

— Я тебя понимаю.

Еще как. Мне тоже не хватает кислорода. Чистого, в котором нет Малина. Век бы его не чувствовать.

— Долго нам здесь стоять? — Я не сдержалась. Стратегия «не привлекать внимание» у меня неизменно плохо срабатывает.

Столичные не стерли улыбок, наоборот: теперь они смотрят на меня как на любопытный экспонат. Непросто забавный с виду, а еще и говорящий.

— Можешь присесть, — Дрейк кивает на свободный лежак. Рядом с ним.

Малин провожает его движение и проходится по мне беспристрастным взглядом.

Я словно попала под комбайн: меня перемололо, разрубило на десятки частей и смешало с землей. На выдохе жжет горло. Кашляю под пристальным вниманием. Среди десятков взглядов только один ощущается кожей.

Бледно-желтые глаза не отпускают. Малин слегка наклоняет голову. Ноздри раздуваются, грудная клетка вздымается, и единственное, что действительно радует — отсутствие его эмоций. Пока он отстраненно-равнодушен, я в относительной безопасности.

Истинность не желает этого понимать и принимать. Она вопит, скручивает жилы под его взглядом.

Недовольное рычание и шипение отвлекает всех. Взгляды синхронно устремляются на выход, Нэнси сильнее сжимает мою руку. Это слегка отрезвляет. Теперь тело бунтует тише.

Шин… Ше… Шейн, кажется… Плевать, как его зовут. Он за руку тащит сопротивляющуюся девушку. Она колотит по каменным мышцам, требует отпустить и сыпет всевозможными проклятьями.

— Боже, боже, — шепчет Нэнси, — что теперь будет?

Вряд ли кто-то знает, что с ней сделают. Кроме столичных. Они с предвкушением наблюдают за брыкающейся первокурсницей, потягивают коктейли через соломинку. Для них происходящее — интерактивное представление с полным погружением.

— Пусти меня, придурок!

Как же ее имя… Кажется, ее не было на парах. Лицо незнакомо.

— Почему сама не пришла? — Дрейк рассматривает новоприбывшую.

Даже почудилось сожаление в его тоне, что само по себе удивительно. Приподнимаю брови. Дрейк замечает, усмехается, подмигивает мне и возвращается вниманием к опоздавшей.

Он мне подмигнул?

Что, черт возьми, это значит?!

Нэнси практически прилипла к моему боку. Я плюс-минус на полторы головы ниже. При нашей разнице в росте мы наверняка выглядим комично.

— Я не собираюсь перед вами пресмыкаться, — шипит девушка, впиваясь ногтями в руку Шейна.

Он кривится и отталкивает ее от себя. Она по инерции пробегает вперед и тормозит в последний момент у края бассейна.

— Фу, некрасивое слово, — незнакомая столичная затыкает свой рот соломинкой.

— Не надо ее слушать, — лениво произносит парень со смазливой внешностью. — Сама не пришла, разодрала Шейну руку, шипит и скалится. Надо ей доходчиво объяснить правила поведения в Амоке.

Столичные солидарно кивают, поддакивают. Двое крепких парней поднимаются с похабными улыбками, следом встают еще двое.

Нэнси дрожит, и я вместе с ней.

Девушка пятится на нас, требуя не приближаться к ней. Столичных это лишь раззадоривает.

Наши одногруппники смело выходят вперед.

— Что вам надо? — выпаливает Питер резко и нервно. — Зачем вы нас сюда привели?

— Не торопись, не все сразу, — этот из четверых выглядит как водосточная крыса.

— Вам все подробно объяснят, — добавляет другой и отталкивает Питера с дороги.

Рюк замахивается, но Шейн опережает удар. С замиранием слежу за кулаком. Хруст челюсти настолько явный, что к горлу подступает тошнота.

Рюк безвольно падает, отключившись. Питер сглатывает рвущееся наружу ругательство и под взглядами пятерых столичных отступает.

Интересно, меня они тоже вырубят? Возражать не буду.

Сбрасываю руку Нэнси, изрядно измявшую рукав, и шагаю вперед.

— Меня ударишь? — холодно смотрю в неприятные глаза.

Игнорирую гул со стороны как на арене в период самого интересного. Все чувства вытеснены страхом, сковывающим по рукам и ногам.

От слишком миловидного лица напротив сводит зубы, словно съела невероятно сладкий зефир.

— Ну ты-то куда, полянка… — незнакомец бросает взгляд на Нэнси. — С поганкой. И до вас очередь дойдет, не волнуйся.

Я упорно не двигаюсь с места под смешки и неразборчивые выкрики столичных. В ушах только стук сердца.

Тяжкий раздраженный вздох сбоку перетягивает внимание. Глухо вскрикиваю под натиском огромных рук, обхватывающих меня. Беспорядочно бью кулаками куда попало, захлебываясь страхом, а через несколько секунд — водой. Она заливается в рот и в нос, давит на барабанные перепонки, жжет глаза.

Одежда быстро промокает и тяжелеет. Плотная ткань тянет вниз. Отсутствие кислорода стягивает внутренности, паника погребает вместе с толщей воды над головой.

Барахтаюсь в бессмысленной попытке выплыть. Никогда не умела плавать, но всегда представляла, как легко поплыву, если прыгну в воду.

Руки выскальзывают из рукавов, плотная ткань кофты поднимается, закрывая голову, запутывая. Не получается высвободиться из ворота!

Дикий ужас внутри вопит, изо рта вырывается паническое мычание.

Ничего не видно, кроме кофты. Хоть бы один глоток кислорода, хоть бы один.

Сознание медленно уплывает...

Что-то горячее обжигает живот. Сквозь туман ощущаю движение наверх… С хрипом вдыхаю кислород, беспрерывно кашляя. Выплевываю воду, пытаюсь сесть, опираясь на кого-то спиной. Насквозь мокрая кофта лежит рядом.

Легкие горят. Не могу надышаться. Вдыхаю жадно, пока не осознаю, чей запах так отчетливо снова обосновался внутри.

Одногруппники почему-то по другую сторону бассейна. Их откровенно испуганные взгляды не помогают прийти в себя. Чуть в стороне парни пытаются справиться с брыкающейся и истошно кричащей девушкой.

Перед глазами снова плывет. Упираюсь рукой, все же надеясь подняться. Мокрая ткань под ладонью слишком грубая, а… чье-то бедро слишком твердое.

Лишь теперь замечаю, что крепкая рука, негусто покрытая темными волосками, распаляет кожу в месте прикосновения.

Ужасающая догадка паскудной змеей пробирается в помутненный разум, но… нет. Нет же! Не мог Малин броситься в бассейн, чтобы…

Один полноценный вдох. Всего один, и бешеная концентрация самого вкусного в мире запаха течет по венам.

Вода. Крем.

Проклятье!

Вскочить, бежать, но поздно. Горячие пальцы пускают по телу разряды двести двадцать вольт, собирают с шеи прилипшие мокрые волосы. Малин оттягивает их, вынуждает наклонить голову и подставить шею.

Дергаюсь в попытке вырваться. Слишком вялой попытке. Хватка не ослабевает, Малин сильнее прижимает спиной к груди.

Шумный вдох раздается рядом с ухом. В животе что-то искрит, сжимается. Опускаю веки, закусывая губу изнутри.

— Не истинная, говоришь? — горячее дыхание опаляет ухо, шею.

Дрожь прокатывается по телу и теряется в пятках.

— Нет, — выдаю почти уверенно и ловлю взгляд Дрейка.

Идея проносится спонтанно и резво, оставляя после себя яркий след. Кажется, лучший выход из ситуации.

— Я принимаю твое предложение, — голос все же дрожит.

Слабая боль от рывка волос, и рука на животе заметно напрягается, став едва ли не железной. Голову насильно поворачивают за волосы. Не подаю вида, что мне больно и неприятно. Сжимаю зубы, твердо смотря в бледно-желтые глаза.

— Что ты сказала? — вкрадчиво интересуется Малин, размалывая мои кости одним взглядом.

Внутри все едва ли не поет от его рук и его близости. Истинность вопит меньше: не истошно орет, а мурлычет, подогревая, но не испепеляя.

Так вот как это работает…

Будет непросто.

— Я буду, как у вас это называется, под Дрейком, — повторяю уверенно, запрещая себе таять в руках Малина.

Тело плавится, а разум бунтует. Я на стороне последнего.

— Ты моя истинная, — на этот раз столичный не спрашивает.

Прошло слишком мало времени с нашей первой встречи. Да, очевидно, мой запах проявился четче, но все равно пока не принял окончательную форму.

Истинность берет свое, но не так быстро.

— Нет, — заявляю твердо, не собираясь подтверждать.

Малин вновь наклоняется к шее. Медленно, давая мне прочувствовать момент каждой клеточкой тела.

Будь ты проклят. Ты и твоя истинность.

Он втягивает воздух, пальцы в волосах напрягаются, хватка усиливается. Рука поперек живота давит.

— Слабый запах, но теперь я его чувствую, — произносит Малин прямо в сгиб шеи.

Мышцы сводит от сладких импульсов.

Надо сопротивляться.

Ему. Истинности.

Себе.

— Ты ошибаешься. У тебя проблемы с обонянием, надо лечиться, — упираюсь ладонями в мокрую футболку на груди, стараясь увеличить расстояние.

Не позволяет. Держит крепко, усмехаясь в мою шею. Гладкий горячий язык облизывает сгиб.

Крупная дрожь пробивает без предупреждения. Короткий вздох зависает на пересохших губах. Закусываю язык от слишком острых ощущений, чтобы не обронить случайный стон.

Зубы царапают кожу в месте, где истинные обычно ставят метку. Будто удар под дых.

Кончик языка под давлением зубов отзывается режущей болью.

— Тебя выдает тело, — шепчет Малин прямо в ухо.

Ежусь от щекочущего дыхания и впервые чувствую возбуждение между ног. Настоящее. Острое.

Это только из-за истинности. Я избавлюсь от нее, и, если захочу быть со столичным, сделаю выбор сама, а не пойду на поводу ужасающе сильной… проклятой… истинности!

— Ты меня чувствуешь сильнее, чем я тебя, но это пока, — Малин продолжает сводить с ума, но так, что окружающие точно не слышат ни единого слова. — Ты ведь знаешь, что теперь твой запах сформируется быстрее?

Очередная волна дрожи прогуливается по телу. Пешком. Неторопливо.

— Знаешь, — Малин верно распознает реакцию.

— Я уже говорила и повторю: я не твоя истинная. Пусти, — бью его по груди, требуя выполнить просьбу.

Малин не дергается, только вновь стягивает мои волосы на затылке. Это действие, смешанное со всеми не утихшими ощущениями, отзывается импульсами в самом низу живота.

— Знаешь, как работает гон? — очередной обжигающий шепот играет на возбуждении, а суть вопроса, наоборот, пугает.

Читала об этом явлении. Гон бывает только у альф и происходит каждый месяц. Длится недолго, примерно несколько часов, если альфа не знает истинную. Переносится легко и беспроблемно для окружающих. В ином случае может длиться до суток…

Гулко сглатываю, ничего не видя перед собой.

— Знаешь, — тянет Малин. — Если ты не моя истинная, как утверждаешь, я тебя не трону. Если моя…

Многозначительная пауза кувалдой давит на мозг.

Сжимаю бедра, живо представляя, что будет.

— Я не стану сопротивляться инстинктам и возьму свое.

— Я биомусор, забыл? — цежу сквозь зубы.

Контроль под натиском трещит по швам.

— Трахать тебя мне это не помешает, — горячая ладонь скользит по животу, тяжесть пропадает с волос.

Малин больше не держит меня.

Поднимаюсь на дрожащих ногах, придумывая, чем ответить. Желательно колким, едким…

Мысли выбивают ругательства, смешанные с криками. Четверо парней то ли не хотели прибегать к слишком грубой силе, то ли просто отвлеклись и позволяли той опоздавшей девушке отбиваться и вопить.

— Отстаньте от нее! — кричу, совершенно не задумываясь о последствиях.

Столичные уставились с удивлением. На меня. За меня.

На плечо ложится чья-то рука. Дергаюсь в сторону и ошарашенно смотрю на Дрейка. Он притягивает к себе за шею с шепотом:

— Борцы за справедливость здесь долго не живут.

Теплая ладонь поглаживает плечо.

Дрейк отходит, а его слова продолжают звучать в голове.

Одногруппники с потерянным видом, заполненные отчаянием до краев, как этот бассейн, топчутся на том же месте. Рюка на полу не видно.

Нэнси стоит в углу, обхватив себя руками, на щеках блестят слезы. Не из-за себя, очевидно. С ней, с виду, все в порядке.

Девушка продолжает активное сопротивление и бесконечный поток ругательств. Очевидно, парни легко могли с ней справиться, но отчего-то этого не делали.

— Отпустите ее, — бросает Малин раздраженно. — Хватит вопить.

По бассейну распространяется ощутимое плохое настроение, холодящее спину.

Девушка замолкает, выдергивает руку из захвата Шейна. Пятится, пока парни с недовольством прожигают в Малине пару-тройку новых дыр.

— Ты здесь не один альфа, — заявляет один из них с коротким ежиком волос на голове.

Смех, звучащий со стороны, медленно угас. Все невольно обратили внимание на мгновенно накалившуюся атмосферу.