Сласти, страсти и тайны королевского двора

Пролог

Папаша Исайя медленно брёл по полю в поисках свежей солодки. Ему позарез было необходимо пополнить запасы корня, ведь до праздника лакричных сладостей оставалось каких-то пять недель! А кто, как не папаша Исайя лучший изготовитель чёрных монеток понтэ, которые и сладкоежкам на радость и в сезон простуд нарасхват!

К такому празднику надо заготовить много сладкого корня, иначе просто не справиться с наплывом ценителей лакричных конфет! Больше товара, больше покупателей, больше прибыль.

 Звонкая монета Исайе нужна позарез.

— Ты ж моя красавица! – заворковал папаша, медленно опускаясь на колени.  

С возрастом ему становилось всё трудней собирать корни. Артрит давал о себе знать, сковывая колени болью и тяжестью.

Красавица, которой оказалась буйно цветущая солодка, стряхнула с себя капли утренней росы. Могло показаться, что растение живое, но нет. Это крепкие ещё пальцы папаши тронули её стебель.

— Отличный экземпляр, — довольно ухнул папаша, доставая из сумки маленькую лопатку.

Влажная земля легко поддавалась и вскоре в мешок отправился очередной улов.

— Ну, ещё на край поля схожу и хватит на сегодня. Солнце скоро совсем поднимется, — старик обтёр руки от земли и, кряхтя, поднялся на ноги.

Полотняные штаны Исайи по колено напитались влагой, потяжелели. Сырость не добавляла здоровья ногам, измученным старческими хворями. Но выбора у Исайи не было. Травы и коренья, что для сладостей, что для лекарств, можно собирать только в определённые часы. Что-то до восхода, что-то на закате, а что-то, например, чёрную лилию, дарующую непревзойдённый аромат крему для торта, строго в полночь. Соберёшь не вовремя и компонент идёт на выброс, потому что только вкус испортит напрочь.

Сегодня день оказался на редкость удачным. Заплечный мешок наполнился больше, чем наполовину. Он давил на плечи, но тяжесть была приятной. Исайя благодушно улыбнулся, вытирая рукавом пот со лба. Ещё пару восходов и запасов будет достаточно не только для грядущего празднества, но и для неминуемого сезона простуд.

Может быть, на этот раз получится откупиться от мамаши Нуны пастилками от кашля?

— Эхх-м, — вздохнул Исайя, — размечтался. Когда Нуна брала лекарствами вместо монет?!

Папаша покосился на лучи солнца, окрасившие небо розовой пудрой и поспешил к краю поля. Вокруг уже порхали первые пчёлы, собирающие нектар, чирикали ранние пташки, воспевающие новый день и приветствующие восходящее солнце. Но в блаженную благозвучность утра вмешивался странный звук, похожий на мяуканье потерявшегося кота.

Папаша замер, прислушиваясь. Точно, мяучит кто-то. Кошек в этом месте отродясь не водилось, а уж рысей или тигров и подавно. Папаша поскрёб в затылке, соображая, что бы это могло быть, а потом внезапно изменился в лице и поспешил на звук.

— Да быть не может! – бормотал он себе под нос, — подкапустные в такую пору? Шутка Богини или всё-таки кошка?

Заплечный мешок с добычей и поясная сумка с немудрёнными инструментами мешали идти. Ноги оскальзывали на мокрой траве, колени натужно скрипели. Исайя упорно шёл на звук, спешил так, как уже давно не торопился. Сучковатый посох вгрызался в землю, немного облегчая путь старику, но ноги, в плетёных из ивовой коры сандалиях, то и дело проваливались в неглубокие норки полевых мышей.

— Потерпи, потерпи, — бормотал Исайя, скидывая с плеч мешок и отвязывая поясную сумку, — папаша успеет до солнца. Ты, главное мяукай. Мяукай, чтобы я не пропустил тебя. Чтобы нашёл…

Без поклажи идти было легче. Папаша хмурился, оглядываясь на медленно выползающее из-за горизонта солнце, и ускорял шаг. Мяуканье становилось всё громче, ближе.  Пару шагов и старик растерянно опустился на колени перед густыми фиалками, стянул с себя стёганную жилетку и накрыл находку. Мяуканье сразу прекратилось. И, словно по команде, всё поле засияло солнечными лучами.

— Успел, всеотец хранитель, — с явным облегчением в голосе, произнёс папаша Исайя, — теперь можно и поглядеть. Эх, Богиня-шутница! Кто ж в такую пору подкапустных подкидывает? А если бы меня тут не случилось? Сгинула бы девчонка к тёмным безвозвратно и пополнила ряды злых Полудниц. Не жаль душу зазря чернотой наливать, а Богиня?

Напрасно ворчал старик на Богиню. Не могла она его слышать, да даже если бы могла, то не ответила бы. Зачем ей зря тратить слова на старика? У неё свои задумки, которыми она не обязана делиться с простыми смертными.

Папаша Исайя потянулся к находке. Осторожно замотал её жилеткой, поднял на руки и ласково улыбнулся.

— Ты смотри, какая подкапустная к нам пожаловала! – стараясь смягчить грубый голос, заворковал старик, — а глазищи-то, глазищи! Так и зыркают по сторонам. Ну, здравствуй, новая жилица!

На руках у папаши лежал упитанный, розовощёкий младенец месяцев семи на вид. На головке уже вились медные кудри, в которых отражались яркие солнечные лучи. Крепкие кулачки замерли возле розовых губок малышки.

Всем был хорош младенчик, если бы не тяжёлый взгляд не по-детски серьёзных глаз. Глазищи, как правильно назвал их Исайя, были очень необычного цвета даже для подкапустных – подкидышей шутницы Богини. Кристально голубые, окружённые густым зелёным ободком, они внимательно смотрели на старика.

 Папаша поёжился под изучающим взглядом. Словно ни дитя неразумное лежало в его руках, а умудрённый жизненным опытом человек, которого снова сделали младенчиком, а память стереть забыли.

— А давай имя тебе сразу подберём, — натужно улыбнулся Исайя, — ты в фиалках нашлась, значит, быть тебе Виолеттой. Летта… так теперь тебя кликать станем.

Внезапно лицо малышки исказила гримаса недовольства, а следом раздался возмущённый плач. Папаше грешным делом подумалось, что девчонка с новым прозвищем не согласна. Но он тут же отогнал эту мысль. Чего она понимать может?!

Девчонка не унималась. Её маленькие губки кривились, бровки сходились у переносицы, а плач становился всё злее и сердитее.

— От, ведь старый пень! – спохватился папаша, — ты ж голодная поди. Все подкапустные голодными приходят. Богиня, Богиня, могла бы хоть кормить их, прежде чем к нам в поля закидывать.

Старик одной рукой прижал орущий комок к груди, опёрся посохом в землю, кряхтя, поднялся на ноги и засеменил к брошенной поклаже. Через несколько минут, тихонько напевая колыбельную и укачивая находку, он торопливо шёл к виднеющейся вдалеке полосе дороги.

Если бы папаша Исайя оглянулся, то он бы увидел, как в спину ему, чуть прищурившись и хитро улыбаясь, внимательно смотрела зеленоглазая женщина с золотистыми, как зрелая пшеница, волосами. В её ладони лежал клубок ниток. Зеленоглазая подкинула клубок в воздух, поймала и закрутила его на изящной ладошке.

— Ну что, Марь Васильевна? Как тебе путь через око Богини? Не существует других миров, говоришь? – в мелодичном голосе незнакомки проскальзывали нотки ехидства и озорства, — а ты теперь где, Марь Васильевна?

Если бы Исайя сейчас оглянулся, он бы успел заметить, как растворяется в утреннем мареве стройная фигура золотоволосой красавицы. Но Исайя был занят младенчиком, который, не переставая, орал во всё горло, словно пытался что-то рассказать.

Глава 1

Всё, что у меня теперь было в жизни – это старый вяз и удобная скамейка под ним.

— Упекли, — ворчливо передразнила я соседку по комнате, — и ничего не упекли. Я сама себя сюда упекла.

Переменчивая весенняя погода сегодня принесла прохладный ветер и лёгкие облака, грозившие превратиться в грозовые тучи. Я поплотнее закуталась в пуховую шаль, подаренную дочерью на недавний день рождения, и спрятала нос в её пушистые и тёплые узоры.

По двору дома престарелых гуляли старички и старушки. Некоторые, особо ветхие, совершали променад в сопровождении заботливых медсестричек.  Ко мне тоже собирались приставить надзирателя, но этому я воспротивилась. Не хватало ещё, чтобы за мной ходила улыбчивая сестричка и мягко разговаривала, как с умалишённой.

Я старая, а не сумасшедшая!

В дом престарелых я сбежала, как только прошла последнюю диспансеризацию.  Врач, отводя в сторону взгляд, зачем-то начала пространно говорить о степенях, ранней диагностике и очередях в онкоцентрах, словно я и так не была в курсе работы системы. Я, прищурившись, слушала эту бессвязную речь, а потом просто рявкнула.

— Сколько?

Врач дёрнулась, как от удара, но наконец-то смело взглянула мне в глаза.

— Если учитывать ваше сердце, то… — она замолчала.

Да и объяснять ничего не надо было больше. Мы обе знали, что первый инфаркт десять лет назад, потом  ещё два инфаркта в анамнезе, случившиеся за три последних года, и отвратительная кардиограмма, снятая только что, угрожают мне гораздо больше, чем рак, медленно пожирающий мой изношенный организм.

— Марь Васильевна, — потупя взгляд, заговорила Алина свет Георгиевна, мой лечащий врач и, по совместительству, бывшая ученица, — технологии сейчас далеко шагнули. Вы давно не практикуете, да и направление ваше отличалось, но давайте…

— Не давайте, — отрезала я, поднимаясь на ноги, — ты мне, Алиночка, что предлагаешь? На химию идти? Мало мне проблем с сердцем, так ещё и это. Нет, дорогая моя, я имею право выбирать и я свой выбор уже сделала. Как ты думаешь, сколько сеансов выдержит тряпочка с рубцами, в которую превратилось моя сердечная мышца? А? молчишь. То-то же. В общем, пошла я, Алина Георгиевна. И да, не забывай про врачебную тайну. Голову откручу, если хоть слово Наташке скажешь. Ясно?!

Алина вздрогнула от моего очередного рявканья.

— Марь Васильевна, вы за кого меня держите? – обиженно протянула она.

— За лучшую подругу моей дочери, — ехидно ответила я, натягивая куртку, — в общем, работай, Алина. Я сама всё решу.

С делами я развязалась быстро. Всё наследство я в равных долях отписала детям – сыну Егору и дочери Наташе. Вопреки расхожему мнению, что детям от нас только недвижимость нужна, мои дети давно сами на всё заработали. По первости, мы с Сашей, мужем моим покойным, помогли им с первым взносом на жильё, да обеспечили хорошее образование. Егорка, светлая голова, айтишником стал. С самого мальства к компьютерам душой накрепко прикипел, а Наташа другая была. Жёсткая, собранная. Мы с Сашей думали, что в органы подастся дочурка наша, за глаза величаемая прокурором, а она в архитектурный подалась. Дома теперь строит.

Детки всегда нас радовали. Дружные между собой, ответственные. С разницей в пару лет семьи создали, а следом и внуки появились. У Егорки дочка, Сонечка. У Наташи сынок – Станислав.

Жаль Саша не застал рождение внуков. Жаль, что не понянчился. Десять лет уже, как он меня оставил. В аккурат на сороковой день после его смерти первый инфаркт меня и грохнул.

М-да, думала, не выберусь. А нет, скоро как огурчик уже была. Только вяленький. С практикой пришлось завязать. Ну не может хирург копошиться в черепной коробке пациента, когда ручки трясутся, а сердечко сбоит! С практикой завязала, но окончательно ушла в науку. Пошла  преподавать в медицинскую академию. Так там и пахала, пока месяц назад не получила на руки результаты обследования.

Сердечко моё теперь на тряпку похоже половую. Такое же измочаленное и замученное.

Я окинула взглядом до невозможности синее небо над головой, просвечивающее сквозь ещё не густую зелень вяза. Где-то в кроне прятался чёрный дрозд, заливисто горлопаня песню о надвигающейся весне.

Хмыкнула, прислушиваясь к трелям невзрачного певца. Весна идёт, весне дорогу…кому-то новая жизнь, новое начало, а кому-то, мне например, последняя зелень на жизненном пути.

Дом престарелых, в который я переехала, был не типичным складом старушек. Это хоспис, под прикрытием радужных мечтаний и обещаний нам – смертельно больным. Дети так и не поняли, куда я смылась. Я им наплела, что это санаторий и я, в свои-то шестьдесят восемь, имею уже право на долгий и глубокий отдых.

Сказать детям правду я так и не смогла. Не решилась.

Не хочу, чтобы они смотрели щенячьими глазками, лили слёзы и уговаривали меня что-нибудь сделать. Что, например? Встать в очередь на донорский орган? Зачем? Я уже нажилась, пусть сердце достанется кому-то молодому и здоровому.

Нет смысла в новом сердце, когда организм изношен и заменой пламенного мотора ситуацию уже не исправишь. Тут полный апгрейд нужен. Пересадка души и разума в свеженькую оболочку из мяса и костей, например. Хотя, так я тоже не хочу. Устала. Мне бы покою. Слишком много сил было отдано работе и служению другим. Слишком много людей осталось лежать на операционном столе. Те, кому я так и не смогла помочь. Мальчишка с внутренним обезглавливанием после падения с мотоцикла на бешеной скорости. Юная ещё женщина с масштабным кровоизлиянием мозга, случившимся во время родов. Сколько их было и всех я помню.

Покою хочу. Покою …

— Доченька, помоги бабушке – совсем рядом прозвучал надтреснутый голос.

И здесь нет мне покоя.

Глава 2

Озорная старушка, в чепчике на седых кудряшках и в старинном халате, расшитом певчими птичками, радостно улыбалась мне, сидя на моей скамейке. В её проворных руках мелькали блестящие спицы, вывязывая сотню петель в секунду, только клубка я не видела. Нить, неровная, словно бракованная, тянулась к спицам, а конец её терялся под ногами старушки.

— Вот-вот, доченька, — словно прочитав мои мысли, сказала старушка, — клубочек укатился. Уж такой он озорной! Всё куда-то сбежать пытается. Ты подай мне его, будь лаской!

Незнакомая старушка. Я тут уже неделю, со всеми постояльцами перезнакомилась, а эту весёлую затейницу впервые вижу. Старушка улыбнулась, отчего вокруг пронзительно зелёных и необычайно молодых глаз соткались весёлые морщинки, и кивнула куда-то под корни вяза.

— Туда укатился, шельмец! – подсказала она направление.

Говорить совершенно не хотелось, но чепчиковая старушенция вряд ли так просто отвяжется. Я молча поднялась с места, проследила, куда тянется бракованная нить и нашла беглеца. Клубок, ловко обойдя пышные кустики цветущих одуванчиков, спрятался под толстым корнем вяза, слегка выступающим над землёй. Я вытащила его, отряхнула от травинок и прилипших комочков влажной земли, смотала нитку, идя по ней, как Тесей в лабиринте, и только потом передала клубок старушке. Кивнула и вернулась на место.

Даже такое простое действие вызвало усиление сердцебиения и одышку. Навалилась дикая слабость, которая принесла за собой ледяные капельки пота, усеявшие лоб и бледные щёки.

Надо было сунуть под язык таблетку, позвать медсестру, но я просто откинулась на спинку скамейки и закрыла глаза.

Сколь верёвочке не виться, а конец всегда под корнем вяза, во влажной и тихой земле.

— Наслаждаешься?

Старушка снова решила навязать мне беседу, но я в очередной раз проигнорировала соседку.

— Наслаждаешься, — констатировала старушка своим навязчивым, как песня на повторе, голосом, — упиваешься слабостью своей и хрупкостью. Устала сильной быть. Устала людям помогать. Жить тебе надоело. Воевать с Костлявой Хозяйкой. Сколько раз ты ей проигрывала? Ась? А сколько из рук Хозяйки души выдирала? Прямо с границы уводила. А теперь, когда она дышит своим мёртвым дыханием тебе в затылок, ты бороться перестала. Отчего так, Марь Васильевна?

Ты гляди, какая прыткая старушенция! Уже и имя моё вызнала, и послужной список.

— Борьба окончена. Нет больше пороха в пороховницах, — прохрипела я, чувствуя, как заходится уставшее сердце, — у хирурга век короткий.

Старушка захихикала. Противненько так, словно издевалась.

— А хочешь ли ты, свет девица, на другие миры взглянуть? Жаль такой разум светлый просто так Хозяйке отдавать.

— Нет их. Миров других.

— А куда ж они делись? – искренне удивилась старушка.

А тут уже удивилась я, даже боль за грудиной куда-то испарилась. Нет, не словам навязчивой старушенции, а её внезапно изменившемуся голосу. Из старческого, надтреснутого он стал звонким, молодым, наполненным жизнью и силой.

Кряхтя, я повернула голову. Пришлось удивиться ещё раз. Вместо старушки в чепчике на скамейке сидела молодая красивая женщина. Солнце путалось в золоте её волос, трава проигрывала насыщенной зелени её глаз. Халат превратился в изящное платье, расшитое вычурной вышивкой.

Только одно осталось неизменным – плотный клубок нитей на её раскрытой ладони. А вот спицы просто испарились.

— Вспомни, что ты в детстве больше всего любила? О чём мечтала? Неужели не хочешь вернуться к тем светлым мечтам? – ласковым мелодичным голосом спросила женщина.

Мечтала? Да-а, было когда-то. Совсем мелкой, ещё до того, как увлеклась биологией и анатомией, я мечтал стать кондитером, как соседка по лестничной площадке.

Как сейчас помню…

Пышная, румяная теть Люба приходила с работы в одно и то же время, принося в авоське кривые пирожные. Нет, то было не воровство. Отбракованные эклеры, кривоватые безе, обломанные по краям песочные корзинки – всё это теть Люба собирала и вечером приносила нам, дворовой детворе. Так она делилась теплом своей души.

 Своих детей теть Любе бог не дал.

— Кондитером хотела стать, — растерянно произнесла я.

И откуда  только всплыло это воспоминание? Ведь я и думать забыла про него давным-давно.

— Так ведь ещё не поздно, — склонила женщина голову на бок, — будет чем на старости заняться.

Внезапно боль вернулась, набрав силу.

— Поздно, слишком поздно, — прохрипела я, хватаясь за сердце и откидываясь на спинку скамейки.

— Хм, а в другие миры ты всё-таки не веришь? – всё не отставала красавица.

Я раздражённо мотнула головой. И что она привязалась? Миры, мечты… есть только больная реальность, в которой у меня нет сил даже на последнее прощание с детьми!

Сквозь боль пришло озарение. Чего я с ней разговариваю? Она же чистая галлюцинация. Как часто старушки превращаются в молодушек? То-то, же! Ни-ко-гда!

Галлюцинация старушки-молодушки не унималась.

— Вот теперь и я могу действовать. Держись, Марь Васильевна! Выле-етай!

В теле возникла лёгкость. Я раскрыла глаза и испуганно вскрикнула.

Я сидела на скамейке, закрыв глаза и откинувшись на спинку.

Но ведь я стояла на траве, босая и лёгкая, как пушинка!

— Вот тебе раз! – расхохоталась зеленоглазая галлюцинация, — а сейчас будет два!

В воздух взлетел клубочек, выпустил нить и закружился надо мной, стоящей, разинув рот.

— Делай –три ! – весело скомандовала старушка-молодушка и звонко хлопнула в ладоши.

Клубочек превратился в огромный зелёный глаз, моргнул, а потом ринулся на меня, грозя поглотить чёрным провалом зрачка. И ведь поглотил!

Темнотой заволокло пространство, в ушах засвистел ветер и заговорили тысячи голосов одновременно. Тошнота скрутила желудок, спазм сжал горло. Всё закончилось так же внезапно, как и началось.

Я лежала на спине. Надо мной занимался розовый рассвет, вокруг чирикали пташки и порхали жужжащие насекомые.

Мне было холодно, мокро и голодно.

— Эй! – пошевелила я непослушными руками, — эй, кто-нибудь!

Но вместо слов с моих губ сорвалось мяуканье. Я проморгалась и попробовала снова.

— Люди!                                      

Опять неудача!

Попыталась опереться в землю и подняться, чтобы осмотреть место, где оказалась, но слабое тельце плохо мне повиновалось. Оно словно ещё не до конца сформировалось вокруг моей души, от того было мягким, рыхлым и крохотным!

Боже, я что младенец?!

Истошный вопль сорвался с губ. Я крыла мир, на чём свет стоит, ругалась так, как ни разу в жизни до этого. Материлась, плевалась, вопила…

Но в воздухе разносилось только детское кряхтение, похожее на кошачье мяуканье!

Внезапно свет исчез. От испуга я замолчала, прислушиваясь к тому, что творится вокруг.

Зазвучал ласковый мужской голос, полный заботы и беспокойства.

— Успел, всеотец хранитель. Теперь можно и поглядеть. Эх, Богиня-шутница! Кто ж в такую пору подкапустных подкидывает? А если бы меня тут не случилось? Сгинула бы девчонка к тёмным безвозвратно и пополнила ряды злых Полудниц. Не жаль душу зазря чернотой наливать, а Богиня?

Темнота исчезла, сменившись ярким утром. Крепкие руки подняли меня, закутали в тёплое, а надо мной возникли добрые блекло-синие глаза, тонувшие в морщинках.

— Ты смотри, какая подкапустная к нам пожаловала! – стараясь смягчить грубый голос, заворковал старик, — а глазищи-то, глазищи! Так и зыркают по сторонам. Ну, здравствуй, новая жилица!

Я внимательно разглядывала мужчину, на ходу прикидывая возраст. Лет пятьдесят пять-шестьдесят. Явные проблемы со зрением и печенью. Угу, ещё и алкоголь присутствует в его жизни. Однако вид вполне добродушный.

 Старик растерянно нахмурился, а потом вдруг снова заговорил.

— А давай имя тебе сразу подберём, — натужно улыбнулся он, — ты в фиалках нашлась, значит, быть тебе Виолеттой. Летта… так теперь тебя кликать станем.

— Какая я тебе Летта, чёрт старый! Марь Васильевна я! поставь туда, где взял! За мной сейчас галлюцинация вернётся! – орала я во всю глотку, но с губ срывался только сердитый плач, полный обиды.

— От, ведь старый пень! – спохватился старик, — ты ж голодная поди. Все подкапустные голодными приходят. Богиня, Богиня, могла бы хоть кормить их, прежде чем к нам в поля закидывать.

Старик одной рукой прижал орущий комок к груди, опёрся посохом в землю, кряхтя, поднялся на ноги и засеменил к брошенной поклаже. Через несколько минут, тихонько напевая колыбельную и укачивая орущую меня, он всё дальше удалялся от места, куда меня закинула зеленоглазая галлюцинация.

 Меня ждал Медовый дом и новая жизнь, полная историй.

Только сейчас я об этом ещё не догадывалась. Меня больше занимал тот факт, что тёплая одежда, в которую меня завернул старик, вдруг стала мокрой и горячей!

Я что, теперь под себя ходить буду? Стыд-то какой!

 Мне теперь и взрослеть заново придётся?!

Ну, попадись мне, зеленоглазая галлюцинация! Я тебе глаза-то повыцарапываю!

Глава 3

В комнате отчаянно спорили.

— Ты из ума выжил, старый дурак? – возмущалась невидимая женщина, — с чего ты решил, что она подкапустная от Богини, а не тёмная тварь, неугодная всеотцу?

— Нуна! – устало отвечал мужской голос, — потому что, лежала она в цветах. Я её до первых лучей подобрал! Человека она увидела первым, а не мавку мерзкую!

— Человека! – передразнила женщина, — а чего глазищи у неё прямо как у мавки? Ась? Ты глазищи эти видел? Не бывает у человеков и подкапустных Богини таких зенок! Не бывает, хоть режь! Не допущу её до остальных! А если она ночью кровушку лакать начнёт? Или патоку испортит? Или молоко свежее свернёт в комок, который даже собаке не дашь?

— Творог сделаешь из прокисшего молока! – съехидничал мужчина, — а я не дам, вот с места не сойду, не дам девчонку в лес волочить. Дура, ты мамаша Нуна! Как есть – дура! Душу живую…

Мне надоело слушать перебранку. Так спалось сладко, а эти разорались с утра пораньше. Чушь ещё какую-то несут. Мавки, Богиня, всеотец. Кино, что ли обсуждают? Я зевнула, не открывая глаз, и потянулась. Одеяло сползло, по коже загулял прохладный ветер. Я протянула руку, чтобы укрыться с головой, но…

Реальность обрушилась ушатом ледяной воды.

Слабенькая ручка мазнула по краю одеяла, но так и не смогла ухватиться.

 Чёртова Богиня!

— Вашу мать! – заорала я, распахивая глаза.

По комнате понёсся сердитый плач. Я замерла и смолкла, разглядывая затейливую деревянную птичку, повисшую над головой. Она крутилась вокруг себя, легонько шевеля ажурными крылышками. Так-с, детская игрушка. Лежала я в колыбельке, большего увидеть не получалось. Высокие бортики кроватки мешали обзору.

— Проснулась! – над кроваткой появилось ласково улыбающееся лицо давешнего дедка, — сейчас папаша Исайя тебе пелёнки поменяет, а потом молока тёплого даст. Сейчас, сейчас…

Так, это надо запомнить. Исайя, значит. Хорошее имя. Необычное.

Снова зазвенел недовольный голос невидимой женщины.

— Молочка! – передразнила она Исайю, — ты посмотри на её размеры. В таком возрасте детки, даже если подкапустные, уже сидят крепенько, а это как болванчик лежит!

Папаша скривился, протянул руки и вытащил меня из кроватки. Я терпеливо ждала. Нет, ну  а что мне ещё оставалось делать?! Говорить я не могу, это я ещё вчера поняла, когда пыталась отчитать Исайю, за то, что он мне имя новое прилепил. Тело, как правильно указала вредная женщина, мне не подчинялось. Остаётся просто ждать.

— Нуна, — Исайя прижал меня к груди и начал терпеливо говорить, — вчерашняя она. Подкапустные первые дни совсем слабые. Тебе ли это объяснять? Сколько подкидышей Богини ты вынянчила? То-то же. Сама знаешь, что пока тело окончательно вокруг души не сформируется, подкидыши совсем слабые. Оберегать их надо от злых людей, да от тёмных. И что на тебя нашло?

Женщина сердито фыркнула. Исайя повернулся, укоризненно поглядывая на неё. Теперь и я смогла рассмотреть эту даму нервной конституции.

Не старая ещё, лет пятидесяти от силы. В тёмно-каштановых волосах сквозили нити серебристой седины, на румяном лице почти не было морщин, кроме неглубоких гусиных лапок у уголков глаз. Дородная, большегрудая, как Венера Виллендорфская*, статная и совсем не злая. Большие карие глаза смотрели на меня с прищуром, в них плескалось недоверие и настороженность, но никак не злоба.

Красноватые, натруженные руки, сложенные на животе, потянулись вперёд, но женщина плотно сжала чётко очерченные губы и нахмурилась, спрятав непослушные руки под белоснежным накрахмаленным фартуком.

— Хах! – рассмеялся довольный Исайя, — сама же видишь, дитя как дитя! Чего только ворчишь, мамаша Нуна?

Папаша ухохатывался, довольный, а Нуна вспыхнула, поджала губы и пошла к выходу, бросив через плечо на прощание:

— Я всё сказала. – Нуна замерла на пороге, держась за ручку двери, словно борясь с собой, но всё-таки выдавила приговор, — На порог Медового дома её не пущу, пока не поймём, что внутри у неё спрятано. Притащил, расти теперь. А я пошла, скоро из королевского двора прибудут. Сегодня день найма.

— Хорошего отбора! – выкрикнул папаша Исайя в закрывшуюся за Нуной дверь, а потом перевёл ласковый взгляд на меня, — ты, Летта, не переживай. Нуна вовсе не такая суровая, как пытается казаться. Просто переживает она и осторожничает. Все подкапустные, которых подбрасывает Богиня, поселяются в Медовом доме, где растут, обучаются, а после в жизнь уходят. Нуна не зря опасается, — вздохнул Исайя, поглаживая меня по голове, — редко, но случается, что тёмные подкидывают своих детёнышей, оборотив их в  человеческих младенцев. А от таких добра не жди. Пустишь их на порог и всё, беда поселится навечно под крышей. М-да, и дала же тебе Богиня такие глазищи, прямо мавка чистая. Но я сердцем чую, что ты дитя безобидное. Ну, хватит балакать. Давай-ка займёмся тобой. Голодная, поди?

Я улыбнулась, как можно доброжелательней. Видимо, удалось, потому что глаза папаши Исайи вспыхнули и зажглись светом.

— Ты ж моя малютка! – заквохтал он, — сейчас папаша всё организует и сделает. Разве ж не справлюсь я с одним дитём? Справлюсь! Как пить дать, справлюсь.

Я продолжала улыбаться, а в голове творилась смута. Осмыслить происходящее было тяжело, но ещё тяжелее было понимать, что сейчас и ещё очень долго, я буду беспомощной. Вся надежда на Исайю. Придётся унять свой буйный характер, убавить командирские нотки и поменьше вопить, хотя бы до той поры, пока говорить не научусь. Да и там придётся помалкивать, а то обвинят в колдунстве злом и в лес отволокут. А что мне там делать? Как выживать?

Так Исайя стал моим названным отцом, а я начала новую жизнь – в пелёнках и подозрениях.

*****

Венера Виллендорфская – женская фигурка, обнаруженная в одном из древних захоронений близ местечка Виллендорф, в Австрии. По данным исследований, фигурке не менее 29 000 лет. Фигурка выполнена в реалистичном стиле, имеет округлые формы, чётко выраженную большую грудь, пышные бёдра и живот. Руки сложены под грудью женщины. Часть учёных отождествляют её с хтонической богиней плодородия – Матерью-Землёй.

Глава 4

Оказалось, что быть младенцем не так уж и плохо.

Нет, минусы были и существенные. Страшно бесила собственная слабость и невозможность хотя бы сесть по человечески – мышцы ещё не окрепли или, как говаривал папаша Исайя, тело не сформировалось вокруг души. Речь упорно не давалась. Я пыталась рассказать что-то, расспросить Исайю о новом мире, а выходило только «Агу» да «Агу»! Я пыталась снова и снова, надеясь на чудо, но младенческая глотка ещё не могла воспроизвести те сложные движения, благодаря которым из нашей глотки вырываются оформленные звуки.

От бессилия я начинала злиться, но и тут младенческое тело выдавало только одну эмоцию – громкий, обиженный плач.

Пришлось оставить попытки до лучших времён, потому что папаша Исайя страшно волновался и нервничал, пытаясь понять, от чего я реву в три горла и заливаюсь слезами.

— Детонька, чего у тебя болит? – причитал папаша, хватая меня на руки и укачивая, — голодная? Да не, только поела. Может, сглазил кто? Точно! Ох уж эти глаза злые, чужие на детоньку мою смотрели и от зависти зла нажелали. Ну, ну, моя хорошая… у кошки боли, у собаки боли, у злой соседки сверби, а у Летты, красотульки, не боли!

От знакомых слов бестолкового заговора я начинала смеяться, а папаша, твёрдо уверивший в силу слов, облегчённо выдыхал и подкидывал меня в воздух.

Нет, не ожидала я встретить в ином мире заговор, который каждая бабушка наговаривала внукам, чтобы отвлечь от ссадины. Миры разные, а суть одна – везде люди-человеки, которые просто пытаются жить.

Но основной дискомфорт заключался в непослушной мочеполовой системе. Проще говоря, я не могла контролировать мочеиспускание! Дурацкий организм жил своей жизнью и плевать хотел на мозговые импульсы команд, которые я пыталась ему посылать!

Но был один существенный плюс, который перекрывал все недостатки моего нового существования.

Я спала!

Крепко, с наслаждением, много и часто!

А когда просыпалась, то чувствовала себя бодрой, отдохнувшей и полной сил!

Непревзойдённое ощущение, о котором раньше я даже помыслить не могла!

Дни сменялись ночами, за которыми приходил новый рассвет и заботливое квохтание папаши Исайи.

А на сороковой день с момента моего появления в этом мире, вместе с утренними лучами ко мне заявилась она – виновница моего перерождения.

Ещё затемно папаша Исайя, накормив меня и поменяв пелёнки, убрёл по своим делам, оставив меня в одиночестве. Он уходил почти каждое утро, а возвращался, когда за окнами шумела улица и солнце вовсю светило, согревая воздух.

Мне нравилось оставаться одной. В короткие часы одиночества я изо всех сил пыталась наладить контакт с собственным телом, не опасаясь, что папаша расстроиться от моего неудержимого плача. Кое-что уже вполне удавалось. Вчера я смогла сесть, а сегодня выговорить первое слово.

— Гиппокамп! – радостно выдала я и сама ошалела от того, что ляпнула.

Я как раз раздумывала о сложной связи в мозге, когда кратковременная память превращается в долговременную и пространственную. Естественно в памяти всплыл гиппокамп, отвечающий за эти сложные функции, а потом слово само собой слетело с губ.

Нет, ну это вообще нормально?

Хотя, если подумать, что ещё мог сказать нейрохирург, у которого сохранилась память о прошлой жизни?!

— О, ты бы не выражалась подобными словами, — зазвенел знакомый голос вредительницы, — могут принять за оскорбление!

Вслед за нравоучением проявилась и сама Богиня. Она склонилась над моей колыбелькой, хитро улыбнулась и спросила.

— Как жизнь, Марь Васильевна?

Как жизнь? Она ещё спрашивает?!

— Ах ты коза сельская! Кто тебе позволял такое со мной творить? Что за самоуправство? – орала я, багровея от злости, — ещё и заявилась, как ни в чём не бывало! Ты сама попробуй в мокрых пелёнках просыпаться каждое утро, я посмотрю, как себя чувствовать будешь!

Но…

— О-о! А-а-а!! – неслось по комнате вместо моей ругани.

Зеленоглазая откровенно веселилась. Уперев локоть в бортик кроватки и подперев щёку ладонью, она улыбалась и ехидно щурила глаза, разглядывая меня.

А я, поняв, что так дело не пойдёт, замолчала и только обиженно сопела.

— Ничегошеньки не понятно, — хихикнула Богиня, — Марь Васильевна, что ж ты вопишь, как младенец? А, точно. Ты же и есть младенец.

Издёвка вызвала очередной прилив праведного гнева.

— Стерва! – выплюнула я, но ожидаемо вышло, — яо-у!

— Ладно, не напрягайся. А то пупок развяжется, — снова съехидничала Богиня, — сейчас поправим кое-что…

Над моим лицом появилась холёная ладонь с тонкими, изящными пальцами пианистки. Она окуталась золотистым светом, от которого вдруг отсоединился крохотный шарик, закружил над самым носом, а потом юркнул в мой раскрытый от удивления рот.

— Кха! – закашлялась я.

— Теперь, Мари Васильевна, ты можешь говорить, — удовлетворённо сказала Богиня.

Я недоверчиво посмотрела на женщину, пошевелила губами и, наконец, смогла спросить.

— Как дети? Сильно переживали?

Тонкие брови Богини сошлись на переносице. Она отвела взгляд.

— Сильно, Марь Васильевна. Зря ты им не сказала.

Я виновато потупила взгляд. Моя вина. Надо было попрощаться с ними. Хотя разве это что-нибудь бы изменило? Нет, только бы добавило мучений. И им и мне. Тяжело наблюдать, как медленно уходит твой близкий. Тяжело просыпаться с мыслью, что возможно его уже нет. Почти невозможно сохранять душевное спокойствие, когда ты видишь, как из твоего любимого человека по каплям вытекает жизнь.

И ты бессилен. И все бессильны.

А от этого только ещё сильнее рвётся душа, разваливается на куски и кровоточит.

И когда жизнь вытечет из него до капли, ты станешь винить себя, что мог что-то сделать, мог сказать больше ласковых слов, мог быть рядом, но…

Костлявая Хозяйка рано или поздно придёт ко всем. Спорить с этим бесполезно. Это закон жизни.

Но за зимой придёт весна, а за смертью – новая жизнь.

Мы останемся жить в наших детях.

 А это бессмертие.

Одинокая слезинка скатилась по щеке.

— Вот ты и попрощалась, Марь Васильевна, — утешающе произнесла Богиня, — теперь поговорим?

— А назад никак?...—с надеждой, спросила я, смело глядя в глаза Богини.

Она по-доброму улыбнулась и покачала головой.

— Назад нельзя.

Я подавила тяжёлый вздох.

— Ладно. Нельзя так нельзя. Давай поговорим, только можешь убрать эти писклявые нотки из моего голоса? – попросила я, — раздражает.

Богиня расхохоталась. Её золотистые волосы взметнулись волной и осыпались тонкой пелериной на плечи.

— Тебе мало, что мавкой кличут за глаза, так ты ещё решила взрослым голосом басить?

Что-то я об этом не подумала.

— Ну, всё, шутки в сторону, — внезапно посерьёзнела Богиня, — давай-ка я введу тебя в курс мира. Тебе теперь тут жить и жить.

Я вся превратилась во внимание.

Глава 5

— Летта, Летта! — неслось над утренним полем, — куда ты подевалась, несносная девчонка?!

Папаша Исайя опять меня потерял в высокой траве. Я сидела под кустом вызревающего шиповника и отбирала те ягоды, которые налились раньше своих товарок. Шиповник пойдёт на приготовление отличного сиропа для секретно ингредиентного пирога папаши и для продажи в лавке.

Со дня второго пришествия Богини уже минуло пять лет и все эти годы папаша Исайя стойко нёс родительское бремя. Я старалась не слишком обременять его, что несложно было совсем. Ведь разум мой был гораздо старше телесного возраста. Правда, иной раз случались казусы, подобные сегодняшнему. Из-за мелкого роста я частенько терялась в траве, а папаша принимался волноваться.

— Я тут! – пискнула я, поднимаясь во весь рост.

Но кусты шиповника и растущая рядом трава всё равно служили надёжным прикрытием. Тогда я поднялась на носочки, вытянула вверх руку и замахала в воздухе ярко-алым платком, который стянула с головы.

— Я ту-ут, папаша! – закричала я во всю силу своих детских лёгких.

Зашелестела сминаемая трава, послышалось тяжёлое дыхание, и Исайя возник в поле моего зрения. Точнее его ноги и кривая палка, заменяющая ему трость.

Всё-таки для пяти лет я слишком мелкая.

— Смотри, папаша, — поднимая голову, сказала я, — тут солнца больше и ягоды вызрели гораздо быстрее, чем на том крае поля, что на опушке леса. Там им тень от дубов мешает.

— Ох-хо, — выдохнул папаша, вытирая пот с опасно раскрасневшегося лица, — умница моя, только ты бы хоть предупредила, что сюда пойдёшь. Я уж думал, что ты…

Он замолчал на полуслове. Я покаянно опустила взгляд на полное лукошко красных ягод.

Лесные духи. Опять Исайя переживает, что меня сманили лесные духи.

— Папаша, тебе бы сердце поберечь и меньше волноваться за меня, — пропищала я, расстроенно шмыгая носом, — сердце оно ведь не железное. Домой вернёмся, я тебе настойку из шиповника сделаю. Там, на краю поля, что на опушке, я видела красный клевер. Сначала шиповником тебя полечим, а следом и сердечный чай из клевера в ход пустим.

— А? – смутился Исайя, — Летта, ты откуда про травы от сердца знаешь?

Тут уже смутилась я. Откуда-откуда, от верблюда! Надо было молчать, прикусив язык, Богиня же предупреждала, а меня понесло. Опять. Просто невозможно было смотреть, как наливается красным лицо Исайи от малейшей нагрузки. Как заполошно стучит его сердце, как нарастает одышка. Как местная бабка-знахарка шипит на Исайю, ворча, что нет средства от старости. А какая там старость – папаше всего-то пятьдесят восемь неделю назад исполнилось. Хотя выглядит он малость постарше. Лет на десять.

С медициной тут было глухо, зато кулинарное мастерство процветало и Исайя был одним из лучших, если не самым лучшим кондитером страны. Да и в целом, папаша отличался огромными познаниями в самых разных областях, абсолютно не связанных между собой. Однако откуда были почерпаны эти знания, скрытный старик не говорил, тщательно уклоняясь даже от прямых вопросов.

— Ох, Летта, Летта, — покачал головой Исайя, тяжело опускаясь на траву, — и откуда в тебе это? Хотя, чего это я? Подкапустная ведь ты. Богиней поцелованная.

Папаша горько поворчал ещё немного и затих. А я молча принялась собирать зрелые ягоды.

Богиня частенько засылала сюда новые души. Оборачивала их младенцами, наделяла редкими умениями и оставляла на капустных полях, под вызревающими хрусткими кочанами. От того и стали этих пришельцев называть «подкапустными». Но иногда детишки находились в самых неожиданных местах. Под яблонями, на арбузной бахче, под сочными плетями огурцов, в полях со зрелой пшеницей.

 Таких младенчиков высоко ценили и отправляли на воспитание в Медовый дом, к мамаше Нуне. А уж оттуда подкапустные, повзрослев, отправлялись работать на разные кухни страны. Те, что покруче – на королевский двор, а остальные в места попроще, вроде кухонь потомственных аристократов или в дорогие ресторации.

Но моё появление в этом мире отличалось.

Редко-редко найдёныши появлялись на поле, поросшем травой и расположенном в опасной близости к лесу. Таких подкапустных люди опасались, потому как рядом были тёмные, вышедшие из чащи и не боящиеся света солнца.

Если до первых лучей утреннего солнца младенчик узреет человеческое лицо, то останется человеком. А если тёмный успеет раньше, то подкапустного унесут в лес, а вместо него появиться оборотень – внешне не отличимый от младенчика, но с душой лесного духа. А такие дети опасны.

Потому папаша Исайя так спешил в тот день на мой плач и накрыл меня своей жилеткой до того, как солнечные лучи зальют поле. Никто не мог знать, есть ли рядом дух лесной, скрывающий свой облик.

Зачем Богиня закинула меня на поле, а не в приличный огород я не знала. Богиня, объясняющая устройство мира, забавно скосила глаза на окно и засмеялась. На все мои возмущения, зеленоглазая проказница только хитро строила глазки и всё.

Но её поступок отражался на всей моей жизни.

Глава 6

Абсолютного отчуждения не было, но не было и полного принятия. Люди, спустя пару лет, привыкли ко мне и даже относились доброжелательно, но нет-нет, да и начинали приглядываться, а в глазах пряталось опасение. Даже мамаша Нуна согласилась с папашей, что я обычная подкапустная, однако на воспитание в Медовый дом не взяла, хотя и пообещала дать образование, когда я достигну шести лет.  

А пока надо мной трясся папаша Исайя, твёрдо и безоговорочно верящий, что я обычная подкапустная – безвредная и одарённая.

Я старалась не разочаровывать его, но иногда выдавала артефакты прошлой жизни. Вот как сейчас, например, когда сболтнула про сердечные чаи.

Последняя спелая ягода ярко блеснула глянцевым боком и упала в корзинку.

— Папаша, пойдём, солнце уже высоко. Ягод хватит на несколько литров отборнейшего сиропа.

 Я потянула корзинку, но поднять не смогла. Слишком богатый урожай дали заросли шиповника.

— Не надрывайся, пупок развяжется, — прокряхтел Исайя, поднимаясь на ноги, — ты вот сумку возьми, а корзинку я сам дотащу.

Медленно бредя по полю, мы вскоре выбрались на широкий тракт. Сегодня он был неожиданно оживлённым. Спешили тарантасы, битком набитые наряженным людом, тарахтели повозки с урожаем ранних яблок и овощей, гомонили птицы из телег фермеров.

Но совсем диковинно выглядела вереница дорогих карет, в которые были запряжены песочно-глянцевые кони с длинными гривами и хвостами.

— Гляди, Летта, — зашептал Исайя, склонившись ко мне, — королевский кортеж пожаловал. Сегодня очередной отбор в Медовом доме. Обычно от королевского двора прибывают пару-тройку вельмож, но сегодня, кажись, тут целая делегация.

Сельский транспорт, повинуясь крикам солдат на боевых конях, разбрёлся в стороны, пропуская важных господ. Песочные кони, встряхивая гривами, с вплетёнными в них украшениями, высоко вскидывая тонкие ноги, промчались по тракту и скрылись в разливающемся мареве, унося величественные кареты и скрытых в них представителей королевского двора.

— Папаша Исайя, — раздалось с тракта, когда возобновилось движение, — седайте с девчонкой, домчу до города. Чего зря ноги топтать.

— Ох, буду страшно благодарен, Буян, — поблагодарил папаша, влезая на телегу, которой управлял молодой рыжий парень, усыпанный яркими веснушками.

Парень, которого Исайя назвал Буяном, легко спрыгнул с места возницы, подхватил папашу под руки и помог забраться. Следом отправилась тяжёлая корзина с шиповником.

— Айда, Летка! – пригласил Буян, подхватывая меня под мышки и усаживая в ворох душистого сена, — держи яблоко!

— Спасибки, Буян, — пискнула я, принимая подарок и вгрызаясь в ароматный плод.

Не знаю, от чего этот улыбчивый парень получил такое прозвище, Буян был совсем не буйным. Он частенько появлялся на пороге лавки папаши Исайи и покупал то пяток монеток понтэ, то кремовое пирожное, то сладкий сироп из шиповника или вишни. Сладкоежкой он был, а совсем не буяном.

Буян забрался на место и громко хлестнул вожжами. Тяжеловоз Кони лихо взял с метса, от чего телегу дёрнуло. Я повалилась на спину и засмеялась, провалившись в мягкое сено.

— Живая, Летка? – спросил Буян, обернувшись.

— Живая! – пискнула я.

— Вот и отлично! – ответил Буян и обернулся к папаше, — кортеж ладный прибыл. Видать за Голдой.

— И то верно, — согласился Исайя, — знатная затейница получилась. Ты торт её, поди, не видел?

— Это какой?

— Да на выпускной экзамен девчонка состряпала. Сама Нуна  прослезилась от умения, сноровки, да выдумки Голды.

— Нуна это хорошо, — хитро прищурился Буян, — а ты, папаша, что бы сказал? Так уж ли дивно она справилась?

Исайя крякнул, потёр затылок пятернёй и рассмеялся.

— Я? а, что – я? Вкус изысканный, ваниль там чувствуется, ладно крем сбит, нежный да гладкий. Коржи бисквитные во рту тают. А украшение? Это ж надо додуматься разделить торт на две части, аки луна и солнце делят сутки. Нет, истинно, как день и ночь тот торт получился. Одобряю.

Буян покивал головой и разговор плавно сместился на обычные темы. Как цены выросли, как налогов добавилось, как, третьего дня, у Марьяны корова двух телят принесла – жёлтых, словно одуванчики.

Под бормотание я не заметно для себя задремала и пропустила, что уже прибыли. Проснулась я от тёплых рук Буяна, который аккуратно занёс меня в дом и уложил в кровать. Парень осторожно укрыл меня покрывалом и на цыпочках вышел из комнаты, прикрыв за собой дверь. Вскоре донеслись приглушённые разговоры.

Я повертелась в кровати, но сон уже исчез. Да и дела ждали. В саду, под старой яблоней, в крепком загоне сидели несколько белых кроликов – моё личное хозяйство. Следовало задать им корму, сменить воду и вычистить клетки. Я выскользнула из-под одеяла, распахнула окно и выскочила на улицу, бесшумно приземлившись на мягкую траву.

Отсюда к яблоне можно было дойти напрямую, а если выйти из двери – то придётся проходить мимо соседского двора. Всё ничего, но у соседей страшно злая собака, которая лает на каждое шевеление листка дерева, а уж на бегущую малолетку вообще заходится истеричным лаем.

Собаку я понимала. Разнервничаешься тут, когда даже ребёнок волен ходить куда угодно, а ты годами на цепи сидишь.

В сарае я захватила охапку сена и торбу с отборной пшеницей, и помчалась к яблоне. Но, не добежав несколько метров, остановилась.

На моей яблоне, обсыпанной зелёными ещё яблоками, находился захватчик. Совершенно незнакомый захватчик.

— ЭЙ! – крикнула я, бросая сено на землю, — ты, что там делаешь?!

Зацепившись за ветку яблони ногами, вниз головой висел мальчишка лет восьми. Его тёмные волосы мели землю, белая рубашка зияла прорехами, а на некогда чистом лице красовались пятна грязи. Он нагло смотрел на меня и грыз зелёное яблоко.

Глава 7

Огрызок полетел в сторону.

— Не видишь что ли? Висю! – хрипловатым, как после ангины голосом ответил мальчишка, — а ты мавка? Да?

— Нет, я человек, — привычно ответила я. Не в первой мне слышать подобные вопросы, — слазить как будешь?

Мальчишка прищурился, хмыкнул и качнулся на ветке. Длинные волосы в очередной раз скользнули по земле.

— Осторожней! Шею свернёшь! – совсем по-матерински выкрикнула я, бессознательно вытягивая свободную руку в нелепой попытке спасти неумного мальчугана.

Совсем как Егор в детстве. Тот тоже любил найти ветку потолще, влезть на неё, а потом скакать по ней и пугать меня тем, что вот-вот сверзится.

— Неа, — хрипло ответил он, — смотри, как умею!

Мальчишка качнулся чуть сильней, отцепил ноги и, совершив немыслимый кульбит, перевернулся в воздухе, чтобы приземлился на землю на полусогнутые ноги. Уже через секунду мальчишка  распрямился, приосанился.

 Был он высок и худощав, немного нескладен, как бывает с подростками во время бурного роста, однако в нём уже чувствовалась мужская стать и сила. В будущем он грозил вырасти очень красивым мужчиной. А пока тёмные пятна грязи на лице выдавали его совсем ещё детскую натуру, склонную к авантюрам и ребячеству. Так ещё и длинные тёмные волосы рассыпались по плечам, придав мальчишке немного девичий вид. Я хихикнула.

— Чего смеёшься? – надулся мальчишка, — сама так точно не сможешь!

— Да так, — я пожала плечами, — выпендрёжник. Ты что в нашем дворе забыл? И вообще, я тебя впервые вижу. Ты откуда тут взялся?

Мальчишка шмыгнул носом, скосил тёмные блестящие глаза на высокий забор, выпятил грудь, а потом сказал мрачным шёпотом:

— Я сбежал!

— От кого?

— От всех!

— Это сильно, — покивала я, собирая выроненное сено, — ищут, поди?

— А то как же, — скривился мальчишка, ковыряя носком ботинка землю, — орут, наверное. Дядька с ума сходит…

— И не жалко тебе дядьку? – я прошла мимо мальчишки, положила корма возле загона, и принялась деловито открывать клетки с кроликами.

Зверьки, терпеливо ожидающие утренней кормёжки, радостно заскакали по клеткам, временами подбегая к моей вытянутой руке, чтобы получить маленькую порцию ласки. Трепя их за ушками, я вытаскивала пустые плошки от воды и складывала в стопку.

За спиной сердито сопел вторженец.

— Давай помогу, — буркнул мальчишка, забирая у меня плошки для воды, — где воду брать?

— Во-он там бочка, — махнула я головой к колодцу, что прятался в трёх шагах от яблони, — там вода потеплей, а в колодце студёная очень.

Вместо ответа мальчишка кивнул и бегом направился к бочке. Я проводила его взглядом. Мальчишка остановился возле бочки, схватился за большой ковш, зачерпнул воды, а потом принялся поливать плошки, чтобы отмыть их. Я удовлетворённо хмыкнула, отворачиваясь. Мальчишка знает, что делать, явно не впервой ухаживать за животными. Наверное, прибыл с кем-то из фермеров, а потом сбежал, чтобы посмотреть город.

Кролики повставали на задние лапки, когда я взялась за скребок, чтобы вычистить клетки. Сначала зверьки терпеливо смотрели, прислушиваясь к скребущим звукам, а потом, один за другим, попрятались в маленькие деревянные домики, которые Исайя сколотил собственноручно.

Вскоре, клетки стали чистыми, кормушки наполнились свежим зерном и подвяленной травой.

— Можно мне? – спросил мальчишка, стоя возле клеток с вымытыми плошками в одной руке и с ведёрком, наполненным водой, в другой.

Я просто кивнула, отходя в сторону.

Мальчишка с видимым удовольствием расставил плошки и наполнил их водой. Мои белые кролики, обычно недоверчиво относящиеся к посторонним, бросили увлечённо жевать сено, и стали обнюхивать влажную руку мальчишки, забавно шевеля носиками.

— Щекотно, — улыбнулся мальчишка, когда двое зверьков одновременно полезли к нему.

— Закрывай клетку, — посоветовала я, — сейчас ещё и на вкус пробовать начнут.

Мальчишка раскрыл ладонь, погладил ближайшего кролика. Тот блаженно закрыл глаза и развесил длинные уши в стороны, но ласка почти сразу прекратилась. Ладонь исчезла, клетка захлопнулась, а кролик обиженно пошевелил носом и вернулся к трапезе.

Склонив голову на бок, я внимательно наблюдала за мальчишкой. Сквозь прорехи в новой рубашке проглядывали мышцы, на ладонях виднелись мозоли от долгой и тяжёлой работы, но на лице и руках почти не было загара. Да и одежда, несмотря на потрёпанный вид, была не из дешёвых. Рубашка атласная, брюки из дорогого сукна, ботинки из мягкой кожи.

— Ох и влетит тебе за испорченную одежду, — вздохнула я, — ты из фермеров?

Мальчишка напрягся и нервно кивнул.

— Отец, поди, долго на такую одежду копил? Зачем изодрал?

— Оно само, — нахмурился мальчишка.

— Само, — вздохнула я, — тебя как звать-то?

— Ник. А тебя?

— Летта. Виолетта.

Ник с досады хлопнул себя по бедру и восторженно взревел.

— Понял! ты подкапустная!

— Ага, — согласилась я, — она самая. Есть хочешь?

— Хочу.
— Пошли, поможешь.

Я схватила мальчишку за руку и потянула за собой, в летнюю кухню.

Добежав до неё, я остановилась, приложила палец к губам, на цыпочках подошла к раскрытому окошку и заглянула внутрь. Папаши не было. Видимо всё ещё болтал с Буяном в доме.

— Хлеб с молоком будешь? – почему-то шёпотом спросила я.

Ник кивнул и сглотнул голодную слюну.

Забрав крынку молока и краюху тёплого ещё ржаного хлеба, мы вернулись под яблоню, где, удобно расположившись на мягкой траве, позавтракали. Ник был жутко голоден. Он с жадностью грыз хлеб, запивая его молоком прямо из крынки.

— Никогда ничего вкуснее не ел! – восхищённо сказал он, когда наши немудрённые припасы закончились, — спасибо, Летта.

— На здоровье, — прищурилась я, — это чем же ты питался, если молоко тебе таким вкусным показалось?

— Да так, разным, — Ник отвёл глаза в сторону.

Бывает. Фермеры частенько экономят на своих, продавая молоко до капли. Так что не мудрено. Хотя, может это молодой организм, получивший порцию свободы, чистого воздуха и новых впечатлений, так реагирует на простую пищу. Я вон, с тех пор, как омолодилась, тоже от любого кусочка в восторг прихожу. Всё-таки вкусовые рецепторы у детей работают лучше. В детстве всё ярче: небо, трава, еда, впечатления.

— Хочешь, город покажу? – предложила я.

— Хочу, — обрадовался Ник, но внезапно напрягся, прислушиваясь к чему-то.

Это было странно. Я ничего не слышала, кроме обычных звуков улицы. Что Ника так встревожило?

Он встал, нервно запустил пятерню в густые волосы и тоскливо посмотрел в сторону высокого глухого забора, который огораживал двор Исайи от улицы.

— Хотя, наверное, в другой раз. – Ник обернулся, грустно улыбнулся, — мне пора. Зовут. Нашли, гадёныши. Прощай, Летта. Вырасту – женюсь на тебе. Ты добрая и глаза  у тебя очень красивые, как у мавки лесной. Это тебе, на память.

Он сунул руку за пазуху, вытянул медальон на шнурке и накинул мне на шею. Не дожидаясь ответа, Ник сорвался с места, подбежал к забору и буквально взлетел на самую верхушку. Он задержался на секунду, обернулся, взмахнул рукой в прощальном жесте, а потом спрыгнул вниз.

Я ухмыльнулась, поднимаясь с места. Осторожно сняла подарок. На крепком шнурке висел круглый медальон из серебра. Птичка. Простая птичка, по виду напоминающая соловья, но в окружении колючих кустов шиповника.

Вот и жених нарисовался.

Глава 8

В стволе старой яблони пряталось небольшое дупло, которое прошлой весной расковыряли трудолюбивые дятлы в поисках личинок жуков-древоточцев. Они вовремя показали нам с папашей, что дереву нужна наша забота и уход. Яблоню мы тщательно обработали, побелили ствол свежей известью с добавлением странного порошка, похожего на медный купорос, секрет которого Исайя от меня утаил. Теперь дятлы не возвращались, а значит, дерево мы спасли.

Дупло стало моим тайником. Там я прятала немудрённые подарки для папаши, чтобы он не обрадовался раньше времени. Туда же отправился и медальон. Пусть полежит до поры до времени, потому что мне будет трудно объяснить его появление. Медальон из серебра вещь не дешёвая. Малолетке заполучить его практически невозможно, тем более, если платой был кусок хлеба да кувшин молока.

Подхватив пустую крынку и торбу, я отнесла всё на место, а после, умывшись ледяной колодезной водой, полезла в окно своей комнаты.

Ну не люблю я эту истеричную собаку, которая реагирует на меня слишком неистово! Я её пыталась приручить, подружиться с ней. Неоднократно! И мясо из собственной тарелки таскала, и куски хлеба, и даже кремовые пирожные…но собака становилась только злее. Кажется, мои подношения злили её только сильнее.

Встав носками ботинок на выступающий каменный фундамент, я заглянула в окно. Тихо. Наверное папаша Исайя убрёл в лавку. Легко взобралась на подоконник, перекинула ноги в комнату и спрыгнула. Пол предательски скрипнул. Тут же отворилась дверь.

— Летта, — Исайя укоризненно смотрел на меня, — опять в окно лазила?

— Собака, — грустно вздохнула я и потупила взгляд.

— Иэх, — выдохнул Исайя,  подходя ко мне, — горюшко ты моё, луковое.

Тёплая ладонь ласково легла на мою голову, потрепала и исчезла.

— Ладно, детка, наряжайся. Сегодня лавку запрём покрепче и пойдём на городскую площадь.

— Ура! – подпрыгнула я на месте, — наконец-то отбор!

— Он самый, — покивал Исайя, — ты уже много про него слышала, а теперь пришла пора и взглянуть. Тебе ведь тоже предстоит через него пройти.

Я насупилась. Отбор проводился для выпускниц Медового дома. Проводился пафосно, с претензией на величайшее событие года. Начиналось всё с карнавального шествия. Наряжались управляемые лошадьми платформы, которые шли через весь город от самого Медового дома до центральной площади. Тему для карнавала выбирали за полгода до самого события. Выпускницы объединялись в конкурирующие команды, разрабатывали эскизы, а потом, в окружении строгой секретности, шили наряды и создавали украшения для платформ.

Конечно, не обходилось без эксцессов. В прошлом году случилось настоящее ЧП, которое ещё долго обсуждали горожане. Даже Исайя неодобрительно цыкал зубом и качал головой, хотя он редко вообще кого-то осуждал.

Две особо конкурирующие команды умудрились в ночь перед шествием уничтожить платформы друг друга. Вот так, не сговариваясь, они лишили себя права на хороший отбор, а в наказание за глупость отправились в самые дальние предместья страны.

Да-да, от первого впечатления, то есть от представленной платформы, зависело будущее воспитанниц Медового дома.

Выбор делали представители королевского двора. И чем вычурнее, изящнее и необычнее были наряды выпускниц и украшения платформ, тем выше был шанс, что девушек отправят на королевскую кухню, служить самому Королю-Солнцу.

Первое впечатление самое яркое.

— Чего загрустила? – взволновался Исайя, — болит чего?

Я упрямо мотнула головой.

— Нет, папаша. Я не хочу уезжать из Трилло.

— Боишься? – нахмурился Исайя, — так ты не бойся. Ты же не сейчас туда отправишься, а после обучения в Медовом доме.

Я плотно сжала губы и снова мотнула головой.

— Нет. Просто не хочу. И не факт, что из меня выйдет отличный кулинар, такой, как ты, папаша.

— Эх, горюшко моё, — повторил Исайя, тяжело вздохнув, — давай будем посмотреть. Хорошо? может чего и придумаем. А пока, выкинь все мысли из головы и собирайся. Ты же хочешь полюбоваться на платформу Голды? Тогда поторопись. Она королевой карнавала объявлена, а значит, покажет чего-то удивительное!

Я улыбнулась папаше и кинулась к шкафу, где висело давно прикупленное к празднику платье. Таких в моём детстве не было. Ворох белоснежных кружев на нижних юбках, тонкий глянцеватый атлас поверх, яркие ленты на поясе и миленькие рукавчики-колокольчики. И пара нежных атласных туфель на малюсеньких каблучках в комплекте.

Папаша за этот наряд отдал месячный заработок.

Баловал он меня. Холил, лелеял и берёг от невзгод.

— С лентами поможешь? – вскинула я взгляд на Исайю.

— А то как же. Непременно помогу. И в кудри вплетём парочку, — ласково улыбнулся он, — наряжайся. Но поторопись.

Папаша, прихрамывая, покинул комнату, плотно прикрыв за собой дверь, а я быстренько облачилась в обновку. Глянула на себя в большое зеркало и улыбнулась. А ладной подкапустной я вышла!

Тоненькая, рыжеволосая, с задорными ямочками на щеках, с белоснежной кожей, на которую не лип ни один загар. Я радостно закружилась, отчего юбки, доходящие до середины голени, взметнулись волнами.

Ну, чистая фарфоровая кукла! Спасибо Богине за новую внешность!

Богиня. Именно она была настоящей причиной того, что я не хотела покидать Трилло. Может быть, она ещё разок вернётся сюда, в наш город, а я смогу узнать хоть что-нибудь от детях.

Сколько лет прошло, воспоминания притупились, но не угасли окончательно. Я всё так-же тосковала по сыну и дочери, по мелким внукам, по прежней жизни.

Если я уеду отсюда, то никогда больше не увижу Богиню. И Исайя останется один. Его я бросить тоже не могу. Он сейчас не блещет здоровьем, а что будет через двенадцать-тринадцать лет, когда я закончу обучение в Медовом доме?

Нет. Надо найти способ, как уклониться от участия в отборе. Потому что обучения у матушки Нуны мне не миновать. А за обучение нужно платить.

Девушки, после того, как поступали на службу, два года отчисляли часть жалования в Медовый дом, лично матушке Нуне за науку. Суммы там были космические.

Так что ситуация у меня патовая. Все подкапустные, даже такие неблагонадёжные как я, подчинялись законам Короля-Солнце. А закон гласил: найдёнышей Богини обучать в Медовых домах, созданных по высочайшему решению Его Величества.

Глава 9

— Летта! – закричала подбежавшая ко мне Кьяра, сияющая, как начищенный медяк, — ты почти опоздала! Чего так долго? Повозки вот-вот тронутся! Ты же чуть всё не пропустила! Здрасть, папаша Исайя! Как ваше здоровьице? Я украду Летту? Мы там будем…

Шелестя накрахмаленными юбками и нетерпеливо перебирая ногами, как молодой жеребёнок, Кьяра ткнула пальцем в небо. Моя подружка Кьяра, задорная подкапустная Медового дома, любимица самой мамаши Нуны и новая надежда на отличный доход в будущем.

Кьяра старше меня на три года, найдена в отличном огороде под примерными капустными грядками, сразу взята на воспитание в Медовый дом, где уже в шесть лет, время, когда начинается обучение, показала великий талант к кондитерскому ремеслу. Все вокруг пророчили ей светлое будущее и навыки, которые превзойдут великолепную Голду, а пока веснушчатая девчонка ждала, что ответит папаша.

— Ураган-девчонка! – восхитился Исайя, — спасибо, Кьяра, со мной всё прекрасно. Ну бегите, бегите. Только ты уж приглядывай за Леттой. Она мелкая совсем, как бы не затоптали.

Последние слова папаша выкрикнул нам в спину. Нетерпеливая Кьяра, получив долгожданное позволение, схватила меня за руку и уже неслась по дороге, ловко лавируя между нарядными людьми. Я едва поспевала за ней. Ножки ещё были коротковаты.

— Вон туда залезем, — тараторила на бегу Кьяра, — Витольд показал мне отличное место. А когда я его увидела, тогда сразу про тебя подумала. Ты же мелкая, как котёнок, ни в жизни тебе всего не углядеть, а надо бы. Я краешком глаза видела повозку Голды, так там такая красота – закачаешься! А всё, сворачиваем. Прибежали.

Кьяра нырнула вправо, к стене дома, запрокинула голову, сложила руки рупором и звонко позвала:

— Ви-итольд!!!

Я сделал несколько шагов и прислонилась к каменной кладке стены дома. По старой привычке я пыталась унять бьющееся сердце. Оно стучало быстро, но не было в нём того надрыва, что раньше заставляло меня сжиматься в больной комок. Тогда я была Марь Васильевной, пожилой дамой с изношенным насосом, а теперь стала мелкой девчонкой с поразительно отличным здоровьем. Но привычки наша вторая натура. Поэтому я стояла, наблюдая, как взлетают толстые косы Кьяры, когда она вертит головой по сторонам, и выравнивала дыхание. Детское, абсолютно здоровое сердце вскоре успокоилось, а сверху наконец отозвались.

— Кьяра, чего так поздно? – взъерошенный мальчишка лет восьми-девяти выглянул из окна, пригляделся и протянул, — а, Летта и ты тут.

Кьяра сердито упёрла руки в бока, вскинула голову и сердито затараторила:

— Ви-итольд! Ты не рад, что ли? Чего морду кривишь, рыжий?

— Да так, — снова протянул мальчишка, — залезайте!

Из окна вылетела верёвочная лестница, развернулась на лету и повисла. Кьяра вздёрнула нос, подёргала лестницу, проверяя её надёжность.

— Ви-итольд! Если  грохнусь, то я тебя придушу! – пригрозила она, не до конца уверовав в хлипкую лестницу.

— Не грохнешься! Рейнольд залез, а вас, пигалиц, моя лестница выдержит! Лезь, давай уже, повозки трогаются! – сердито ответил Витольд, окончательно исчезая в окошке.

Рейнольдом звали семилетнего сына сапожника. Добрый малый очень любил поесть, особое предпочтение отдавая пышным булкам с яблочным повидлом. Он поглощал их в таких количествах, что уже давно сам стал похож на румяную, аппетитную булку.

— Эх, полезли, — повернулась Кьяра, прищурилась, оценивая меня, — справишься?

Я отлипла от стены.

— Спрашиваешь. Конечно, влезу.

Кьяра вцепилась в нижнюю ступеньку, натянула её.

— Лезь. Я страховать буду, — важно заявила она.

Хлипкая на вид лестница прекрасно держала мой вес. Путаясь в пышных юбках, я ловко взобралась на верх, села на подоконник и спрыгнула в полумрак пыльной комнаты. Через несколько секунд в светлом проёме окна показалась голова Кьяры, а следом появилась и вся она.

Откуда-то донёсся глухой крик Витольда.

— Вы там с концами померли, всеотец хранитель? Или что?

Кьяра спрыгнула на пол, оправила сбившиеся юбки, схватила меня за руку и потянула за собой.

— Пошли быстрей, а то совсем-совсем не успеем!

Судя по тому, как Кьяра ловко ориентировалась в полумраке помещения, я поняла, что она тут не в первый раз. Выйдя из комнаты и миновав заваленный пустыми ящиками коридор, мы оказались на лестнице, которая освещалась светом дня, льющегося из-под потолка.

— Руки уже затекли! – прошипел сверху Витольд, — я ща грохну люк и сидите там!

— Не ворчи, пень! – буркнула Кьяра, быстро вбегая на лестницу, — по-одумаешь, задержались немножко!

За люком скрывалась великолепная ровная крыша, на которой столпилось человек десять ребятни разного возраста. Все сплошь знакомые, соседские дети или подкапустные воспитанники Медового дома. Не было у меня с ними особой дружбы, но и вражды тоже. Просто ровное сосуществование, обусловленное одним местом жительства. Хоть я и выглядела как ребёнок, возраст давал о себе знать. Я не могла с такой же неистовостью носиться по улицам и крутить собакам хвосты, не любила лазить по деревьям, душнила, когда дети задумывали очередную каверзу, не…в общем была старушкой в детском теле. Поэтому дети меня слегка сторонились. Все, кроме Кьяры. Та списала мои странности на воспитание папаши и взяла надо мной надзор.

С крыши открывался обзор чуть ли не на весь наш квартал, берущий начало от Медового дома.

Сейчас квартал выглядел непривычно. Вдоль домов, увенчанных забавными остроконечными крышами, висели разноцветные фонарики. В воздух взлетали огромные мыльные пузыри, на крышах развевались обязательные флаги с изображением лучистого солнца. Шум и гомон нарядной толпы был отлично слышим на крыше. Я поискала глазами папашу, но ожидаемо не нашла. Тогда я устремила взгляд на высокую ограду Медового дома.

И вовремя.

— Началось! Началось! – хором закричали дети.

Загремели фанфары. Забили крыльями и взмыли в небо сотни белоснежных голубей. Кованые ворота дрогнули, медленно разъезжаясь в стороны.

Отбор мастериц начался.

Глава 10

Из ворот вынеслась кавалькада младших воспитанниц на резвых пони, выкрашенных в нежный розовый. Девочки были одеты в лёгкие разноцветные ткани, за спинами мерцали радужные крылышки. Феечки, не иначе! В руках девочки держали плетёные корзинки, из которых они щедро зачерпывали разноцветные конфетти и раскидывали вокруг.  Пони, весело вскидывая мохнатые ноги, увенчанные бубенчиками, звон которых доносился даже до крыши, прогарцевали вперёд.

Зрители отхлынули от дороги, расползлись по краям, давая путь карнавалу. Слышались восторженные крики, перекрывающие звуки гремевшей музыки, радостный свист и случайные аплодисменты.

Следом выехала первая платформа, вызвавшая бурю восторга у толпы и удивление у меня.

— Кьяра, а как она движется? – тыкая пальцем в платформу, спросила я, — лошадей ведь нет!

— А? Кто? – Кьяра отвлеклась на секунду от шествия, закрутила головой, а потом понимающе протянула, — а-а, ты же не в курсе. Смотри, платформа внутри пустая, на колёсах, а в ней сидят грузчики. Здорове-енные мужики. Их мамаша Нуна нанимает каждый раз. Говорит, они страшных денег стоят… ну, так вот. Платформы так устроены, что их можно привести в движение даже лёгким толчком, вот только управлять ими сложно, потому что там сила нужна.

— О-о!

Кьяра воровато оглянулась, склонилась ко мне и быстро зашептала.

— Я один раз забралась под платформу. Только смотри, не сболтни, а то мне влетит! Там всякие рычаги, шестерёнки, канаты толстенные. Вот такие,  — она выставила свою руку, а потом вновь страстно зашептала, — платформы столичный мастер прое…проик…строил в общем. Мамаша и ему страшных денег отвалила. И каждый год тот мастер приезжает, чтобы наладить работу платформ. А помнишь, тех подкапустных, которые изничтожили платформы друг друга?

Я кивнула, уже понимая, о чём Кьяра скажет в следующий момент. Всё-таки «страшные деньги» это огромная сумма. Бедные подкапустные, решившиеся на такую глупость! Мамаша в целом женщина справедливая, но безумно скупая. Она каждую потраченную копейку посчитает, запишет и возведёт в степень. Деньги для Нуны это Абсолют.

— Они  до сих пор рассчитываются. И мамаша говорит, что до конца жизни не расплатются! Вот! – закончила Кьяра трагическим шёпотом.

— Беда, — согласилась я.

Девушки имели все шансы попасть на королевскую кухню, где оплата была более чем достойной. Но, совершив глупость, они не только обрекли себя на прозябание в глуши, но и увеличили долги перед Нуной. Мне действительно было жаль их. Папаша Исайя каждый месяц отстёгивал Нуне круглую сумму за аренду дома, лавки и участка земли. И не дай всеотец хранитель, задержать оплату хотя бы на день. Вечно занятая мамаша всё равно находила минуту, чтобы заявиться на порог нашего дома, отчитать Исайю и навесить пеню.

В остальном мамаша Нуна образец дружелюбия и заботы. Она истово пестовала воспитанниц Медового дома, передавала им свои крайне обширные знания, тряслась над их здоровьем и психическим благополучием, но на деньгах у мамаши сдвиг. Фиксация, как сказали бы некоторые специалисты.

А кто из нас без греха?

Кьяра вздохнула и отлипла от моего уха, вернувшись к карнавалу. Через секунду она уже весело хлопала в ладоши, хохотала от восторга. Тень грусти, набежавшая при разговоре, испарилась, как исчезает случайная тучка в летнем небе. Эх, детство! У меня так не выходило, хоть я и пробовала неоднократно. Всё-таки годы жизни дают о себе знать. Но какое же замечательное умение, отбрасывать мысленную жвачку и радоваться каждой секунде жизни, даёт детство!

Я вздохнула, поминая Богиню недобрым словом, и перевела взгляд на дорогу, по которой ползли уже три платформы, а сзади напирала следующая.

Первая платформа, сплошь залепленная пышными зефиринами, неспешно двигалась вперёд. На самом верху крутились три самые яркие зефирки. Я присмотрелась. Ба! Да это же девушки в нарядах, изображающие зефир! Они танцевали какой-то немыслимый танец, радостно вскидывали руки, удивительно тонкие на фоне толстых платьев в завитках ткани. Сверху, из тонкой трубки, торчащей над платформой, сыпались яркие искры золотистых конфетти.

Вторая платформа несла на себе россыпь кексов в ярких потёках глазури. Третья и четвёртая – эклеры.

Из ворот вновь высыпали воспитанницы в сказочных нарядах, только теперь лишённые крылышков и на своих двоих. Судя по сверкающим парикам и торчащим ушкам, девочки изображали эльфов. В едином отрепетированном движении под изменившийся ритм музыки воспитанницы исполнили несколько танцевальных движений и склонились в поклоне.

В небо взлетели сотни колючих искр, рассыпались разноцветными всполохами, а потом полетели на ликующую толпу зрителей, обсыпая золотистыми монетками конфетти.

Из ворот выезжала трёхярусная повозка королевы карнавала, символизирующая трёхцветный королевский торт.

Лучезарная Голда, надежда и гордость Медового дома.

Первый ярус платформы украшали круглые леденцы на палочках, вокруг которых зажигательно отплясывали карамельки. На втором красовались многослойные кремовые пирожные. Тут уже не плясали, а важно кланялись в стороны очаровательные слойки.

А на третьем ярусе царила Голда. В нежнейшем розовом платье, пышная юбка которого струилась по всему ярусу, королева карнавала улыбалась толпе и важно махала ладонью. Вокруг неё кружились воспитанницы в нарядах кремовых розочек, которыми так любят украшать торты. Солнце путалось в золотых волосах Голды, играло на тонком шёлке её платья, отражалось от цветных камней короны.

— Ух, как красиво! – зазвенел возле меня мелодичный голос, — чистый Марди Гра! Бывала хоть раз, Марь Васильевна?

Старое имя дёрнуло меня, заставляя развернуться. Через мгновение я увидела весело приплясывающую стройную женщину, в золотистых волосах которой застряли яркие капли конфетти. Её озорные зелёные глаза источали легкомыслие.

— Как жизнь, Марь Васильевна? – лукаво поинтересовалась Богиня.

Глава 11

Тысячи вопросов застряли в горле, сотни оскорблений зацепились за зубы, но…

— Богиня! – я внезапно расплылась в улыбке, — пришла всё-таки!  Я знала, что ты вернёшься!

Вечно молодое лицо Богини оказалось очень близко, зелёный глаз хитро подмигнул, тёплая рука взлохматила мои волосы.

— Я всегда возвращаюсь!

«К месту преступления» закончила я мысленно, отдёргивая голову. Хоть на вид я и пятилетка, но такие вот нежности претили моей взрослой душе.

— Какая колючая, — хихикнула Богиня, выпрямляясь, — так и не получается стать нормальным ребёнком?

— Издеваешься? – насупилась я.

— Нет. Экспериментирую. – серьёзно ответила Богиня, — экземпляр экземпляру люпус эст.

— С чего это ты на латынь перешла? – возмутилась я, — какой ещё волк?* Это я, что ли, экземпляр? Да кто тебе позволил экспериментировать на живых людях?!

Богиня рассеяно почесала кончик носа.

— Ты излишне драматизируешь, Марь Васильевна, — строго сказала она, не глядя на меня, — память это самое дорогое, что есть у живых людей. Я одарила тебя высшим благом, а ты психуешь. Нервная ты очень. Не высыпаешься, что ли?

— Психованная? Высшим благом?! – рассердилась я, — да ты хоть понимаешь, что там не только всё хорошее, но и куча вещей, о которых забыть хочется!

— И о детях-внуках? И знания свои бесценные позабыть? И годы жизни и опыт отправить к праотцам? – покачал головой Богиня, — покоя хочешь, Марь Васильевна?

Я возмущённо открыла рот и тут же закрыла. Вместо слов с губ слетело только задумчивое:

— Пу-пу-пу…

Когда-то хотела, а теперь. Теперь и сама не уверена в этом.

В словах Богини был резон. Я многое переосмыслила, многое передумала и пришла к такому же выводу, что опыт не пропьёшь. Только тоска, приходящая в ночи и сжимающая сердце, мешала жить. Тоска по детям и внукам, по прошлой жизни, по той старой мне, по моим проигрышам Костлявой.

Но отними у меня память и что останется? Личность исчезнет, я даже не буду помнить, что с этой занозой зеленоглазой встречалась!

— Во-от, — протянула Богиня, внимательно глядя на смену эмоций на моём лице, — а говоришь, злая я.

— Ничего подобного я не утверждала, — притопнула я ногой больше для проформы, злости не было, — просто…как там дети?

Богиня посерьёзнела, отвела взгляд, раздумывая. Но последовал легкомысленный взмах рукой, на её губах заиграла лучезарная улыбка.

— Ай, раз уж ты эксперимент, то скажу. А вообще-то строго запрещено. Всё хорошо с твоим родными. Работают, двигаются к успеху. Такие милашки они! До сих пор близко дружат между собой! А, и ещё! У тебя родилась ещё одна внучка. Наташа решилась наконец!

— Ой, как здорово! – захлопала я в ладоши, — как назвали?

— Мария, — коротко ответила Богиня.

Скупая слезинка скатилась с краешка глаза. Я шмыгнула, вытерла солёную каплю и слабо улыбнулась.

— Хорошо.

— А то как же! – обрадовалась Богиня, — очень хорошо.

Мы помолчали, каждая о своём. Внезапно Богиня встрепенулась, опустилась на корточки и протянула ладонь, сжатую в кулак.

— Так, мне идти уже пора. И так засиделась я с тобой. Ты женщина взрослая, истерить не будешь. Я долго за тобой наблюдала. Ты же уже поняла, что другие подкапустные отличаются от тебя. Нет в них памяти о прошлом. Вот совсем нет, а ты у меня особенная. Твой острый ум, знания и, чего уж греха таить, командная натура должны сослужить тебе хорошую службу.

Глаза Богини предвкушающе горели. Словно она уже знала, что будет со мной дальше, но не желала делиться этим знанием.

— Расскажешь?

Богиня мотнула головой, отчего её золотистые волосы взметнулись радостной волной.

— Неа. Сю-юрприз! – она сморщила нос, — ладно, экземпляр, суть моего эксперимента, понять как может повлиять на окружение душа, которая всё помнит.

— Злой эксперимент.

— Какой есть. Может вообще не стоит людей лишать памяти, а, Марь Васильевна? – прищурилась она.

— Не знаю.

— Вот и поймём. – Богиня раскрыла ладонь.

На белой коже матово поблёскивала красная капелька леденцовой карамели.

— Монпансье? – воскликнула я, осторожно беря карамельку.

— Она самая! Смотри, я даю тебе выбор.

Говорила Богиня мягко, но как-то напряжённо, отчего я осознала, что леденец не простое угощение.

— Если не будет больше сил помнить, или ты решишь стать обычной подкапустной, такой как все, совершенно не уникальной, то просто проглоти конфетку.

— И?

Богиня вздохнула, выпрямляясь.

— И всё. Эксперимент окончится. Память исчезнет. – она задумчиво уставилась на царящее внизу веселье, — ты спокойно заживёшь, станешь обычным ребёнком. Не будет вот этих твоих душных слов «дети не творите ерунды», «Кьяра, не лезь на рожон» и сердечных чаёв для Исайи, и понимания, что и как происходит. Просто обычная жизнь обычного человека. Взросление, медленное понимание сути жизни, все эти заморочки с взаимоотношениями, поиск себя…

— И тебя я больше не узнаю? – разглядывая леденец, спросила я.

— Нет, Марь Васильевна. – она кивнула в сторону хохочущей детворы, которые жадно наблюдали за карнавалом, — они же не узнают. А ведь трое из них подкапустные. Такие дела.

Богиня ласково улыбнулась, развернулась и плавной походкой двинулась к противоположному краю крыши, чтобы через мгновение растаять в зыбком мареве солнечного дня.

Карнавал потерял для меня прежнюю прелесть. Всё так же взлетали шутихи, носились разноряженные люди, выплясывали шуты на длинных ходулях, медленно ползли украшенные платформы, гремела музыка, сыпалось конфетти. Я смотрела на ладонь, посредине которой красовалась маленькая конфетка, посыпанная пудрой.

— А кто это рядом с тобой был? – в мою задумчивость ворвался звонкий голос Кьяры.

— Ты её не знаешь? – вскинула я взгляд на подружку, сжимая ладонь с конфетой памяти. Или, правильнее, беспамятства.

Кьяра задумчиво покачала головой.

— Неа. Красивая, я бы её запомнила. А ты её знаешь?

— Теперь знаю. Она на карнавал приходила посмотреть.

— А-а,— протянула Кьяра, гордо добавив,— хорошее место выбрала. Прям, как мы!

— Да, — я тепло улыбнулась подружке, — спасибо, Кьяра. Мне страшно понравился карнавал!

— А я же говорила! – вспыхнула девочка, и покровительственно обняла меня за плечи, — со мной не пропадёшь, Летта!

Обнявшись, мы смотрели на праздничное веселье. Конфетка, безобидная карамелька, жгла мне руку огнём, сомнения терзали душу.

Что же делать-то? Ох, Богиня! Оставляешь свободу выбора своим экспериментальным экземплярам? Богиня человеку люпус эст…

Латынь всколыхнула мою память. И тогда я решилась, страстно надеясь, что не пожалею о своём выборе.

Я вытянула руку, разжала ладонь и чёртова конфетка полетела вниз, блеснув матовым боком на прощание.

— Эксперимент продолжается, — шепнула я, вытирая ладонь о подол платья, — твоя взяла, Богиня.

***

Богиня использует перефраз известной латинской поговорки «человек человеку волк» (homo homini lupus est). Марь Васильевна врач, прекрасно знающий латынь, поэтому легко понимает слова Богини.