Сладкий яд нашей любви

Город медленно погружался в вечернюю дымку.

Санкт-Петербург дышал по-особенному — глубоко, влажно, пронзительно. Весна только начинала вступать в свои права, и в этом переходном времени было что-то тревожное и нежное одновременно. Небо над Невой окрашивалось в акварельные оттенки — от приглушённо-розового до серебристо-синего, а вода отражала их, будто зеркало, тревожно мерцая в отблесках редких фонарей.

Ветер скользил по улицам, принося с собой аромат мокрого асфальта, молодой листвы и только начавшего цвести сирени, ещё робкой, ещё тонкой, но уже живой. Деревья на набережных тянулись ветвями вверх, как будто хотели коснуться оттаявшего неба.

Я никогда не любила вечеринки. Мне чужда эта суета: алкоголь, сигареты, громкая музыка и пьяные тела, мечущиеся по тёмным залам. Я лучше останусь дома с макетом или книгой. Но у Валерии, моей одногруппницы, на всё был свой план.

Она стояла в дверях моей комнаты, красивая, уверенная, вся такая дерзкая. Обтягивающее вязаное платье чёрного цвета, глубокое декольте, плечи, усыпанные мерцающими стразами, будто звёздным дождём. Волосы — идеальные локоны, губы алые, макияж с акцентом на глаза. Эта девчонка не шла по жизни — она влетала в неё, как буря.

— Ты серьёзно? Джинсы и лонгслив? На вечеринку?! — Лера остановилась прямо передо мной, как перед преступлением моды, и смерила меня взглядом с головы до ног.

— А что? Мне удобно, — я пожала плечами, сжав рюкзак на плече.

— “Мне удобно”, — передразнила она, закатывая глаза. — Ладно, сойдёт. Но знай: в следующий раз одеваю тебя я. И без возражений!

Она фыркнула, разворачиваясь и поправляя прядь локонов. Я услышала, как она что-то ворчит себе под нос, явно недовольная. Меня это, почему-то, забавляло. Валерия была противоположностью мне во всём: яркая, уверенная, эффектная. Сегодня она выглядела сногсшибательно.Она точно знала, чего хочет, и шла за этим, не оглядываясь.

Лера вытащила меня на какую-то долбаную вечеринку для новеньких. Я пыталась отмазаться, честно. У меня макет висит, дедлайн на носу.

— Да ты чё, с ума сошла? Какие вечеринки? Я макет доделываю! — пыталась отбиться я, уткнувшись в экран ноутбука.

Но спорить с Валерией было всё равно что пытаться убедить поезд не ехать. Бесполезно и даже глупо.

Мы шли по вечернему парку. Я то и дело оглядывалась на фонари, отблески их света на листве, на прохожих с кофе навынос, на влюблённые парочки. Лера рассказывала что-то про парня, с которым у неё сейчас «всё серьёзно». Я слушала вполуха, крутя в голове тысячу отговорок, чтобы слинять с этой вечеринки по-тихому.

Мы дошли до “Мастерской” — старое здание, переделанное под студенческий центр. Здесь обычно варились все архитектурные проекты, проводились предзащиты, ночные мозговые штурмы.Но сегодня — совсем другое. Сегодня оно стало ареной для новеньких. И адом для интровертов.

Как только мы вошли, нас обрушила волна громкой музыки, перегретого воздуха и плотного запаха алкоголя вперемешку с табаком и духами.

— Ну, погнали! — Лера уже сияла в этом хаосе.

Вокруг мелькали лица студентов — кто-то танцевал, кто-то смеялся, кто-то уже валялся на кресле в отключке. Лера сразу растаяла в толпе, словно рыба в воде, всех знала, со всеми здоровалась, и меня то и дело представляла:

— Это Арина. Новенькая. Учится с нами.

Мои щёки моментально вспыхнули. Мне хотелось исчезнуть, раствориться, стать частью декора. Я не привыкла к такому вниманию, особенно от чужих людей. Я едва кивала, иногда натянуто улыбалась, прижимая к себе банку пива, которую нам принёс парень Леры — Толя.

Пиво я не пила. Но делала вид.

Сидела на краю дивана, словно в ожидании команды: "Можно идти домой."

Прошло не больше часа, и Лера, вместе с Толиком, просто исчезли. Растворились в толпе, как дым. А я осталась.

Совсем одна.

Среди незнакомых лиц, чужих разговоров, пьяных танцев. Чужая.

Толпа всё пьянее, музыка всё громче. Лица — размытые, чужие, липкие. Кто-то прошёл слишком близко, кто-то толкнул плечом. Смех, визг, очередной тост.

Мне стало не по себе. Очень.

Я встала, пытаясь отыскать Леру. Протискивалась сквозь пьяные тела, всматриваясь в каждое лицо. Сердце билось в горле. Воздуха становилось всё меньше.

Пару раз мне предлагали выпить, один особо настойчивый звал танцевать. Я отмахивалась, стараясь не смотреть никому в глаза. Всё бесполезно. Ни Леры, ни Толи.

И тут я поняла — их нет. Они ушли. Оставили меня.

Я развернулась, собираясь выйти. Но было поздно.

Они подошли.

Трое.

Запах дешёвого одеколона, резкий, въедливый. И глаза. Пустые, хищные. Такие, какими смотрят голодные псы. В них не было жизни. Только голод.

— Куколка, а ты чья будешь? Потанцуем? — один из них, крепкий, с обритым затылком, схватил меня за запястье.

— Нет, спасибо. Я уже ухожу, — тихо, но твёрдо. Я пыталась вырваться, но он держал крепко.

Третий молчал, но его взгляд — скользкий, липкий, от которого хотелось отмыться.

— Ну чего ты сразу дерзишь? Мы не кусаемся… пока, — усмехнулся второй, с косым шрамом через губу.

Меня пробрало холодом. Ноги подкосились, но я старалась держаться.

Сердце колотилось, как пульс в висках.

— Отпусти меня сейчас же. Не то пожалеешь, — прошипела я, больше не зная, что сказать.

Они засмеялись. Громко, глухо. Один другому что-то шепнул — я не расслышала.

Я выдернулась и пошла к выходу, стараясь скрыться в толпе. Молилась, чтобы больше их не увидеть. Тело напряглось, я шла быстрым шагом, стараясь не бежать — чтобы не показать страха. Но он был. Огромный, ледяной.

Они шли за мной.

Я вышла из Мастерской, ночной воздух ударил в лицо. Хотелось кричать. Бежать. Исчезнуть.

И тут меня снова схватили.

— Куколка, ну куда же ты? Мы не сделаем тебе ничего плохого. Только приятное. Тебе понравится, девочка.

От их липких голосов мутит. Я собираюсь с силами.

— Сейчас мой парень увидит, что вы ко мне пристаёте… Он вам всем морду набьёт. Он у меня очень… ревнивый.

Они заржали. Громко, мерзко. Я почувствовала, как по спине пробежал холодный пот. Сердце застучало в висках.

— Ну так зови его, кисуля. Где твой герой?

Я отчаянно оглянулась. И увидела его.

Стоял в тени, облокотившись о фонарный столб. Высокий, широкоплечий. В чёрной толстовке, капюшон надвинут на лицо. Телефон в руках, экран отсвечивает, а глаза…

Глаза светятся, как летний закат. Спокойные, но с хищной ноткой.

И я поняла — или сейчас, или мне конец.

Я подбежала, вцепилась в рукав.

— Помоги… — хрипло, почти беззвучно.

Он оторвался от экрана, посмотрел на меня. Взгляд холодный, изучающий.

И тогда я, едва держась, повернулась к уродам:

— Вот мой парень! — выпалила я громко, почти дрожа, прячась за его спиной.

Он молчал. Несколько секунд.

Смотрел то на меня, то на них.

Воздух будто застыл.

— Какие-то проблемы? — его голос прозвучал мягко. Но в этом спокойствии чувствовалась угроза, будто остриё ножа прижали к горлу.

— Чё за хер… — начал один из тех.

А парень из тени медленно снял капюшон.

И я увидела его лицо. Жёсткие черты, прямой нос, скулы. И глаза. Те самые.

Те сразу отступили.

— О-о, да ну нахер. Ворон… Братан, мы не знали, что она твоя… Не обессудь.

Моё сердце оборвалось.

Ворон.

Они его знают.

Бежать. Срочно. Пока не поздно.

Я отпустила его рукав и рванула прочь. Бежала, как в кошмаре. Сквозь темноту, сквозь улицы, сквозь дрожь в ногах. До самого дома.

Тогда я ещё не знала, что этот парень с глазами летнего заката станет моим концом.

И моим началом.

Что он станет моим личным адом,и самой сладкой ошибкой, за которую я буду платить слишком дорого.

   ------ ~ Арина Зорина ~ ------

Весна в Санкт-Петербурге — это не просто время года. Это как женщина с переменчивым, сложным, почти капризным характером. Сегодня она щекочет щеки тёплым бризом с Невы, завтра обрушивает на тебя ледяной дождь, обматывает город сыростью, затягивает туманом крыши и заставляет вжимать руки в карманы. И всё равно невозможно не влюбиться. Потому что когда пробиваются первые по-настоящему тёплые дни — Питер пахнет сиренью.

Этот запах цепляется к пальто, как нахальный ухажёр, проникает в форточки старых квартир, садится на подоконники, витает над разбитыми дворами-колодцами, сливается с влажным камнем, старым деревом и солёным воздухом. Сирень тут всегда цветёт будто назло серым дождям. И не какая-то там скромная — а белая, лиловая, насыщенная, почти хищная. Идёшь по улице, а за углом — облако, будто кто-то выплеснул целый куст в воздух. Протяни руку — и кажется, пальцы утонут в этом сиреневом мареве.

Питерская весна — это всегда лёгкая грусть. Потому что здесь она слишком короткая. Только пообещает тепло — и опять заморозит ладони пронизывающим ветром. Но люди всё равно идут по набережным, нюхают влажный камень и верят, что вот-вот станет легче. Сердце, зажатое в кулаке после зимы, понемногу оттаивает.

Я приехала сюда совсем недавно. Выбор мне, конечно, предоставили якобы добровольный: либо с мамой и отчимом в Москву, либо к тёте Оле в Питер.

Ну тут, думаю, гадать не надо. Москва с этими их чиновничьими лицами, бесконечными пробками, фальшивыми улыбками и маминой вечной охотой на кошельки? Да ну на фиг.

А Питер… ну Питер — это Питер.

Мама даже не стала уговаривать. Я видела в её глазах, что она только рада. Она умеет красиво отпускать, будто она вся такая великодушная и благородная.

Но я-то знаю. Ей проще. Без меня — легче строить из себя вечную двадцатипятилетнюю охотницу за подарками и влиятельными знакомствами.

Меня всегда по-настоящему воспитывала тётя Оля. Старшая сестра мамы. Женщина из разряда тех, что взглядом строят армию и одним словом возвращают блудных мужей к семейному столу.

Она не терпит соплей, лени и глупости. Меня она держала в ежовых рукавицах, и маму пыталась. Только вот мама — это отдельная песня. Ветреная? Как она сама любит говорить: «Я просто женщина, которая любит жизнь».

А по факту — та ещё актриса.

Я всегда поражалась, как она умудряется очаровывать мужчин. Просто пялится на них своими голубыми глазищами, надует губки, вздохнёт — и всё. Тот готов мир у её ног. Как-то я спросила её про отца.

Она замолчала, вздохнула — впервые без игры. И сказала с какой-то странной, почти не свойственной ей грустью:

— Когда я сказала ему, что жду тебя… он испугался. Уехал в другой город. Больше я его не видела.

Вот и всё.

Всю жизнь меня растила она одна. Ну и тётя помогала. Пока мама крутила романы, выбирала себе спонсоров, тётя Оля тянула на себе наши затяжные ремонты, поездки, учёбу.

А потом маме повезло — появился Влад Рязанцев. Чиновник. Мне тогда было восемь. Они поженились, и жизнь сразу стала глянцевее. Квартиры, машины, поездки. Только вот со мной он держался холодно.

«Здравствуйте», «спасибо», «приятного аппетита» — и всё.

Мы никогда не переходили границу обязательных вежливостей.

Теперь Влад получил повышение, и его перевели в Москву.

Я, не раздумывая, выбрала Питер. Потому что лучше уже сырость, туман и ветры, чем мамина показушная семейная идиллия.

Тётя встретила меня на вокзале в своём вечном пальто, с непробиваемо спокойным лицом. Забрала к себе в старую, но уютную квартиру на Петроградке. С видом на церковь и ухоженный двор-колодец. Там пахло старым деревом, воском и — как ни странно — сиренью.

С тех пор я каждое утро выходила в этот город, который казался одновременно чужим и до боли своим. Бродила по Литейному, ловила ветер на Финском заливе, бродила по Васильевскому. Учёба, подработка, редкие встречи с Лерой — моей единственной подругой здесь.

А моя тётя Оля — женщина из той породы, которая не тратит время на сантименты. Узнав, что я остаюсь у неё на постоянку, она не стала устраивать «ах ты моя бедненькая сиротинушка» или плакать в три ручья в подушку. Нет, эта леди в халате с лавандовым узором и вечно вьющейся чёрной шевелюрой просто кивнула:

— Ладно. Значит так, девочка моя. Сидеть без дела в этой квартире ты не будешь.

И вот через неделю после моего официального «переезда», пока я ещё пыталась сообразить, где в этой квартире выключатель в туалете, тётя уже устроила меня в Санкт-Петербургский государственный архитектурно-строительный университет. СПбГАСУ — звучит почти как заклинание. И по факту для меня это и было чем-то магическим. Мне ведь даже вступительные сдавать не пришлось — все благодаря друзьям тёти Оли. Связи, конечно, дело нужное, но тётка свою помощь не дарит просто так.

— Получишь весенний семестр, Арина, — сказала она мне вечером на кухне, пока резала огурцы для салата. — И будь готова пахать. Пять макетов на твою специальность — архитектурное проектирование жилых и общественных зданий. Сделаешь. Не сделаешь — живи с мамой в Москве. Выбор твой.

Выбор, как ты понимаешь, у меня был примерно как у зайца перед фарами грузовика. А ещё меня почему-то совсем не тянуло в ту сторону, где ждала маман и её новый супруг с натянутой улыбкой чиновника.

Конечно, я согласилась. И не потому, что у меня был выбор, а потому что… я это люблю. Строить, выдумывать, вычерчивать, проектировать. Я помню, как ещё в детстве мы с тётей Олей сидели долгими зимними вечерами на её кухне и мастерили целые замки из спичек и коробков. Она приносила какую-то старую фанеру, обрывки цветной бумаги и маленькие ножницы, которые всё время норовили порезать мне палец.

— Смотри, вот здесь башенка… А здесь — окно, чтобы Принцесса Арина могла выглядывать на своих подданных, — подшучивала она.

А я так смеялась, что аж живот сводило. Бывало, эта ведьма в халате запускала в меня мягкий тапок, когда я уносила последний кусок шоколадки с её стола. Я тогда визжала, как резаная, и пряталась под стол, а она из-за угла приговаривала:

— А ну вылезай, маленькая воришка! Хочешь замок — строй по правилам!

Это были мои настоящие, живые, тёплые воспоминания. С мамой я так никогда не носилась. У нас всё всегда было прилизанно. Никаких шуток, никаких беготни по дому, никаких «ты чё, охренела?» от матери. Только натянутая улыбка и неизменное: «Арина, будь умницей. Арина, сделай красиво. Арина, ты же девочка». Тьфу, как вспомню — передёргивает.

А с тётей Олей я чувствовала себя живой. Вольной. Настоящей.

Хотя… я по натуре тихая. Такая себе, из тех, что лишний раз в драку не полезет, но если уж меня «бзыкнет», как любит говорить Ольга Петровна, то мало не покажется. Могу так выдать, что потом неделями буду в углу стыдливо скрести ноготком обои.

И вот теперь — пять макетов. Для кого-то это каторга, для меня — праздник. Дай мне бумагу, пенокартон, линейку и клей — и я исчезну для мира на сутки. Буду чиканить башни, выстраивать окна, выводить крыши так, что, глядишь, сам Казанский собор позавидует. А если ещё под музыку, да под чай с лимоном… ммм.

Мне кажется, именно в эти моменты я вспоминаю, кто я такая. А я. Арина Зорина. Та, которая строит свои города из ничего. Из пенопласта, спичек и вечного желания сделать всё по-своему.

А Питер… Питер пах сиренью.

И вот, в один из таких сиреневых вечеров, когда Питер был особенно влажный и пахнущий весной, всё изменилось.

Но об этом — завтра.

А пока…

Я закрыла глаза и вдохнула полной грудью этот терпкий, влажный, холодный воздух. Запах сирени, камня и будущих ошибок.

-------------------------------------
🔥Желаю вам приятного чтения, мои хорошие!🔥
📚Если история зацепила - не стесняйтесь добавлять
книгу в библиотеку ✔и ставить сердечки.❤ Это лучшая благодарность для автора и мощнейшая мотивация творить дальше!
📖А ещё заглядывайте в мой профиль — там вас ждут другие не менее горячие, драматичные и чувственные истории на любой вкус. Буду
искренне рада видеть вас среди своих постоянных читателей.💐🥰🤩

    ------ ~ Арина ~ ------

Я бежала по ночному парку, почти не чувствуя под ногами земли. В ушах стоял гул собственного сердца, и каждый мой шаг отдавался глухим эхом в пустых аллеях. Листья деревьев шептались о чём-то своём, а мелкий, противный дождь бил в лицо, как будто кто-то сверху специально подгонял меня: «Беги, Арина, беги!»

Я не оглядывалась. Даже не смела. Страх сковывал грудь так, что казалось — вот-вот задохнусь. Зубы выбивали дробь, пальцы вцепились в ремешки рюкзака, будто это могло меня спасти. Каждый звук казался шагами, каждый тёмный силуэт — опасностью.

Я почти влетела к своему подъезду, резко вжимаясь спиной в холодную железную дверь. Задыхаясь, попыталась выровнять дыхание, но всё тщетно. Лёгкие не слушались, сердце колотилось так, что его стук эхом отдавался в голове. В груди разливался мерзкий, липкий холод.

И тут… я услышала шаги.

Я похолодела. Всё внутри сжалось в комок, а кожа покрылась мурашками от темечка до пяток. Я медленно обернулась, заранее готовясь… к чему? К черт знает чему. И тут из темноты появилась она — наша соседка Марья Ивановна со своей маленькой, пушистой, но чертовски бойкой собачкой Мачо.

— Ох, Ариша, деточка! Это ты, милая? — завопила она, прижимая к груди разношёрстного комка. — А я уж думаю — опять хулиганы! Что ж ты так поздно по улице гуляешь, да ещё и под дождём?!

Голос у Марьи Ивановны был такой, что даже дождь на секунду, казалось, притих. Я судорожно сглотнула, пытаясь улыбнуться.

— Да у однокурсницы засиделась… — соврала я на автомате, с трудом выговаривая слова, потому что зубы всё ещё стучали, как кастаньеты.

Я скинула рюкзак с плеч, потянулась к молнии, пытаясь нащупать ключи, но пальцы дрожали так, что я едва не выронила всё содержимое прямо в лужу. Чёрт.

Марья Ивановна, увидев мою трясущуюся возню, тут же подошла ближе.

— Ариночка, да не мучайся ты. У меня ж ключики есть от двери! — бодро заявила она и, вытащив из кармана вязаного пальто увесистую связку, ловко отперла подъезд. — Проходи, милая, скорей.

— Спасибо… — только и выдавила я, пытаясь собрать остатки самообладания.

— Ты совсем замёрзла, бедная моя, — причитала она, запихивая Мачо под мышку. — Я вот щас только Мачо заведу, и чайку попьём. У меня как раз свежий мёд из деревни. И с Олькой переговорю. Скажи ей — я загляну!

Я кивнула, потому что спорить с Марьей Ивановной было себе дороже. Она, конечно, добрая душа, но разговоров её хватило бы на целую радиопередачу. Особенно в ночи.

Мы поднялись на наш этаж, и соседка, попрощавшись, юркнула в свою квартиру. А я наконец открыла нашу дверь… и застыла.

На пороге стояла тётя Оля. В махровом халате, с заколотыми на макушке волосами и самым суровым выражением лица, какое только я могла у неё наблюдать.

— Что-то случилось? — спросила я, понимая, что сейчас влетит.

— Конечно случилось! — вспыхнула она, подходя ко мне. — Тебя жду, вся извелась! Телефон твой, зараза такая, где? Я звоню битый час! Уже собралась тебя по городу искать!

Она обняла меня крепко, как только она умела — так, что стало трудно дышать, но от этого обхвата становилось теплее. Я почувствовала, как внутри подтаяли остатки страха, и только сейчас поняла, как сильно дрожу.

— Блин… я так за тебя переживала, — вздохнула тётя, отстраняясь. — Ты вся мокрая… дрожишь, как осиновый лист. А ну-ка марш раздеваться и в горячую ванну. Нечего тебе сейчас болеть — макеты в срок нужно сдать!

И не дав мне ни секунды на возражение, она уже скидывала с меня мокрое пальто, стаскивала кофту, ворча под нос:

— Ну что за девчонка… Ну вот кто так ходит по ночам?! – Весь Питер спит уже, а ты, принцесса моя, под луной разгуливаешь, под дождём шастаешь! Ну вот что с тобой делать, а, Арина?!

Я улыбнулась краешком губ. Такая вот она — моя Ольга Петровна. Жёсткая, с характером, но родная до боли.

Она набрала ванну, добавила ароматной соли, какую-то расслабляющую пену, принесла тёплый махровый халат и тапочки рядом.

— Давай, Ариша. Воду я уже налила. Быстро согревайся и ко мне на кухню. Я чайник поставила. Мы ещё с тобой не договорили…

Я кивнула, чувствуя, как по щеке скатилась тёплая, предательская слезинка. Не от страха. От того, что меня кто-то ждал. Что кому-то по-настоящему небезразлично, где я гуляю, под каким дождём мокну и что у меня с телефоном. И не потому, что так положено. А потому что любит. Настояще. Без условий.

Мама всегда выполняла обязанности: кровать, одежда, еда. Всё по расписанию, по стандарту. А забота тёти… это что-то особенное. С этим неизъяснимым теплом, которое не купишь и не потребуешь. Оно просто либо есть, либо нет.

А у Ольги Петровны — было.

Я шагнула в ванну, погружаясь в горячую воду с ароматом хвои и чего-то ещё, приятного до мурашек. И впервые за этот безумный день вздохнула по-настоящему спокойно.

Горячая вода встретила меня, как старый добрый друг. Я погрузилась в неё с головой, да так, что на миг стало не слышно даже собственных мыслей. Тишина под водой — особенная. Она обволакивает, давит на уши, будто изолирует от мира. И мне этого безумно не хватало.

Только я, пар, вода и бешеное сердце, которое всё ещё отбивало сумасшедший ритм после этого вечера.

Я всплыла, жадно хватая воздух. Капли скатывались по лицу, щекотали шею, скользили между грудей. Тёплая вода обнимала, словно кто-то большой и сильный взял меня на руки, укутал одеялом, пообещал, что теперь всё будет хорошо.

Закрыла глаза.

И тут же…

Мастерская. Запах краски, скрип половиц, старый проигрыватель с какой-то ленивой инди-группой.

Лера, сидящая у окна на подоконнике. Толя, жующий зубочистку.

Они смеялись.

А я…

Я пыталась сделать вид, что мне тоже весело. Хотя уже тогда всё внутри поджималось от какого-то нехорошего предчувствия.

И потом — они.

Трое. Наглые, самоуверенные, с глазами, в которых не было ни капли уважения. Ржущий блондин с рваными джинсами, его кореш — верзила с татуировкой на шее, и третий… даже лица не помню.

Но его я помню.

Этот парень в чёрной толстовке.

Стоял чуть в стороне.

Там, под старым фонарным столбом.

Высокий, широкоплечий, лицо почти скрывал капюшон, но жёлтый свет фонаря выхватывал черты — резкие, будто высеченные из камня. Тень от щетины на скулах. Прямой нос. Узкий рот с чуть приподнятым уголком губ.

В одной руке он держал сигарету. Белый огонёк мерцал в темноте, отбрасывая короткие отблески на его лицо. Другая рука уверенно и быстро что-то набирала в телефоне. Движения были резкие, отточенные, словно каждое нажатие имело вес.

Но дело было не в этом.

От него веяло силой.

Не показной, дешёвой, как у тех троих, а настоящей. Той, которую не выставляют напоказ, но которую ощущаешь кожей.

Силой и такой спокойной, ледяной уверенностью, что на мгновение захотелось подойти ближе, спрятаться в этой безопасности, укрыться за его спиной от этого мира и собственных страхов.

Я судорожно глотнула воздух, сердце заколотилось быстрее, а по спине пробежал холодок.

Вот таких мужчин называют опасными.

Их сторонятся, но мечтают встретить.

Хотя бы раз.

А его глаза…

Чёрт возьми, я таких никогда раньше не видела.

Цвет летнего заката. Тёплое, густое золото, почти янтарь. Будто в них застыли последние минуты уходящего солнца, когда небо уже начинает темнеть, а воздух пахнет сухой травой и чем-то предчувственно странным.

Не карие, не медовые, не жёлтые. А именно янтарные, как у древних хищников, которых уже давно нет, но легенды о них остались.

Эти глаза не отпускали.

Они прожигали насквозь, без слов, без улыбки.

Просто смотрели.

Так, что мурашки скакали по спине, а ноги чуть подкашивались.

И в этот момент мне хотелось…

То ли провалиться под землю,

то ли подойти ближе.

Но я отвернулась.

Потому что знала — стоит задержаться ещё на секунду, и будет поздно.

Дрожь снова прокатилась по телу. Я стиснула зубы, резко открыла глаза, брызги попали на лицо.

— Чёрт… — выдохнула сквозь зубы и поднялась, вода тяжело плеснулась о стенки.

Надеюсь, я больше его никогда в жизни не увижу. Пусть хоть на том конце города бродит, чтоб дороги наши не пересекались.

Накинула махровый халат. Он был таким тёплым, что хотелось не снимать. Щёки пылали от жара, волосы влажными прядями липли к шее.

На кухне уже вовсю шла беседа.

— А я ей говорю: не трогай ты эту картошку, она молодая, пусть полежит! — бодро вещала тётя Оля.

— Вот-вот, а она — упёртая! — вторила Марья Ивановна.

Я усмехнулась. Вечно у них какие-то страсти по огороду.

Не захотела влезать в их разговоры. Не потому что не люблю, нет. Просто сегодня… сил нет.

Направилась в комнату, тихонько прикрыв за собой дверь.

Мне надо побыть одной.

Свет от уличного фонаря пробивался через шторы, рассекая комнату пополам.

Взяла телефон.

Дисплей мигнул: 6 пропущенных от Леры. 3 сообщения.

«Арина, ты где?!»

«Мы тебя обыскались!»

«Как прочитаешь — ответь срочно!»

Я сжала губы.

— Ага… обыскались они… — пробормотала я, с раздражением

Гнев подступил к горлу.

Ах, теперь ей интересно, где я?! А когда меня чуть не утащили эти уроды, ты где была, подруга? Под Толей, наверное?!

Я со злостью отбросила телефон на подушку. Он отскочил, упал на пол. Пусть там и валяется.

Меня снова затопило. Волна обиды, злости, страха.

И… почему-то… благодарности. К нему.

Да, пусть он с ними… пусть знаком… но если бы не он — чёрт знает, где бы я сейчас была. Может, в какой-нибудь подворотне. Может…

Я тряхнула головой, отгоняя мысли.

Легла на кровать, свернулась калачиком, подтянув колени к груди. Тёплый халат обнял, но по спине всё равно побежали мурашки. Сердце уже не стучало так яростно, но в голове всё крутился его взгляд.

Что это было? Почему?

Закрыла глаза.

Сон подступил быстро. Такой, как бывает после долгого нервного дня. Не нежный, не лёгкий — а тяжёлый, как мокрое одеяло. И в этот сон я провалилась, унося с собой этот взгляд, этот вечер, и злость на Леру.

А где-то на краю сознания снова мелькнула его тень.

Парень в чёрной толстовке.

Глаза.

И странное ощущение… будто мы ещё встретимся.

     ------ ~ Арина ~ ------

Я проснулась сегодня слишком рано. Даже для себя. За окном ещё сизый рассвет только набирал краски, а я уже сидела на кухне с кружкой горячего чая и тоскливо смотрела на свой недоделанный макет. В доме тишина — только поскрипывал где-то старый паркет и мирно посапывала в комнате тётя Оля.

Я выдохнула и принялась работать.

Сегодня у меня был настрой на что-то оригинальное. Стандартные коробки из пенопласта и ровные линии казались скучными. Я задумала здание в виде спирали, как будто гигантская лента закручивается в небо, а внутри — стеклянные переходы и живые вертикальные сады. Большое, дерзкое, абсолютно безумное, но до чертиков красивое. Каждый этаж — как отдельный мир, а на крыше — круглая обзорная площадка с видом на город.

В голове играла музыка, я отключилась от всего и работала, пока солнце не поднялось выше крыш.

Ближе к десяти макет был готов. Я любовалась им, словно ребёнком, которого только что нарисовала. Тут, конечно, до Ле Корбюзье далеко, но, чёрт возьми, получился огонь.

Тётя Оля наконец-то вылезла из спальни, сонная, но как только увидела моё творение, глаза её загорелись, как у ребёнка на ёлке.

— Господи, Аринка, да ты же у нас архитектор от Бога! — захлопотала она, ходя вокруг макета и захлёбываясь комплиментами.

Мы аккуратно загрузили его в багажник её машины, и она отвезла меня к универу. Ещё и помогла дотащить до аудитории.

Внутри уже сидел Михаил Евгеньевич — наш препод по архитектурному проектированию. Мужик лет сорока пяти, с аккуратной бородой, строгий на вид, но с добрыми глазами.

— Зорина! — обрадовался он. — Это что за шедевр?

Когда он увидел тётю Олю, так расплылся в улыбке, что у меня аж уши загорелись от намёков. Тётя не упустила возможности пофлиртовать, и они тут же разговорились. Причём так увлечённо, что казалось, что сейчас он забудет про нас, студентов, и назначит ей свидание где-нибудь в парке у фонтана. Я сдерживала ухмылку, глядя, как моя тётя в очередной раз покоряет мужское сердце. Можно было чуть ли не красным маркером обвести их флирт в воздухе.

Пока они перебрасывались любезностями и рассыпались в комплиментах, ко мне подбежала Лера и крепко обняла, прижав к себе так, будто я вернулась с войны.

— Блин, Зорина, я так за тебя переживала! — затараторила она на одном дыхании. — Места себе не находила, пока ты не написала, что дома уже. Прости, слышишь? Прости, подруга. Как ты? Что вообще вчера произошло? Ты обязана мне всё рассказать!

Я прищурилась, глядя на неё, и, склонившись чуть ближе, чтобы нас никто не подслушал, процедила почти шёпотом:

— Это ты мне должна всё рассказать, куда ты вчера пропала. Как ты вообще могла меня оставить среди этих пьяных дебилов?

Лера вздохнула, виновато уткнулась в плечо.

— Я… ну я… Я не хотела… Толя повёл наверх, типа показать вид… Я сама не поняла, как так вышло.. Давай расскажу на перерыве, а? Тут при людях неудобно.

Я бросила быстрый взгляд на тётю, которая в это время кокетливо щебетала с Михаилом Евгеньевичем, и хмыкнула.

— Ладно, давай на перерыве. Там всё обсудим.

Мы сели на свои места. Тётя с Михаилом Евгеньевичем ещё минуты две томно переглядывались, прежде чем она ушла, помахав мне и подмигнув преподу. Ну всё ясно. Поженить их, что ли.

Лекция началась в приподнятом настроении. Препод даже шутил, чего за ним раньше не водилось.

После двух пар, наконец-то, долгожданный перерыв. Я с Лерой сразу рванула в столовку, желудок уже откровенно возмущался. Мы набрали полные подносы: бутеры, латте, салатики, сырники, Лера — свой любимый йогурт.

— Я готова сейчас целую курицу съесть, — простонала она, садясь за стол. — Всё, выкладывай. Я вся во внимание.

Я вздохнула и, жуя бутерброд, начала рассказывать. Про то, как искала их, как наткнулась на тех парней, про то, как стало страшно, как хотелось просто убежать. Как в какой-то момент мне показалось, что всё — конец. И как вдруг появился он..

Лера слушала, раскрыв глаза, то сжимая кулаки, то прикладывая руку к груди.

— Если бы не тот парень… — я выдохнула, чувствуя, как в груди что-то сдвигается, как будто выговаривая многотонный ком. — Эти ублюдки… они бы меня там на троих и разделили, Лер. Я в жизни так не боялась. Всё внутри ледяное, руки трясутся, а сердце так в горло и лезет. Я вас искала… бегала, звала, нигде никого. Как будто все в воздухе растворились к чёртовой матери.

Я провела ладонью по лицу, стирая и остатки ужаса, и злость, и обиду.

— Я уже думала — всё, конец мне там. А потом… — я замолчала на секунду, вздохнула, будто вспоминая его взгляд, — я увидела его...

— Кто он? — Лера кашлянула. — Как зовут?

— Ворон. Они его так называли. Я слышала.

Лера аж вздрогнула.

— Ворон? Подожди… Ты уверена?

— Сто процентов.

Она обернулась, быстро оглядела столовую и слегка наклонилась ко мне.

— Арин… А вот тот парень за третьим столиком от окна — это не он случайно?

Я медленно обернулась… и едва не выронила вилку из дрожащих пальцев.

Это был он.

Тот самый.

Парень, которого я не могла выбросить из головы с той ночи. Будто мои самые невозможные, самые запретные фантазии вдруг взяли и материализовались в этом зале.

Он сидел через столик, чуть поодаль, но расстояние казалось иллюзорным — как будто между нами уже натянулась невидимая нить.

Густые тёмные волосы небрежно спадали на лоб, вызывая невыносимое желание коснуться их, пропустить сквозь пальцы, почувствовать мягкость и запутаться, не отпуская. Его лицо… Чёрт. Оно будто высечено из мрамора: резкие, наглые скулы, прямой подбородок, губы — чуть приоткрытые, с той самой ленивой полуулыбкой, как у человека, который прекрасно знает себе цену и уже решил, что с тобой делать.

Но глаза…

Боже, эти глаза.

Тёмно-ореховые, глубокие, как полночь перед бурей. И такой цепкий, прожигающий взгляд, что у меня по позвоночнику пробежал холодок. Он не просто смотрел — он рассматривал, изучал, будто видел меня насквозь. И в этом взгляде читалась ледяная уверенность, лёгкий вызов, циничная насмешка… и странная, затаившаяся где-то в уголках грусть.

Такой взгляд не спасает.

Он ломает.

Он забирает.

На нём был чёрный бомбер, идеально сидящий по фигуре, подчёркивающий мощные плечи и наглую осанку. Белая футболка — до обидного простая, но сидела так, что дышать стало тяжело. Ни грамма показного пафоса, ни единой лишней детали. Только он. Его тело. Его взгляд. Его опасность, витавшая вокруг в плотном воздухе.

Рядом с ним сидела девушка — красивая, накрашенная, нарядная, вся на улыбке и полувзглядах. Но для него она будто не существовала. Двое парней по обе стороны что-то оживлённо обсуждали, смеялись, но он не смеялся. Он просто сидел, чуть откинувшись на спинку стула, лениво держа пальцы на стакане с кофе.

И всё это время — не отводил глаз от меня.

Без мигания. Без намёка на смущение.

Как хищник, поймавший жертву в прицел.

От него исходила такая безмолвная сила… спокойная, уверенная, без единого лишнего жеста. Та, за которую хочется спрятаться от мира. И в то же время — та, которая опасна. Очень. Он был опасен. Без слов. Без движений. Это знали все, кто хоть раз встречал такой взгляд.

Я судорожно сглотнула.

— Лера… — прошептала я, не отрывая взгляда. — Это он.

Лера, мгновенно побледнев, метнула взгляд в его сторону.

И её реакция была мгновенной.

— Бляха-муха… — прошипела она, вжимаясь плечом в моё.

А он продолжал смотреть. Спокойно. С прищуром. И в этом взгляде было что-то… нехорошее. Или слишком хорошее, чтобы быть безопасным.

Всё вокруг будто потускнело. Исчезли люди, разговоры, шум. Остались только я и он. И это ощущение… липкое, затягивающее, как трясина. От которого хочется бежать, но невозможно сделать ни шага.

     ------- ~ Арина ~ --------

После слов Леры меня будто кипятком окатили. Я резко повернулась к ней, волосы слегка взлетели.

— Ты его знаешь?! — прошипела я, стараясь, чтобы наш разговор не привлёк лишнего внимания.

Лера бросила взгляд через плечо, будто проверяла, не слышит ли кто из чужих ушей. Затем наклонилась ко мне поближе, сделала конспиративный вид и шепнула:

— Конечно, кто ж его не знает? — усмехнулась она, и в её голосе прозвучала смесь раздражения и скрытого восхищения. — Это Артём Воронцов.Но здесь его все зовут просто Ворон. Второй курс. Архитектурный. Университетский павлин с золотым оперением. Девчонок меняет как перчатки: сегодня одна, завтра другая. У него харизма на десять баллов из пяти, и сраное самомнение размером с наш главный корпус. Но вот уже три месяца как ошивается с Лариской Окуньковой. А та — стерва каких поискать. Лучше с ней дел не иметь, серьёзно. Сожрёт и не поперхнётся, за одну только мысль о её парне.

Я только молча кивнула, хотя внутри у меня уже заворочалось что-то неприятное. Осадок, густой и липкий, как холодный кофе на донышке чашки. Вот же, думать только, красавчик местного разлива… и конечно, после того, как я с ним столкнулась около мастерской, он теперь наверняка решил, что я из тех дур, которые только и мечтают упасть ему под ноги. Или хуже — какая-нибудь психованная, которая решила его «закадрить» так топорно. Прекрасно, просто идеально. Вот и здравствуй, новая идиотская репутация.

Я прекрасно видела, как это обычно работает в универе. Здесь слухи распространялись быстрее, чем вспышка по студенческому чату. Стоит только раз «засветиться» не с тем, не в то время, и через пару часов ты уже или местная звезда, или героиня анекдотов на всю общагу. А в случае с Артёмом — скорее второе. Девчонки на него глазели, парни завидовали. У каждой второй в голове засело бы: «Вот ещё одна дурочка, решила сесть на шею Воронцову».

Я так ясно себе это представила, что аж передёрнуло. Наверняка уже сейчас он с самодовольным видом будет в своей компании отпускать шуточки в стиле: «А эта новенькая явно мечтает в мою золотую коллекцию попасть.», или ещё какую хрень. А его девица… та вообще оторвёт мне голову, если хоть краем уха услышит, что я где-то рядом с её «павлином» крутилась.

Отлично, Арина. Просто блеск. Репутацию себе обеспечила.

А главное — я ведь видела, как он там сидел со своей свитой. Развалился на стуле, откинувшись, со своей самодовольной ухмылкой. Волосы чуть растрёпаны, взгляд прищуренный, как будто он и правда считает себя центром этой вселенной.Легко отпускал шутки, от которых девицы вокруг заливались глупым смехом.

Ворон.

Идеальное погоняло для такого типа. Всегда в центре внимания, чёрный красавец с дурным характером.

Не люблю я этих самодовольных, холёных мальчиков, привыкших, что весь мир должен падать к их ногам.

Нет уж, Арина, держись подальше от этой мины замедленного действия.

— Короче, держись от него подальше, Арина. Это я тебе как подруга говорю, — добавила Лера, — этот парниша неприятности притягивает, как магнит. Особенно если Лариска заподозрит, что ты хотя бы на метр к нему подошла. Она тебя без разговоров закопает за общагой. И Ворон слова в твою защиту не скажет — он такой. Поигрался и дальше.

Я криво усмехнулась.

— Ну уж нет. Я в их цирке клоуном быть не собираюсь.

— Вот и молодец, — одобряюще кивнула Лера.— Все на него заглядываются, а вот нормального в этом парне ничего нет. Сплошное показушное дерьмо. Говорю как человек, который учился с ним в одной школе. Он вечно так себя вёл. Не удивлюсь, если однажды на него охота устроится. Слишком уж любит нарываться.

Я кивнула и ещё раз взглянула в сторону Ворона. Тот в этот момент как раз что-то сказал, отчего его компания разразилась смехом. И этот самодовольный прищур, будто он уже и меня причислил к своему гарему.

Терпеть не могу таких.

Надо выкинуть его из головы. Гнать поганой метлой.

Мы с Лерой спокойно пообедали, успели поболтать обо всём на свете: про курсовики, про Дашкиного нового бойфренда-ботана, про вечеринку у Ромы в пятницу. Я усиленно делала вид, что не замечаю Воронцова и его свиту за соседним столиком. Но, чёрт подери, даже спиной чувствовала этот его ледяной, самодовольный взгляд.

Когда мы доели, собрали подносы и направились к выходу, нас тут же перехватил Вова Морозов. Высокий, мускулистый блондин с голубыми глазами, с хищной ухмылкой. Парень из тех, кто может смеяться даже во время контрольной по сопромату. И вечно со своими шуточками.

— Ну как дела, девчонки? — с ухмылкой сказал он, положив руку мне на плечо.

— Арина, я видел твой макет. Это вообще бомба! Такое здание, каждая деталь как живая. Давай вместе на зачёте выступим, а? Ты — мозги, я — обаяние. Идеальный тандем. — подмигнул он.

Я только хотела ответить, как Лера, моя верная подруга, тут же вставила своё:

— Эй, Морозов, отвали. Вообще-то место уже занято — мной. Ищи себе другого гения, понял? — с прищуром посмотрела на него.

Вова рассмеялся, откинув голову:

— Смирнова, а ты шустрая. Зорину заграбастала. А ведь ты сама макеты классные делаешь.

— Мороз, не твоё дело, что я там делаю. Понял? Арина со мной! — рявкнула Лера.

— Ладно-ладно, пантера, остынь. — со смехом поднял руки Вова. — Девчонки, а может после пар мороженого? За мой счёт.

— О, мороженое, говоришь? — оживилась Лера. — Ну посмотрим. Арина, ты как?

Я вздохнула:

— Ой, нет, ребят, у меня ещё четыре макета висят. Если не сдам в срок — мне каранты. — я изобразила пальцами "крестик".

Мы все дружно рассмеялись. И в этот момент… меня кто-то как следует толкнул плечом. Настолько сильно, что я чуть не пошатнулась. Рефлекторно схватилась за плечо и, подняв глаза, наткнулась на взгляд. Эти янтарные глаза смотрели сверху вниз с лёгким прищуром. Чёрт, это был он. Артём Воронцов собственной персоной.

На лице его — ни извинения, ни удивления. Только холодная уверенность человека, который знает себе цену и прекрасно осведомлён, что ему всё сойдёт с рук.

Лера тут же обернулась:

— Эй! Осторожнее можно?! — зло рыкнула она.

На что оглянулась только Лариса. Посмотрела на нас, как на мокрую тряпку у порога. Презрение было такое, что я аж физически его почувствовала.

Я сглотнула ком в горле. Хотелось сказать им всё, что думаю, но я только махнула рукой:

— Чёрт с ними. Пойдём.

Мы с Лерой двинулись обратно на пары. А внутри всё ещё отдавало гулом — будто у меня внутри завелся чей-то бешеный мотор. Я знала, что эта история с Воронцовым так просто не закончится.

И пусть хоть весь универ его боготворит, я не из тех, кто падает в обморок от самодовольных красавчиков.

Хотя… эти янтарные глаза будут преследовать меня ещё долго.

       --------------------------------------

      Дорогие мои читатели!

Спасибо каждому, кто читает мою историю!💐🥰 Если вам понравилась книга😍 — добавляйте её в свою библиотеку📚, ставьте сердечко💖и не стесняйтесь оставлять комментарии.📖

Ваша обратная связь — это не просто слова, а та самая мотивация, которая заставляет сердце автора биться чаще и вдохновляет писать дальше.

Спасибо, что вы со мной ❤️

      ------- ~ Арина ~ -------

Я, конечно, всегда считала себя человеком практичным. Никакого тебе «верю-не верю», только факты. Но сегодня… Сегодня я окончательно убедилась — ад существует. Причём не где-то там, за туманным горизонтом, а прямо здесь, в стенах нашего любимого университета.

Началось всё с пары «История архитектуры». Звучит красиво, правда? Я тоже так думала. Пока не выяснилось, что мы должны наизусть выучить, откуда и когда выросла каждая, мать её, колонна — от египетских пирамид до хай-тека. А потом — конспектирование. Я серьёзно, у меня уже рука отваливается, а мозг отказывается воспринимать слова типа «стилобат» и «антаблемент».

А знаете, какая у нас самая страшная угроза от преподавателя?

— Если не знаешь, что такое триклиний — пошла вон.

Ну спасибо, Надежда Петровна. Только вот я в триклиниях пока что максимум себя похоронить могу.

А дальше — библиотека. Я героически уверяла себя, что возьму пару книжек. Ну да. Как бы не так. Там списочек на дом: названия храмов, соборов, датировки, всё по эпохам. Если хочешь зачёт — зубри. Если нет — можешь сразу уйти в монастырь. Только в деревянный.

Я сглотнула и уже тогда поняла — выжить сегодня будет непросто.

Но ад только начинался.

Черчение.

Вот где начинается настоящий отбор на прочность. У нас один закон — если чертишь криво, лист у тебя вырывают прямо при всех и рвут на мелкие кусочки. Со звуком, как будто тебе душу вытаскивают.

Лера за пару дважды расплакалась. Первый раз — когда у неё на аксонометрии поехала ось Х, второй — когда препод, не глядя, скомкал её чертёж, как ненужный чек, и бросил в урну.

— Я ж старалась… — шептала она, всхлипывая, а я обнимала её и пыталась не думать о том, что мой лист тоже сейчас может отправиться на тот свет.

Когда мы вывалились из аудитории — живые, но морально обнулённые, казалось, что хуже уже не будет.

Ага. Держи карман шире.

Следующая пара — Академический рисунок.

Тема: гипсовые головы, руки и драпировки. Начали с карандаша, потом уголь. Поняли мы одну вещь — если ты не умеешь рисовать ухо или стопу, ты труп. Прямо вот без шансов. Я, как нормальный человек, начала с нормальных линий. А потом поняла, что моё гипсовое ухо больше напоминает облезлую фасолину.

Лера, кстати, справилась чуть лучше. Правда, когда у неё вышла гипсовая рука размером с лопату и с пальцами, как у оловянного солдатика, она психанула.

— Вот чтоб я ещё раз сюда пришла! — прошипела она. — Вот чтоб…

— Лера, закругляйся. А то Валентина Дмитриевна сейчас на тебя таким взглядом смотрит, что мамой клянусь — ожог на лбу останется.

Она посмотрела на преподавательницу, и та действительно, словно ястреб, уже скользила взглядом по нашей парте.

Живопись была вишенкой на торте.

Писали натюрморты. Маслом. Гуашью. Акварелью. Короче, всем, что может безнаказанно испортить твои джинсы и репутацию.

Изучали свет, тень, объём, а любимое задание Раисы Викторовны — «Осень в парке» или «Девушка у окна». Все обычно рисуют с подружек. Я тоже, решила не отходить от традиций,и нарисовала Лерку. Она сначала так позировала, будто уже на обложку Vogue собиралась. Потом начала давать советы:

— Сделай мне губы побольше… Нет, вот так… А волосы пусть как у Рапунцель, Арина, ты чё, не можешь, что ли?

Короче, когда я закончила, получилось классно. Даже сама собой гордилась.

А вот Лера чуть не сцепилась с Раисой Викторовной.

— Я забираю картину, — заявила она. — Это моя физиономия, я имею полное право.

На что Раиса Викторовна медленно подняла бровь и хищно сказала:

— Смирнова, либо эта картина останется в моём кабинете, либо тебе и Зориной зачёт не светит.

Ага, вот так — без компромиссов.

Лера посмотрела на меня, я посмотрела на Леру. Пауза повисла такая, что муха на подоконнике, кажется, решила не дышать.

— Лера… я тебе портрет нарисую. Дома. С ресницами до бровей. Обещаю.

Она ещё пару секунд держала оборону, но потом сдалась.

— Ладно. Но только если у меня там будет диадема.

Я рассмеялась.

— Будет. И трон с золотыми подлокотниками.

И вот на этой высокой ноте мы наконец выбрались из аудитории живописи. Уставшие, вымотанные, но живые.

Никогда не верила в рай и ад до этого дня.

И если рай — это запах новой бумаги и утренний кофе с корицей, то ад обосновался на втором этаже нашего факультета, в аудитории «Проектирование». Там, где царит холодная власть Михаила Евгеньевича и вечный страх не сдать макет.

В коридоре было душно и пахло старой краской. Я стояла у двери, собираясь с мыслями, когда староста — вечно с замученными глазами и пачкой ведомостей в руках — остановила меня.

— Зорина! Бегом в кабинет проектирования, Михаил Евгеньевич тебя ждёт. По макету твоему.

Я обречённо кивнула. Лера уже ушла с Вовой — он давно положил на неё глаз. А мне оставалось одно — идти туда, где в любой момент могут разнести твою работу в клочья, не дослушав объяснений.

Я толкнула дверь.

Пусто.

На столе — эскизы, планы, макеты. Тишина в помещении давила на уши. Стало странно неуютно. Я шагнула внутрь, прошлась взглядом по расчерченным листам, пытаясь найти среди них свой. От напряжения пальцы дрожали.

И тут — резкий хлопок двери за спиной.

Я вздрогнула, сердце подпрыгнуло к горлу. Резко обернулась.

В проёме стоял Артём Воронцов.

Чёрт.

Он закрыл дверь. Медленно. Плавно. Не сводя с меня взгляда.

Сердце билось в висках, а в горле пересохло.

Он двинулся ко мне. Медленно. С той самой уверенностью, от которой любая девчонка на факультете либо билась в истерике, либо глупо улыбалась.

Я — ни то, ни другое.

Он опустился в кресло у стола, развалившись в нём так, словно это его кабинет. Перекинул ногу на ногу. Поднял глаза, прищурился.

Ухмыльнулся.

— Что, Зорина, здороваться не учили? — произнёс он с ленцой.

Голос у него низкий, немного хриплый, с той самой насмешкой, от которой мурашки по спине.

Я сжала зубы.

— Обычно здороваются с теми, с кем знакомы.

Он усмехнулся.

Провёл пальцем по столу, словно что-то во мне изучая.

— Ты серьёзно? — его голос стал ниже, тяжелее. — А разве я не твой храбрый парень, не твой спаситель, Зорина? Благодарности что-то не наблюдаю. Странно как-то.

Я сглотнула.

Он говорил спокойно, но в голосе звенело напряжение, и было в этом что-то такое, от чего волосы на затылке вставали дыбом.

Я проглотила ком в горле. Да, он тогда вмешался, задержал этих козлов, но сам факт, что он их знал — подташнивал.

Я не собиралась давать ему эту победу.

— Это ещё вопрос, спасение ли это было. Я бы не спешила с выводами. Ты их просто отвлёк. Если честно, ты выглядел так, будто один из них. Они бы отступили и без тебя.

Он встал.

Плавно, как зверь, собирающийся в прыжок. Сделал шаг ко мне. Второй. Теперь между нами осталась пара сантиметров. Я чувствовала, как от него веет тёплым ароматом одеколона — терпкий, с горчинкой.

Я почувствовала его дыхание на своей щеке. Ударило в голову.

— Поверь… — он наклонился ближе, — если бы не я, ты бы сейчас здесь не стояла.

Тело предательски задрожало. Я едва не зажмурилась, но удержалась. Его близость давила. Хотелось сбежать, и одновременно — остаться.

— Я знаю… — еле выдавила я, опустив глаза. — Спасибо.

— Что-что? — он ухмыльнулся и театрально приложил ладонь к уху. — Повтори-ка, пожалуйста, а то, кажется, ослышался.

Сарказм в голосе звенел так, что воздух между нами начал искриться. Не слышит он… ага, щас.

Я стиснула зубы, поймала его взгляд и, выпрямившись, отчеканила:

— Спасибо, что помог мне.

На этот раз без дрожи, без мямли — чётко, с вызовом.

Он чуть приподнял бровь, уголок губ дернулся в едва заметной усмешке.

Коснулся пальцами моего подбородка. Поднял моё лицо.

Я встретилась с его взглядом.

Чёрт, эти ореховые глаза.

Как лезвия. Горящие. Без жалости. И в то же время манили своей тьмой. Но с каким-то звериным интересом. Я почувствовала, как по позвоночнику пробежал холодок.

А глаза мои сами скользнули на его губы. Полные, жёсткие,чуть приподнятые в усмешке. Мне даже не хотелось их поцеловать — хотелось укусить. До крови.

Я сделала резкий вдох, и он это заметил, взгляд стал хищнее.

— Вот так… — хмыкнул Артём. — Уже лучше. И знаешь что, Зорина?

Я еле выдавила:

— Что?

Он наклонился ближе, его губы почти коснулись моего уха, и от этого близкого, тёплого дыхания по коже побежали мурашки.

— Будешь должна, — тихо, почти шепотом, но так, что не услышать было невозможно.

Я резко вскинула на него взгляд.

— Что именно?

Он едва заметно усмехнулся уголком губ.

— Всё, что я захочу.

Словно кто-то выбил воздух из лёгких. Ноги мгновенно стали ватными, а грудь предательски вздымалась от сбившегося дыхания.

И самое страшное — внутри предательски отозвалось какое-то сладкое, противное влечение к этому ублюдку.

Дверь за его спиной открылась — в кабинет зашёл Михаил Евгеньевич.

      ------ ~ Арина ~ ------

— Ага, оба на месте. Ну что, голубки, кто из вас первый? — хмыкнул Михаил Евгеньевич, прикрыв дверь.

Я аж скривилась от этого "голубки".

Мы с Воронцовым встретились глазами. Мгновенье — но этого хватило. В моём взгляде — злость и недоумение, в его — всё то же самодовольство.

В следующую секунду Воронцов резко отступил, словно я могла испачкать его прикосновением. Взмахнул бомбером, стряхивая с себя что-то невидимое.

Меня моментально накрыло волной злости. Мразь. Я скрипнула зубами. Так бы и врезала. Обидно. До мерзкого жжения в груди.

Михаил Евгеньевич прошёл мимо, с деловым видом опустился в кресло и сложил руки на столе.

— Так, начнём с тебя, Воронцов. Ты что филонишь? Где макет? Где план? Где, в конце концов, чертежи? — голос его всё крепчал, как металл перед ударом.

Артём, скривив губы, тяжело выдохнул.

— В разработке… — проговорил неохотно.

Я даже не стала смотреть на него. Знала, что сейчас выговор прилетит и мне.

— В какой ещё разработке? — Михаил Евгеньевич начал закипать, и я почувствовала, как у меня по спине побежали мурашки.— Знаешь, Воронцов, если бы не твой отец… Я бы давно тебе такого пинка дал, что ты бы до второго корпуса долетел!

Я краем глаза увидела, как Артём сжал кулаки и отвёл взгляд.

— Значит так, Артём. Сейчас идёшь в студию проектирования, находишь Иннокентия Костровского — главного по макетам, и чтобы через три… нет, через два дня у меня здесь стоял твой макет. И все приложенные чертежи. Ты меня понял? — отчеканил преподаватель.

Артём молчал. Ненавидел, когда его гоняют прилюдно. Даже если дело — за ним.

— Я не понял, ты оглох, Воронцов? — рявкнул Михаил Евгеньевич.

— Понял я, понял! — огрызнулся тот.

– Свободен.

Глаза у него метали молнии. Повернул голову, зыркнул на меня так, будто это я его подставила. И хлопнул дверью, что аж стекло в раме задребезжало.

Когда за Воронцовым захлопнулась дверь, я вздохнула с таким облегчением, будто сбросила с плеч целую каменюку. Ну и наглец же этот Артём… Хотя, если честно, было что-то странно острое в его взгляде перед уходом, словно он не просто меня винил за свою головомойку, а будто знал, что я его понимаю. Вот только, к сожалению, понимание не спасает от последующих разборок.

Михаил Евгеньевич перевёл тяжёлый взгляд на меня.

— Ну, а теперь перейдём к тебе, Зорина.

Я стояла, чувствуя, как ладони вспотели, а рубашка прилила к спине. Плевать, что я старалась, плевать, что не спала почти три ночи над этим проектом. Знала — ему всё равно.

Он взял в руки мой чертёж, посмотрел, потом другой. Лицо его всё больше мрачнело.

— Это что за цирк? — его палец ткнул в один из узлов. — Это что — крепление, Зорина? Ты вообще представляешь себе, как эта конструкция держаться будет? Ты видела такое в жизни? Или ты думаешь, что балки будут висеть в воздухе на молитвах?

Я прикусила внутреннюю сторону щеки, чтобы не ляпнуть что-нибудь неуместное. Он разложил на столе мои чертежи. Точнее… остатки былого величия.

— Я с тобой разговариваю! Это что?

— Ошибка, Михаил Евгеньевич, — выдохнула я.

— Ошибка… — передразнил он. — Ошибок у меня в проекте быть не может. Запомни, девочка, в архитектуре твои “ой” и “я исправлюсь” людей под завалами хоронят. Здесь либо работаешь как надо, либо катись. Ты поняла?

— Поняла, — с трудом выдавила я.

Он снова ткнул пальцем в чертёж.

— Вот тут что? А это что? Какой к чёрту ригель? Где расчёт нагрузки? Или ты решила всё на авось оставить?

Я промолчала. Хотя внутри уже всё бурлило. Я эту модель гоняла три дня, не спала, переделывала. А он тут — раз, два и разнёс.

Он швырнул чертежи на стол.

Я сглотнула. Чувствовала, как пересохло в горле, будто проглотила наждачку. Михаил Евгеньевич снял очки, потер переносицу и тяжело вздохнул.

— Короче, — резко откинулся в кресле. — Так. Макет твой в гробу я видел в белых тапках. У тебя два дня. Д-ва! И если через сорок восемь часов я не увижу у себя на столе аккуратный макет с полным комплектом чертежей… — он прищурился, — …полетишь у меня с курса, Зорина. В морфлот, палубы скоблить!

Я сглотнула обиду, придавила в себе слёзы, которые коварно подступили к глазам. Но фиг я дам им это удовольствие.

— Я всё поняла, Михаил Евгеньевич.

Он потер виски и, сделав глубокий вдох, наконец заговорил:

— Тебе тоже к Костровскому, Зорина.

Я напряглась, но виду не подала. Конечно. А как иначе? Под одну гребёнку всех.

Он на секунду задержал на мне взгляд.

— Тебе не хватает практики по таким проектам. Теории у тебя через край, а вот с руками работать надо учиться. Макет, конечно, красивый, и идея чертовски интересная, но сыровата. Его надо допилить.

Я кивнула, прикусив губу. Конечно, он прав. И я это знала. Но обидно всё равно. Бессонные ночи, километры бумаги, литры кофе — и всё впустую. Хотя… нет, не впустую. Доработаю..

— Успеть нужно за два дня, — продолжил он, уже почти добродушно. — Потом у нас презентация проектов. Так что не робей, Зорина. Я в тебя верю.

Я сжала пальцы на чертежах. Успею. Хоть из кожи вон, но успею.

И тут он неожиданно усмехнулся. Как-то по-доброму, даже по-дружески. И я уже собиралась забрать макет, как он вдруг выдал:

— Можно, Зорина, вопрос личный?

Я удивлённо вскинула брови:

— Конечно.

Он замялся. И так, и эдак. Казалось, сейчас скажет что-то вроде «Ты случайно не куришь?» или «Ты случайно не беременна?» — хотя откуда у меня, у вечной отличницы, такие сюжеты?

— У твоей тёти… Ольги Петровны… эм… есть… кто-нибудь?..

Я чуть не уронила чертёжи. Мама дорогая. Ну вот это поворот.

— Что? — переспросила я, стараясь сдержать удивление.

— Ну… — он почесал нос и, будто заранее обидевшись, добавил, — она замужем?

Я машинально покачала головой:

— Нет-нет, Михаил Евгеньевич. На сколько я знаю, у тёти Оли никого нет. И замужем она никогда не была.

Говоря это, я уже сама не понимала, зачем так подробно объясняю. Но по его лицу было видно — услышал он ровно то, что хотел. В глазах мелькнул тот самый огонёк, каким светятся пацаны, когда понимают, что впереди у них пятничное пиво и футбол без жён.

Его лицо в эту секунду озарилось таким восторгом, что я едва сдержалась, чтобы не подколоть.

— Это хорошо, очень хорошо, — сказал он, поигрывая ручкой. — Не то чтобы я рад, что она одна… просто… ну… свободна, значит.

Я чуть склонила голову и с лёгкой усмешкой посмотрела на него:

— Михаил Евгеньевич, я ей передам, что у неё появился поклонник.

Он покраснел, кашлянул в кулак.

— Да иди ты уже, Зорина! Макеты у тебя, чертежи забери — и в мастерскую! Давай-давай, работай.

Я не выдержала и хихикнула. Чисто от неожиданности. Этот суровый, всегда взвинченный преподаватель, способный разнести в пух и прах любого, тут вдруг сидит передо мной почти как школьник.

Сдерживая улыбку, подхватила макет, собрала чертежи, и, стараясь не смотреть на него, направилась к выходу. Уже взявшись за дверную ручку, услышала его негромкое:

— И спасибо, Арин.

Я обернулась, чуть удивлённо посмотрела на него. Он улыбался — устало, по-доброму.

— За что?

— За макет. Он реально крутой. Я бурчу, потому что хочу, чтобы ты выросла.

На секунду стало тепло внутри. Всё-таки под этой бронёй у него нормальное человеческое сердце.

— Спасибо, Михаил Евгеньевич. Не подведу.

И я вышла в коридор.

Там меня уже ждал вечер, длинный список дел и мастерская с этим занудой Костровским. Но сейчас, вот прямо в этот момент, я улыбнулась. Потому что даже в самой дерьмовой ситуации есть место неожиданным, странным, но приятным моментам.

В коридоре пахло стружкой, клеем и каким-то пыльным старьем. Я вдохнула поглубже, подхватила макет покрепче. Всё. Два дня. Только я и этот проект.

И может быть, Костровский окажется не таким уж занудой, как все про него говорят.

А ещё надо будет всё рассказать тёть Оле. Потому что такие новости лучше сообщать лично. Да и вообще — интрига интригой, а семейные дела — святое.

-------- ~ Арина ~ ---------

Мастерская встретила меня густым запахом краски, клея и спертого воздуха. Тут кипела своя жизнь — кто-то спорил у макета, кто-то корпел над чертежами, кто-то ругался вполголоса из-за сломанного шпангоута. Я пробежалась глазами по помещению, отыскивая того самого Костровского. Безуспешно.

Поставила свой макет на свободный стол, разложила чертежи. И всё бы ничего… если бы взгляд не зацепился за макет на соседнем столе.

Он выделялся сразу. Архитектура в чёрном и в золотом цвете, вычурные линии, плавные изгибы, словно само здание отлили из стеклянного дыма и расставили внутри солнечных лучей. Центральный атриум был полон замысловатых балконов, увитых зеленью. Фасад будто дышал. Я знала: этот проект — заявка на победу.

И что-то во мне щёлкнуло. Макет был недоделан. Я заметила косяк в линии купола, нестыковку в балочной системе. Без долгих раздумий взяла инструмент, поправила пару деталей, а потом и вовсе соединила разомкнутые провода. Маленькие лампы внутри макета вспыхнули тёплым янтарным светом.

А я, дура, ещё и улыбнулась. Потому что этот свет — такой тёплый, обжигающий — до боли напоминал его глаза.

— Ты совсем охренела? — прозвучало у меня за спиной, хрипловато, грубо, как плетью по нервам.

Я вздрогнула и обернулась.

Передо мной стоял он. Артём Воронцов. Тот самый, от которого кровь в жилах стынет, а сердце сбивается с ритма. Высокий, с хищной, до наглости самоуверенной ухмылкой. Вечно дерзкий, словно весь мир — его арена, а он здесь главный хищник. И эти янтарные глаза… смотрели прямо в душу – цепко, опасно, будто обжигают изнутри. В них, как всегда, плясала насмешка, читающийся в каждом взгляде вечный вызов всему, кто осмелится встать у него на пути.

От его взгляда всё внутри скрутило в тугой узел, а воздух стал густым, как перед грозой.

— Ты?.. — выдохнула я.

— Я, — с ленцой отозвался он, глядя на меня сверху вниз, будто уже знал, чем это закончится. — Зорина, ты совсем страх потеряла? Какого чёрта ты полезла в мой макет?

Он подошёл ближе, и я снова почувствовала его запах — свежий, с лёгкими нотками мяты и цитруса. Пахло бедой. Такой опасной, сладкой бедой.

Я выпрямилась, скрестив руки на груди.

— Немного привела в порядок то, что у тебя стоит криво.

— Осторожно, малышка, — он наклонился ко мне почти вплотную. — Ты у меня сейчас сама криво стоять будешь, — процедил он, голос стал ниже, обжёг хрипотцой. — Если ещё раз полезешь в мои проекты…

— Запугать решил? — фыркнула я, хотя сердце уже неслось галопом.

Он хмыкнул, медленно скользнув по мне взглядом. И в этой самодовольной усмешке было столько наглости, что руки сами чесались врезать.

— Смотрю, храбрости набралась, Зорина, — с ленцой выдал Артём, подходя ближе.

Я скрестила руки на груди, подняла бровь.

—А ты всегда такой самодовольный, Воронцов? Или сегодня особенный повод выёживаться?

Он ухмыльнулся, глаза сощурились.

— А ты, гляжу, зубки показала. Осторожней, принцесса, у меня на таких, как ты, имеется особый метод.

Я хотела что-то язвительное отпустить в ответ, но тут хлопнула дверь — резко, так что воздух в аудитории дрогнул. Мы одновременно обернулись.

На каблуках, по линолеуму, цокнули две блондинистые куклы. Губы под цвет жвачки, взгляд ледяной. Сначала на Артёма — почти ласковый, потом на меня — как на грязное пятно на белой рубашке.

— Привет, Тём, — протянула одна из них, нарочито не замечая моего присутствия. — Лару не видел? Чё-то дозвониться до неё не могу.

А вот теперь всё встало на свои места. Подружки Ларисы Окуньковой. Ну конечно. Без этого кукольного табора сегодня никак.

Я молча отошла к своему макету, на всякий случай — подальше от скандалов.

И в этот момент ко мне подошёл высокий мужчина в тёмном пиджаке, с аккуратной стрижкой и цепким взглядом.

— Арина Зорина? — спросил спокойно.

— Я, — кивнула я.

— Иннокентий Святославович. Я твой куратор по макетам. Рад познакомиться.

Вот так внезапно вечер снова обрёл смысл.

Иннокентий Святославович склонился над моим макетом, скользя взглядом по линиям, углам и деталям. Я затаила дыхание, пока он методично, красной ручкой, делал пометки прямо по чертежам. Чётко, без жалости, но без издёвки. Наоборот — в его движениях читалась сосредоточенность и уважение к работе.

— Вот тут, Зорина, ошибочка… — он постучал колпачком по чертежу, — несущая стена под таким углом не даст тебе вот этот эффект парящего купола, понимаешь? А если вот здесь… — он начал объяснять, а я буквально впитывала каждое его слово.

Я не знаю, что именно было в его голосе — то ли опыт, то ли заразительная увлечённость — но слушать Иннокентия Святославовича хотелось, даже если он ругал. Он рассказывал про нюансы архитектуры, про то, как свет будет проходить сквозь фасад, как работать с балансом между стеклом и камнем, где можно добавить динамику, а где наоборот — строгость.

Я кивала, отметала лишние мысли и даже забыла, что за спиной продолжается какая-то возня.

— Знаешь, Арина… — вдруг заговорил он уже другим тоном, чуть мягче. — Твой макет действительно уникален. И для первокурсницы — это… серьёзная работа. Видно, что ты пришла сюда не случайно.

Я почувствовала, как щеки предательски налились тёплой краской. Всё-таки приятно, когда хвалят, особенно после того, как тебя разнесли на куски в кабинете Михаила Евгеньевича.

— Спасибо… но, честно, это не только моя заслуга, — выдохнула я.

Он приподнял бровь.

— А чья же ещё?

— Моей тёти. Она с детства втягивала меня в это. Мы с ней строили замки из спичек, из картона, лепили из глины, придумывали целые города на подоконнике. Этот макет мы с ней начинали вместе… Только вот… — я тяжело вздохнула, вспомнив сегодняшний разнос.

Иннокентий Святославович понимающе кивнул.

— Михаил Евгеньевич может быть резким, но знаешь, Зорина… Он тебя хвалил. Очень. Просто у него планка высокая. Он знает, как из студентов делать спецов, а не дипломированных бездарей. Так что привыкай. Ты хочешь отсюда выйти с бумажкой или настоящим мастером?

Я посмотрела ему прямо в глаза.

— Специалистом. Я люблю это. Я хочу быть в этом лучшей.

Он одобрительно усмехнулся.

— Вот это по-нашему. Достойный ответ. Ладно, два дня у тебя есть, всё исправить сможешь. Потом генеральная приёмка. Держись.

Я улыбнулась краешком губ.

— Уже приступаю.

Он кивнул и развернулся. И тут я заметила, как он направился к тому самому столу, где Воронцов развалился в кресле, окружённый девчонками своей подруги. Их звонкие смешки резко стихли, когда Иннокентий Святославович приблизился.

— Юные леди, вы здесь по делу? Или вас в мою мастерскую привёл… исключительно личный интерес? — его голос прозвучал вежливо, но с таким железным оттенком, что девчонки моментально сделались паиньками.

Одна из них захихикала.

— Ну… мы по личному…к Артёму,— протянула она.

— Тогда советую обсудить всё личное за пределами мастерской. — Он одними глазами указал на дверь.

Девчонки ещё попытались сделать милые рожицы, но когда Иннокентий Святославович хмыкнул, молча поплелись к выходу, не забыв бросить на прощание ядовитые взгляды в мою сторону.

Ну конечно. Я же потенциальная угроза для Ларисы Окуньковой. А вдруг её расфуфыренный павлин Воронцов решит посмотреть не в ту сторону? Катастрофа века.

Я только равнодушно скользнула по ним взглядом, будто мимо проходящий сквозняк. Пусть цокают каблучками дальше — мне плевать.

— Ну что, Артём, — повернулся к нему Иннокентий Святославович. — Показывай своё творение. Подключил свет?

И тут я краем глаза заметила, как Воронцов — до этого ещё бодрый и наглый — исподлобья глянул в мою сторону. И в этом взгляде… ничего хорошего.

Ни тебе улыбки, ни лёгкой насмешки в глазах. Чистая, бескомпромиссная неприязнь. Будто я испортила ему жизнь одним своим существованием.

Я спокойно вернулась к своим чертежам, сделав вид, что меня не задел его ледяной взгляд. Но внутри что-то неприятно кольнуло, зашевелилось, как нерв под кожей.

Вместо привычного азарта в груди царапалась тревога. Нехорошее предчувствие. Будто этот взгляд был не просто предупреждением… а началом чего-то куда большего.

-----------------------------------

Дорогие Читатели!

Спасибо каждому, кто читает и остаётся с этой историей.💐 Если сюжет откликается в вашем сердце — буду признательна за сердечко 💖и несколько слов в комментариях.🥰Ваш отклик — это дыхание книги и огромная мотивация для меня. 😘