Слияние-2

Шум был изрядный, когда звероловы Гнэс и Мата привели амазонку в поселок, держа ее с двух сторон за волосы. Она моталась меж ними, визжа от ярости и боли, охотники же поддавали ей передними копытами под зад, дивясь и радуясь тому, как же мягка в этом месте их пленница. Прискакали, дробя галопом по твердым дорожкам, со всех сторон кентавроны и кентаврицы, взрослые и детвора, стали шумной оравой ловить оседланную лошадь, которая прибежала вслед за пленной хозяйкой от самого леса.

Там, выломясь из кустов с двух сторон, Гнэс с Матою и сдернули с кучи хвороста отдыхавшую амазонку, не дав ей опомниться и схватиться за меч. А визжавшую от испуга гнедую кобылу, которая попыталась вступиться за хозяйку, кентавры изрядно покусали и, повернувшись к ней лохматыми задами, измолотили копытами. И та, обливаясь кровью, отбежала в сторону, но, преданная хозяйке, ее не оставила. А теперь, захлестнутая арканом, покрытая пеной, летевшей белыми клочьями с ее боков, кобыла шаталась, приседая, но вновь с отчаянным усилием вскидывалась на дыбы, хрипела, крутила хвостом, роняя из‑под него дымящиеся яблоки. Самки кентаврские рычали на нее, а розовые кентаврята, высоко подскакивая, хлестали ее по голове колючими ветками. На что лошадь, выкатив кровавые глаза и прижимая уши, злобно храпела и скалила зубы.

За свободный конец аркана держались трое лохматых кентавронов, гоготали и дергали веревку, стараясь повалить кобылу. Та уже изнемогала, едва держась на ногах, когда сквозь толпу кентаврят к ней пробился лохматый, как медведь, седой кентавр Пассий с громадным облысевшим брюхом. Изображая крайнюю степень благородной страсти, чего у старого ветродуя и быть не могло, шутник навалился пузом на кобылу, беспрерывно при этом поддавая пахом, где бесполезно мотался вялый, хотя и внушительный на вид темно‑багровый елдорай .

Подобрался к нему сзади совсем еще розовый кентавренок, белокурый, с глубокой ложбинкою на отроческой спине, схватил обеими руками старика за хвост и, оседая назад, с силою потянул на себя. Пассий, не успев оторваться от вздрагивавшей в ужасе кобылы, крякнул от боли и попытался достать мальца копытом задней ноги, но тот отскочил на всю длину унижаемого хвоста, который старикан никогда не подрезал, не заплетал, а неряшливо волочил за собою, собирая на него пыль дорог, колючки и репьи. Неуклюже соскочив с кобыльего зада и при этом получив‑напоследок копытом по скуле, Пассий со свирепым рычанием кинулся на тонкошеего гибкого кентавренка. А тот, приподняв грибком свой кудрявый хвостик, со смехом понесся по дороге, далеко обгоняя пыльное облачко, поднятое его копытами и несомое вслед за ним попутным ветром.

Пока часть толпы забавлялась с пойманной кобылою, Гнэс и Мата, окруженные другими галдящими и радостно перхающими кентаврами, подтащили амазонку к площади, откуда лучами расходились по сторонам соломенные улицы поселка кентавров. Коренастый вороной Мата потянул пленницу в свой проулок, однако Гнэс, заранее ждавший этого, молча воспротивился: выпустил человеческую самку, прыгнул вперед, схватил Мату за косматые волосы, пригнул его голову и хряпнул носом о свое приподнятое конское колено. Тот фыркнул мгновенно хлынувшей кровью, однако добычи из рук не выпустил, облапил обмякшую амазонку, прижал к груди и тяжелым галопом понесся в сторону своей хижины.

От рева и криков смеющейся толпы и от неотвязных кулаков Гнэса вороной кентаврон ежился, человеческую спину свою выгибал горбом, но не бросал своей ноши и на бегу лишь крепче прижимал к себе нежное тело двуногой самки. А его здоровенный елдорай , вынырнув из‑под плащ‑попоны, выразительно застучал по муругому брюху охотника. Гнэс наконец, видя безуспешность своего кулачного боя, захватил и стянул попону вместе с завязками со спины противника на его круп, чем и сковал, словно путами, задние ноги убегающего Маты. Тот грянул оземь, кувыркнувшись со всего маху, и едва не раздавил своим грузным телом амазонку, которая откатилась по пыльной дороге к обочине.

Когда Мата, кряхтя и чихая кровью, подымался с земли и натягивал, словно штаны, сползшую попону, Гнэс обхватил его под мышками, передними конскими ногами обвил человеческую талию противника и попытался, свистя носом от натуги, повергнуть его на землю. Но могучий вороной, кое‑как справившись с плащом, с силою тряхнул холкой, затем взвился на дыбы и легко сбросил с себя Гнэса, повисшего на нем. Зарычав, как лев, он обернулся и пошел на противника грузной иноходью, растопырив толстые руки по бокам своего широкого человеческого торса. Гнэс не осмелился на прямую схватку – взвизгнул по‑жеребячьи и, лягая воздух задними ногами, отбежал в сторону. Но когда Мата повернулся и заковылял к лежащей в пыли человеческой самке, Гнэс вновь разъярился и под гогот всего племени выхватил из ножен бронзовый меч, занес над головою и пошел в атаку.

Он давно дружил с ловцом пушных зверей и истребителем львов Матой, вместе они рыскали. по лесам и горам, спали рядом на разостланных попонах у костров, поровну делили добычу. Но теперь, видя, как здоровяк Мата утаскивает голоногую человечиху, чтобы одному текусме ее в своем вонючем углу, гнедой Гнэс был готов снести голову своему товарищу… И эта косматая голова с разинутым от испуга ртом была уже рядом, но увернулась от разящего меча, который со свистом пронесся, мимо уха Маты, лишь отсек прядь волос и снова взвился вверх!

Неизвестно, чем кончился бы ревнивый бой двух охотников, может, гибелью кого‑нибудь из них, не раздайся тут истошный визг скачущих во весь опор через луг молодых кентавриц.

На мгновение толпа замерла, как единое звериное тело, и занесенный над годовою меч застыл, нетерпеливо вздрагивая острием. А мчавшиеся к поселку кентаврички, подхватив руками свои груди, оглядывались на всем скаку и пронзительно верещали с подвизгиваниями:

– Итанопо! Томсло!  – Что означало – там люди на лошадях.

И не успели молодые кентаврицы, с мокрыми волосами, с каплями воды на своих кобыльих боках, преодолеть летучим галопом луг между рекою и поселком, как раздался беспорядочный грохот сотен копыт, забарабанивших по глиняным тропам. Поднялась над поселком пыль, кентавроны рассеялись во все стороны, спеша к своим хижинам, чтобы вооружиться по военной тревоге. А через минуту громадный мухортый битюг Пуду крутился посреди широкой площади, вскидывался на дыбы и, потрясая тяжелой кизиловой дубиной, хрипло ревел:

– Кентаврион! Стройся!..Убью!

И послушные столь грозной команде кентаврские воины галопом выскакивали из проулков, от усердия роняя яблоки дымных раккапи  на дорогу. Поспешно облачаясь на бегу в доспехи, оки выстраивались в длинную шеренгу. А позади них в неистовстве командирского рвения носился взад‑вперед тяжело скачущий Пуду, свирепо крутя подвязанным в узел хвостом, и колотил дубиной по крупам кентавронов, выравнивая их с тыла. Последними прибежали охотники Гнэс и Мата, задержавшиеся потому, что вместе относили свою пленницу в земляную тюрьму и заключили ее туда до следующего спорного поединка. Увертываясь от гневных тычков командирской палицы, они проскакали к дальнему концу строя, влились в него – и сразу же раздалась новая хриплая команда Пуду:

– Кентаврион! С левой передней и правой задней!.. Вперед марш!

Мимо привязанной к дереву кобылы‑пленницы с грохотом копыт проследовал ровно выстроенный кентаврион – к выходу из деревни далее через пойменный луг, занимавший берег реки. За рекою была просторная степь, откуда время от времени набегали враги кентавров – двуногие люди и дикие лошади.

Позади же деревни стеною отвесных скал вздымались к небу горы, и на далеких вершинных утесах изредка появлялись одни лишь круторогие муфлоны да спускались оттуда по неведомым ночным тропам снежные барсы, чтобы наделать переполоху в поселке и утащить какого‑нибудь зазевавшегося кентавренка.

Выходом в неведомый мир был, таким образом, ровный луговой берег реки, на котором кентавры проводили военные учения, а иногда и давали настоящие сражения пришлому воинству степных жеребцов, амазонок и лапифов… Выбравшись широким проходом за глиняные стены поселка, кентаврион по команде начальника Пуду разомкнул строй и вытянулся по лугу вдвое длиннее. Однако верные многолетней выучке воины безупречно держали равнение, печатали строевой шаг и, ревниво косясь друг на Друга, старались даже хвостами крутить одновременно.

Одновременное вращение хвостом в строю никак не получалось, несмотря на взаимное рвение командира и воинов, и поэтому во всем безукоризненный с фронта кентаврион с тыла являл беспорядочный хаос машущих хвостов, что портило красоту и ладность строя. Один из самых великих кентавров, военачальник Пуду, попытался устранить этот недостаток с помощью подвешенных к хвостам длинных жердей, кои отягощали непослушные махалки и должны были их дисциплинировать. Но это нововведение, оказалось, мешает выполнению ряда команд, таких, как повороты фаланги в сторону и «кругом марш», и тем самым значительно ухудшает маневренность кентавриона – пришлось отказаться от жердей. Пуду, ожесточенный неудачей, сгоряча приказал всем кентавронам воинского возраста обрезать хвосты по самую репицу, чтобы вообще исключить хвостомахание в строю, но тут воспротивились и солдаты и кентаврицы, находившиеся с ними в содружестве независимого брака. Первые оттого, что им‑де не подыхать же от мух, комаров, слепней и оводов во время лесного кормления и при заготовке дров на зиму, а кентаврицы забунтовали потому, что им, мол, тошно будет постоянно видеть перед собою раккапи текус  (навозные дырки) своих мужей, для чего, то есть чтобы не видеть этого, им пришлось бы шить сожителям плащ‑попоны, закрытые сзади, что при обычной неряшливости кентавронов привело бы к неслыханной пачкотне одежды. Итак, хвосты остались необрезанными и махали как попало.

***

Кентаврион развернул строй и двинулся к реке, откуда, с шумом разбрызгивая волу, выбирались на берег шесть всадниц на мокрых лошадях. Косые меховые безрукавки у всадниц были схвачены на правом плече круглой застежкою, левая грудь бугрилась свободною, плечо обнажено – это были амазонки, воительницы и охотницы на львов.

Довольно часто они, преследуя дичь или возвращаясь с набега из страны диких лошадей, забирались в небольшую замкнутую долину кентавров, порой мимолетно воевали с ними, но чаще уходили восвояси, лишь издали понаблюдав за жизнью конеподобных чудищ.

На этот же раз амазонки были настроены воинственно – одну из их отряда захватили Гнэс и Мата, напав у костра, где она жарила кабана, ожидая содружниц с охоты. Теперь, чтобы выручить товарку, разъяренные содлатихи‑амазонки решили напасть на кентавров.

С громким криком одна за другой вынесясь из реки, всадницы поскакали вдоль фронта надвигающейся на них с пиками наперевес конноногой пехоты кентавров. Сухие высокие лошади воительниц неслись, вскинув головы на гибких, откинутых назад шеях, амазонки припадали к ним, сжимая могучими ляжками конские‑бока. На скаку они доставали луки и клали ка тетиву длинные стрелы.

Увидев полдюжины воинственных человеческих баб, четвероногая солдатня обрадованно загоготала и, взмахивая хвостами, превесело застучала по своим конским животам напруженными елдораями . Но их военачальник Пулу, сам поначалу также захваченный видом голоногих человеческих самок, несущихся на лошадях, спохватился вовремя и зычно скомандовал:

– Кентаврио‑он! Кончай елдораить ! Готовь луки к бою! Дротики в зубы!

Эта команда живо напомнила конеподобным солдатам, что их ожидает, заставив притихнуть, а многих и поежиться в предчувствии уже совсем скорой серемет лагай . Всякие чувства, кроме робости перед скорой смертью, опали в них Кентавры поспешно разинули широкие рты и, зажав зубами пики по средине древка, свободными руками принялись снаряжать к стрельбе луки.

Амазонки – бабы широкоплечие, рослые, с очень длинными руками, обнаженные левые груди у них выпущены на волю, а с правой стороны плоско, прикрыто полосой шкуры – там грудь выжжена для удобства стрельбы из лука. Луки имели они большие, из дикой яблони, и мощно стреляли своим особым способом: натягивая тетиву так, что рука с зажатым в ней оперенным концом стрелы оказывалась далеко за плечом. Целились, жмуря один глаз, круто выгибая грудь, повернув верхнюю часть тела над широкими бедрами в левую сторону, и спускали длинную, с железным наконечником стрелу свою с легким выкриком: «Хес‑с!».

Кентавры же с короткими руками не могли пользоваться большим луком и стреляли они от живота, держа оружие поперек тела, так что их куцые стрелы летели вдвое ближе, чем у амазонок. Пользуясь сим преимуществом, те вели бой на скаку, погоняя выученных лошадей шенкелями. Они носились перед выстроенным кентаврионом и с далекого расстояния доставали его своими смертоносными стрелами. Сходиться же врукопашную отважные солдатихи не решались: их смущала совершенно непостижимая для разумения вольных всадниц дисциплина пехотного строя, равномерная шагистика и несокрушимый вид атакующей фаланги, ощетиненной острым рядом пик с бронзовыми наконечниками.

Конноногие же пехотинцы видели явную опаску всадниц перед их сомкнутым строем и могли еще раз испытать в душе воинское самодовольство да непомерную гордость за командира Пуду, который все это ввел в кентаврской армии. И хотя стрелы кентавров жалким образом втыкались в землю далеко от крутившихся на конях амазонок» а стрелы воительниц выбивали одного за другим из марширующего строя, кентаврион живо смыкал ряды над убитыми, четко выполнял команды вождя, делая развороты налево, направо, – пер фронтом на отскакивавших голоногих солдатих.

Так продолжалось до тех пор, пока у амазонок не кончились стрелы в колчанах. На зеленом лугу валялось немало подстреленных кентавров, роя копытами землю в предсмертной агонии. Сойдясь в кучу, солдатихи с великим удивлением смотрели на мохнатых чудищ, которые опять развернулись к ним фронтом и, перебежками выровняв строй, С дружным топотом нога в ногу двинулись вперед.

Воительница Апраксида, командирша амазонок, с толстыми, как бревна, волосатыми ногами, грузная, с наползавшими на края меховых штанишек складками сала на брюхе, привстала на стременах и проревела в сторону поселка кентавров:

– Оливья! Мы не смогли отбить тебя! Умри и знай: когда‑нибудь отомстим за тебя, детка! Это сказала я, Апраксида!.. Апраксида‑а‑а!

Дважды выкрикнув под конец свое имя, суровая солдатиха нагнулась и, приподняв свою левую грудь, вытерла ею лицо, покрытое бранным потом и слезами. После этого она первою бросилась на коне в реку, отступая и уводя за собою отряд.

Узрев отступление врат, а значит, победу и конец упоительного боя, командир Пуду ощутил в душе злость неудовлетворенного азарта и, забыв обо всем, бросил кентаврион и помчался к реке тяжелым галопом Строй вмиг рассыпался, кентавроны взревели, засвистали в пальцы и, потрясая дротиками, тоже кинулись вскачь к реке. Самые резвые, обогнав военачальника, влетели по брюхо в воду и, торопливо наладив луки, открыли стрельбу по плывущим рядом со своими лошадьми амазонкам. Пуду вломился, грозно храпя и гневно пукая от ярости, в горлопанящую толпу солдат и в сердцах, размахивая кизиловой дубинкою, убил двух подвернувшихся под руку кентавронов. Остальные дружно прыснули от кого в сторону, разбрызгивая воду, и продолжали веселую беспорядочную стрельбу уже с оглядкою на командира.

Кентавры не знали мнительного страха и жалости при виде ближнего умирающего, и этим объясняется их равнодушие к павшим на поле боя соплеменникам, которые валялись еще несколько дней средь луга, задрав к небу копыта Мимо трупов бегали кентаврята на спокойно проходили взрослые, пока от мертвецов не завоняло. Лишь тогда раздутые, поклеванные вороньем туши павших кентавронов были сброшены в реку.

***

Пуду с беспомощным рычанием, исходившим из его широкой командирской глотки, смотрел вслед амазонкам, которые уже выбирались на противоположный берег. Лошади встряхивались, разбрызгивая воду, солдатихи вскакивали на них, ложась вначале животом на конскую спину, затем перебрасывая через мокрый круп ловкие могучие ноги. И лохматый, громадный военачальник издали впивался алчным взглядом в зад военачальницы Апраксиды, обтянутый меховыми штанишками из барсовой шкуры. Никак не ожидал Пуду, что бой закончится столь быстро и неинтересно – ни повоевать вдоволь не удалось, ни взять в плен толстозадых амазонок. Сморкаясь в кулак и вытирая сморчок о свой мухортый конский бок, смотрел он угрюмо на то, как удирают на резвых лошадях уже недоступные человеческие бабы.

Кентавроны в мокрых доспехах, с лоснящимися разномастными телами, вразнобой выкрикивая «ипари няло кокомла » и «мяфу‑мяфу », слова торжества и победы, выходили на берег. Они галдели, смеялись, перхая при этом с высунутым языком, шутливо перепукивались, встряхивались по‑собачьи, поднимая над головою луки и колчаны со стрелами, чтобы не забрызгать их водою.

Тут на глазах у всех кентаврон Гнэс пустил стрелу в спину зверолову Мате, и тот, в это время обсасывавший свежую рану на руке, задетой стрелой амазонок, взмахнул этой рукой, прогнулся назад в своем человеческом теле и, проскакав вперед шагов двадцать, рухнул на землю.

Стрела попала в человеческое сердце – у кентавров было по два сердца. Туловище человеческое успокоилось быстро, сникнув к земле, лошадиный же низ могучего зверолова упорно пытался подняться на ноги, иногда достигал этого и стоял, широко расставив копыта. Человеческий торс при этом свисал вниз головою, вытянув обмякшие руки. Но, вздрагивая от предсмертного напряжения, конские ноги долго не могли удерживать тело – вдруг резко подламывались в суставах, и все двуединое мертво‑живое обрушивалось наземь, мелькая в воздухе копытами, поднимая тучу пыли.

Кентавры чуть было притихли, глядя на свежую легкую смерть (серемет лагай ), но вскоре она вполне влилась во всеобщую картину, где по широкой приречной долине лежали и дрыгали ногами десятка три конченых солдат. И кентавроны следовали мимо, обходя их стороною, лишь изредка кто‑нибудь приостанавливался, чтобы снять с убитого долбленый панцирь, забрать его меч и лук со стрелами.

Возле вероломного Гнэса оказался военачальник Пуду, брат застреленного зверолова Маты, и мгновенно впал в ярость. Увидев перед собою топавшего с самодовольным видом убийцу брата, Пуду решил достать вероломца ударом дубины, но одновременно с этим он начал мочиться, широко расставив задние ноги, и никак не мог прервать ккапи , а за это время Мата успел уйти далеко вперед, и Пуду постепенно забыл о своем намерении. Довершив свое дело, командир тяжело заковылял вслед за своим воинством, с победой возвращавшимся в поселок.

А тут навстречу неслись во весь опор табунки кентаврят, которые шустро рассеивались по бранному полю, чтобы собирать разбросанные стрелы. Очень ценились амазонские зюттии , потому что у них были железные наконечники, которых не умели изготовлять кентаврские бронзовых дел мастера. Разномастные кентавронцы и совсем еще розовые кентаврята первым делом подскакивали к убитым и тормозили со всего ходу, откидываясь назад и скользя на выпрямленных ногах. Схватить вперед других торчащую в теле погибшего стрелу значило почти что завладеть ею, но не всякому кентавренку было под силу выдернуть всаженную в кость амазонскую боевую стрелу. И если малыш не мог справиться с делом, то начинал верещать:«Меролимо! Сунгмо! » Что означало меняю на жвачку‑сунгмо . И тогда кто‑нибудь из более старших менялся с ним, отдавая за трофейную стрелу жвачку из дикого пчелиного воска, выплевывая ее изо рта в подставленную ладонь кентавренка.

Темно‑гнедой кентаврон с торчащей под горлом стрелою лежат в траве, и его лошадиное тело со вздутым брюхом, валявшееся на боку, изредка поводило ногами в последних конвульсиях Подскакавший к нему кентавронец, которого звали Мулу, с молодой черной шерсткой на боках, с ходу ухватил и дернул стрелу но она не поддалась. И тут пробужденное болью конское тело кентавра начале судорожно биться, взбрыкивать задними ногами, крутить хвостом, отчего концевая оперенная часть стрелы вырвалась из руки Мулу и стала неуловим крутиться в воздухе.

Поблизости оказался кентавронец Хелеле, сын погибающего, такой же темно‑гнедой, как и отец. Он увидел старание Мулу добыть стрелу и вмиг возмутился. Лук и меч убитого отца он уже забрал, а на стрелу как‑то не обратил внимания, и теперь этот Мулу, хардон лемге , хотел забрать чужую добычу! На мысках копыт тихонько иноходью подкравшись сзади, Хелеле пропорол отцовским мечом бок вороному, разворотил брюхо от ляжки до самого ребра, так что большая гроздь лиловых кишок вмиг вывалилась из кровавого разреза и закачалась над землею. Испуская пронзительные вопли, Мулу кинулся в сторону поселка, но не смог далеко отбежать и вскоре лег на траву шагах в тридцати от гнедого отца Хелеле.

А этот юнец сам взялся за дело и, упершись передними копытами в грудь родителю, чтобы тот не дрыгался, выдернул стрелу, бросил в колчан и тоже направился к поселку. Он протопал рысью мимо поверженного Мулу, который с земли, чуть приподняв голову, с укором посмотрел на своего приятеля – еще утром они вместе бегали на водопой к реке. Но Хелеле преспокойно обошел вороного, на боку которого громоздились вспученные кишки, и поскакал дальше, сильно встревоженный тем, что внезапно все взрослые кентавроны сорвались с места и понеслись галопом в направлении поселка. Вслед за ними устремились и кентаврята, собиравшие стрелы.

Это могло означать, что какая‑то неведомая опасность надвигается на речную долину, где среди валявшихся трупов уже никого, кроме него, не осталось. И Хелеле завопил от страха, покрепче прижал к груди отцовский колчан с луком и стрелами, пустил струю ккапи  и во весь опор помчатся вслед за другими.

А всеобщий внезапный рывок кентавров к поселку начался из‑за охотника Гнэса, который, избавившись от своего лохматого соперника, решил первым добраться до пленной человеческой самки. Но об этом же после боя с амазонками начали подумывать и многие другие распаленные кентавроны; и как только Гнэс рванулся вперед, так с дюжину солдат сразу же устремились вслед за ним. Все остальные, ничего не знавшие о пленнице или позабывшие о ней, кинулись вскачь вследствие внезапной паники. И сзади всей лавы несущегося галопом кентавриона грохотал тяжелыми сбитыми копытами военачальник Пуду, выглядевший вдвое больше обычного кентаврского воина.

Стадная паника была свойственна племени кентавров, и это приводило к трагическим последствиям. Так, лет за сто до последних событии народ беспечных конелюдей насчитывал несколько тысяч голов и в один день вдруг сократился до одной тысячи. Причиною послужило то, что в древнем кентаврском поселении наверху, в горной долине, где раньше проходила вольготная жизнь томсло‑танопо  (как они себя называли), появился некий сумасшедший по имени Граком. Никто из кентавров до этого не знал, что значит сойти с ума, никому и в голову не приходило опасаться сивого Гракома, когда он вдруг принялся грызть и съедать свой собственный хвост. Но однажды сивый начал биться головою о стену, прошиб насквозь глинобитный тын своего двора, выскочил на площадь и с диким визгом стал носиться по кругу. К Гракому вмиг пристроился какой‑то вороной бронзоковач с прожженной попоной, усатый и толстый. Затем еще кто‑то примкнул – и вот посреди широкой площади закрутилась жуткая карусель из обезумевших от невнятного страха, дико орущих кентавров. Граком наконец помчался вон из поселка, за ним последовали остальные – и вот по дорогам, соединяющим кентаврские деревни, понеслась бесконечно длинная, грохочущая тысячами копыт лава взбесившихся конелюдей. Невдолгих все население страны кентавров мчалось вслед за сивым предводителем, обуянное единым безумием. Затем долго падала со скалы в пропасть живая струя из кувыркаюшихся к воздухе кентавров. И уже давно первый из них, сивый Граком, упокоенно лежат внизу на камнях, разбившись в лепешку, а сверху все еще падали темные, дрыгавшие ногами тела. С той поры уже кентавры не стали жить наверху, а спустились звериным ущельем в долину и поселились возле широкой, спокойной реки.

***

Зверолову Гнэсу не удалось первым доскакать до поселка, нашлись ноги порезвее. Но когда трое, далеко опередившие кентаврион, выскочили на площадь и подскакали к земляной тюрьме, где обычно держали пойманных страусов‑мереке , то увидели, что яма пуста. На краю же площади старый бездельник Пассий и с ним еще один, старичок Хикло, давно уже не ходивший на войну, прикрутили к дереву пленницу и текусме  ее гинди бельберей калкарай ! Вернее, это делал желтолицый Хикло, а толстый Пассий топтался рядом, с завистливым видом наблюдая за действиями приятеля.

– Хар‑р‑дон лемге ! – выругался один из прискакавших кентавронов, раздосадованный тем, что гнусные старики опередили. – Калкарай малмарай !

Услышав грозный крик, старики оглянулись оба разом и обмерли со страху. Затем подхватили попоны за концы и резво махнули прочь, мотая елдораями . Кто‑то из солдат оглушительно свистнул, и старики попытались пуститься вскачь, но Пассий с огрузлым брюхом, достававшим почти до земли, споткнулся о камень и, валясь с ног, снес кусок глиняной стены, мимо которой пробегал. Хикло же успел завернуть за угол и скрылся в проулке.

Один из тройки прибывших кинулся было их преследовать, размахивая дротиком, направленным тупым концом вперед, но, спохватившись, не доскакал десятка шагов до Пассия, который вяло копошился среди обломков стены, – резко осев на задницу, солдат затормозил и развернулся назад.

Возле столба уже шла драка – и с такими тяжкими взаимными ударами, что оба дерущихся попеременно глухо охали, получив плюху в скулу или пинок копытом в брюхо. Коротко пережидали, кружась друг возле друга, готовясь сделать новый выпад или, наоборот, отразить таковой. Воспользовавшись их боевым ослеплением, третий хитрый кентаврон живо задрал попону и, привстав на задние ноги, беспрепятственно чиндо бельберей лемге  в текус  привязанной амазонки. Но только было он двинул своим каурым крупом, как из узкого переулка с громовым топотом вымахнула на площадь тесная толпа отставшего кентавриона.

Оный был на некоторое время задержан давкою в воротах стены, окружавшей поселок, где из‑за сшибки в тесноте образовалась плотная затычка из живых тел. В эту орущую затычку сзади ударил грудью слоноподобный Пуду и сразу задавил насмерть пятерых кентавров. Вожак с хриплым рычанием стал пробиваться к воротам, подминая под себя тех, что застряли на его пути; проникнув в самую тесноту, командир принялся могучими руками раздергивать затор и поотрывал многим головы и руки. Наконец он проскочил сквозь живую пробку в поселок, после чего она сама распалась, и вновь кентаврион хлынул вперед, опережая своего вождя. Напрасно он крушил направо и налево своей грозной кизиловой балдой – солдаты шустро обегали его с двух сторон и мчались дальше по улице.

И вот они, вылетев из узкой горловины проулка, набежали, закружились возле дерева с привязанной к нему амазонкой. Двух дерущихся около нее отшвырнули на самый край площади, а наяривавшего с оглядкою каурого грубо сдернули с места, и он покатился по земле, собирая пыль на свой влажный елдорай . В тот же миг попытался пристроиться к привязанной пленнице охотник Гнэс, но его живо снесли с копыт долой. И забурлил бешеный водоворот на площади – кентавры дрались и кусали, уже не разбирая, кто кого. Ржали, как дикие кони, вскидывались на дыбы, таскали друг друга за волосы, крушили ребра, лягались задними ногами.

И все же Гнэс с окровавленным ртом подполз к дереву, распутал веревки и, подхватив пленницу, под общий шумок потащил ее в сторону. Но его заметили, и некто белый в серых яблоках, с длинным конским телом, со всего наскока выхватил у зверолова его добычу и поволок за собою. Только не удалось ему ускакать далеко: сразу с двух сторон с криком «хардон » налетели на него здоровенные битюги, один лысый, савраска по масти, другой широкоплечий, без шеи, бородатый, – они мгновенно ухватили амазонку за ноги и вырвали у белого. При этом бородатый воин, нагибаясь, звучно стукнул лбом по лысой голове саврасого кентаврона, как булыжником по булыжнику, и лысый пошатнулся, его повело в сторону, однако захваченной женской ноги он не выпустил. Приостановившись в замутнении, он невольно задержал устремленный бег бородатого – и кентавры чуть не разорвали свою добычу пополам.

Но их окружили, растащили по сторонам, а растерзанное дранье выхватили другие и поволокли по земле в сторону, грызясь на ходу, с визгом лягая друг друга, вскидываясь на дыбы, и, сцепившись в объятиях, обрушивались наземь. На минуту обозначились среди толкотни громадные плечи и лохматая голова военачальника – он что‑то пытался там ухватить, но более мелкие и резвые, чем он, подхватили окровавленную тушу человеческой самки и стремглав унеслись через боковой проулок.

Вся возбужденная толпа конелюдей с гиком ускакала с площади, только валялись там и сям несколько изувеченных в сутолоке борьбы кентавров. Сидел на заду, словно собака, передними ногами упираясь в землю, ошеломленный лысый савраска с окровавленным носом, с багровой шишкой на лбу. Угрюмо понурившись, шагал в сторону своего дома кентавроводец Пуду, тер кулаком глаза и, ощеривая лошадиные зубы, утомленно зевал на ходу.

А разыгравшиеся вояки проскакали через всю деревню и снова выскочили на простор речной долины. Там они уже разделились на несколько независимых кучек, каждая старалась удержать у себя окровавленную тушу, на скаку перебрасывая ее друг другу.

Понаблюдать за их игрою высыпала из поселка пестрая веселая толпа – быстроногие кентаврята и молодые кентаврицы в цветных вязаных подхвостниках. Сзади ковыляли несколько стариков и старух, зябко кутаясь в длиннополые теплые попоны. И только молодые кентавронцы, увлеченные совсем иной забавой, ушли в другую сторону к роще, ведя на веревке упиравшуюся кобылу‑пленницу.

А на приречном лугу до самого вечера шла неугомонная игра, и уже затемно возвращались в поселок взмыленные, еле волочащие ноги кентавроны, сопровождаемые кентаврицами, которые делали им насмешливые жесты и при этом поднимали хвосты, тем самым намекая, что вряд ли теперь мужики хоть на что‑нибудь годятся.

То, что было когда‑то амазонкой, осталось валяться у самой реки, брошенное в траву, и это истерзанное нечто ничем больше не напоминало человеческое тело. Над затянутой в сумеречный лиловый туман долиною зеленело небо, первая звездочка еще не мелькнула на нем. И тихо покоились под этим ярким небом вечера мертвые тела кентавров, разбросанные по недавнему полю брани.

Но вот показалась бредущая вдоль воды понурая тень – невнятное пятно темноты, ковыляющее на тонких ногах, низко свесив голову. И это был не кентавр, восставший из смерти в предночный час, – это была почти до смерти замученная лошадь погибшей амазонки. Избитая палками, с обнаженными у холки ребрами, изнасилованная доброй сотней юных кентавронцев, кобыла еле смогла подняться на ноги и, выйдя из рощицы, где ее бросили, полагая, что она сдохнет, с трудом добрела до реки.

Попив воды, она ощутила приток сил и, словно подчинившись какому‑то зову, тихонько пошла вдоль берега. Вскоре кобыла набрела на тело хозяйки, сразу узнала ее, хотя у той ни головы, ни рук не было и ничем не напоминала эта окровавленная туша амазонскую воительницу. Долго стояла лошадь, нюхая останки своей подруги и всадницы, затем молча принялась рыть землю.

Она рыла передним копытом, отбрасывая песок назад; повернулась в другую сторону и так же мощно копытила, расширяя яму. Долго она трудилась, постепенно зарываясь в землю с головою, выбрасывая песок резким гребком под брюхом… И когда показалась достаточной глубина вырытой могилы, она подошла к кровавому ошметку, ухватила его за ремешок сандалии и осторожно стащила в яму. Зарыв хозяйку, лошадь глухо прогудела утробою, посмотрела напоследок в сторону поселка кентавров и побрела прочь. Подойдя к тому месту, где днем переправлялись амазонки, кобыла бесшумно вошла в воду и поплыла через реку. Перебравшись на другой берег, она уже безбоязненно шумно отряхнулась и направилась в степную темноту.

2

Торговец несколько лет тому назад уже побывал в поселке, но если прошлый раз кентавры выпрашивали у него пуговицы, теперь никто даже внимания не обратил на самые превосходные изделия чужедальних мастеров. А кентаврицам было почему‑то смешно, когда купец вынимал из коробки и протягивал им пуговицы. Глубоко засунув в рот большой палец, другою рукой теребя себя за грудь, лохматая женокобылица при этом пучила на сторону глаза и едва сдерживалась, чтобы не расхохотаться.

Вначале торговец даже подумал, что он попал в другое племя, но при виде знакомых кентавров, таких, как зверолов Гнэс и старикан Пассий, он убеждался, что племя прежнее. Только нет у причудливых конелюдей должной памяти, счел купец, словно у человеческих младенцев. Никто в этом поселке не помнил, что и кому задолжал, но никто и о возвращении себе долгов не поминал. И остался купец со своим коробом, полным гремящих пуговиц, а корней кимпу  никто и не думал ему приносить, как обещали в прошлый раз многие, одолжаясь пуговицами. И не понять было человеку, почему столь ценимые тогда кентаврами пуговицы теперь даже простого любопытства у них не вызывали. Он же ничего другого с собою не привез, и теперь нечего ему было предложить за корни кимпу  и, главное, за черную смолу янто , пахнущую овечьим навозом. К тому же не время было сейчас копать корни, и за смолою охотники пойдут в горы не скоро. Смолу собирали осенью, лазая по скалам, и это в прошлый раз делали для него звероловы Гнэс и Мата. И вот, оказывается, Мату стрела укусила (как обычно говорили кентавры: стрела укусила, меч укусил, и его постигла серемет лагай , то есть Быстрая смерть.

Купец не смог уговорить Гнэса пойти за смолою раньше осени или хотя бы просто на охоту в горы, чтобы завалить себе на мясо горного козла. Кентавры не ели мяса, они питались лесной растительной пищей, домашними корнеплодами‑лачачой, и торговцу приходилось здесь почти что голодать. А в эти дни как раз созрела на полях лачача , и для всех елдорайцев  поселка началась совсем иная охота. Весь поселок вылез за стены, одни чтобы подкрадываться к полям и воровать земляные плоды, а другие – караулить и не давать этого делать.

Обычно кентавры на еду выкапывали коренья и луковицы, собирали грибы и ягоды веруську , рвали и ели с кустов молодые побеги. И только самки кентаврские умели выращивать одно: сочную кормовую лачачу , семена которой хозяйки бросали в скважины‑текус , проткнутые в земле заостренной палочкой. Это делалось ночью, самки разбредались в темноте поодиночке и совершали посадку в тайном месте. Ели лачачу  в сочном виде, для привлекательности помыв в воде и развалив бронзовым секачом на большие куски.

Купец же не мог обходиться одним сыроедением, как племя кентавров, использовавшее огонь только для зимнего обогрева жилищ и бронзового кузнечества. А теперь, летом, чтобы сварить себе горсть диких бобов, торговцу приходилось разжигать очаг в какой‑нибудь хижине, вызывая недовольное ворчание хозяев, которых беспокоил дым, – топились дома у кентавров по‑черному. Он стал готовить еду на дворе, собирая щепки по проулкам.

Но вот у него стащили походный медный котелок. Кентавренок Ресятирикопаличек унес посудину, пока хозяин спал, и, выйдя на улицу, тотчас натянул котелок на голову. Тут подкрался сзади кентавронец Афоня и, размахнувшись, пристукнул сверху и плотно насадил посуду на череп Ресятирикопаличеку. Тот глухо взвыл от боли и помчался вслепую, натыкаясь на заборы и стены. Кто‑то подвел беднягу к воротам и выпустил на простор – кентавренок помчался по лугу, отчаянно крутя пушистым хвостиком и пытаясь на бегу стащить, с головы удушающую каску. Ресятирикопаличек упал в реку с берега и утонул вместе с котелком, а вся деревня, высыпав за глиняную ограду, с громовым хохотом следила до самого конца за его нелепыми прыжками и слепыми метаниями.

Лишившись единственной посудины, торговец мог теперь есть только жареное на угольях мясо ящериц и сусликов, которых ловили и приносили ему кентаврята. Охотник же Гнэс в эти дни совсем не ходил на охоту: за имевшиеся у него в запасе шкуры лисиц и муфлонов кентаврицы готовы были давать ему не только калкарай чиндо ленге , но и пожрать лачачи  сколько хочешь… И Гнэс блаженствовал, объедаясь сладкими корнеплодами, а торговец слонялся голодный, кое‑как питаясь испеченными на палочках кусочками лачачи. Однако и эту малопригодную для него еду приходилось добывать с трудом – никто ему плодов задаром не давал, воровать же он боялся – бдительные хозяйки полей могли и зашибить насмерть. И приходилось ему зарабатывать еду пением и пляской, до коих кентаврицы были большими охотницами.

Никому не нужные, обманувшие его надежды пуговицы он решил раздать детворе, но и малолетние кентаврята с полным безразличием отворачивались от них. И только беспредельный голодарь Фулю единственный брал протянутые. ему горсти черепаховых пуговиц, тут же высыпал их в рот и не жуя проглатывал. Теперь, тоскливыми глазами посмотрев на купца словно бы в ожидании добавки, юный голодарь икнул и отправился дальше в поисках пищи.

А вскоре он уже забавлялся тем, что влезал на кучу хвороста и прыгал оттуда, чтобы, когда он приземлялся на все четыре, слышать вместе с еканьем селезенки и стук костяных пуговиц. Подобный звук занимал не только Фулю; вскоре около него собралась кучка таких же любопытных юнцов, и Фулю вновь и вновь залезал на хворост и прыгал, а завороженно‑восторженная толпа стояла вокруг и слушала, как брякают в его утробе костяные пуговицы.

Тогда и другие кентаврята прибежали к торговцу, прося у него пуговицы, чтобы глотать их и, подскакивая на месте, прислушиваться, как звучат они в животе. Купец щедрой рукою раздал все запасы из своей коробки, и вскоре штук пятнадцать кентаврят прыжками неслись по деревне, словно стадо бесноватых. А следом ходили многочисленные зрители, юнцы и взрослые, громкими криками и хохотом выражая свой восторг.

Но веселие это кончилось тем, что вскоре все кентаврята, проглотившие пуговицы, умерли в страшных корчах, и лишь обжора Фулю отделался благополучно, сумев извергнуть из себя разом девяносто пуговиц. При этом он весь покрылся потом и мелко дрожал.

Освободив коробку от пуговиц, торговец стал настойчивее приставать к знакомым кентаврам, чтобы они пошли в горы за смолой янто . Одна эта шкатулка лечебной смолы, если бы ее удалось набрать, принесла бы ему столько же золота. Исцеляющее от множества тяжелых недугов, средство это шло среди людей именно на вес золота. То же и с корнями кимпу  – они стоили еще дороже, ибо, кроме лечебных свойств, обладали чудодейственной способностью пробуждать и мертвого к стремлению чиндо текусме  и, самое главное, наращивать и наращивать бельберей елдорай , который начинал как бы даже звенеть от собственного перенапряжения. И эта дивная редкость водилась в лесах Кентаврии, и осенью конечеловеки могли выкапывать и жрать корешки сколько угодно, увеличивая главную мужскую силу, хотя им‑то все подобное было вовсе ни к чему!

В эти дни поселок был почти пустым, оставалось в нем лишь немного дряхлых стариков да младенцев со старыми бабушками. И уныло бродили пустыми улицами прирученные страусы‑мереке , выковыривая из щелей проросшую в глиняных стенах молодую травку. Старцы собирались возле источника на краю площади, лежали на траве и дремали, привычно думая о самом дорогом для всех кентавров – о серемет лагай . Торговец иногда сиживал среди них и, тоскливо ковыряя пальцем в носу, слушал стариковские разговоры – все о том же, о легкой Быстрой смерти, даруемой некоторым счастливым кентаврам благосклонной к ним судьбою.

Торговец хорошо обучился кентаврскому языку, мог лопотать не хуже любого из них, но по‑человечески он мог поговорить только с двумя кентаврами: военачальником Пуду и старым Пассием, которые когда‑то были захвачены в плен и долго прожили среди греков. Вот и мог бы купец развлечься беседою с ними, коротая томительные дни, ожидания осени, но Пуду в мирное время обычно ходил в одиночестве по берегу, заложив за спину руки, и думал о воинских уставах, а Пассий засыпал на третьем же слове, склонив огромную лысую голову и пуская шипучие ветры. И от тоски одиночества древнему греку часто приходилось разговаривать самому с собой.

А вокруг поселка было шумно от женского гомона, яркие попоны и подхвостники пестрели повсюду. Сытые кентаврицы стояли или возлежали посреди своих полей, недавно еще тайных, и множество крупных черных птиц прыгало подле развороченных ямок, откуда уже были вынуты крупные глыбы лачачи .

Все кусты, растущие вокруг этих полей, шевелились словно живые: за каждым из них прятался какой‑нибудь охочий кентавр, выслеживающий из своей засады хозяйку поля. Он ждал, когда она задремлет, навалясь сытым животом на кучу собранных корнеплодов. И когда это происходило, елдораец  высовывался из‑за куста и, замерев неподвижно, еще какое‑то время следил за хозяйкой, сомневаясь, уснула она на самом деле или только притворяется. Не уверившись, что все надежно, он на полусогнутых, растопырив руки и приподняв плечи, султаном воздев хвост, крадущейся иноходью подступал к наваленному лачачовому  холмику, на вершине которого возлежала, уткнувшись лицом в подложенные руки, похрапывающая кентаврица…

По всей кентаврийской долине в эту пору зрелого лета шла однообразная брачная игра. Когда созревала лачача , каждая хозяйка уютно вычищала поле от сорной травы, оставляя одни лишь торчащие из земли круглые плоды. И начиная с края, кентаврица принималась вытягивать их и сносить к середине поля, складывая в кучу. Собрав урожай, хозяйка тут же принималась поедать его, возлежа рядом с лачачовым  холмиком в позе отдыхающей лошади и сидящей женщины. Эта женщина чистила ножом мажущую соком лачачу  и, нарезая ее крупными кусками, насыщала лежащую лошадь.

Тогда и начинали шевелиться кусты возле полей, и за кустом прятался кентавр, жадно принюхивавшийся к тому, как пахнет любимое лакомство, а также и сама кентаврица в эту пору. На задремавшую хозяйку он налетал сзади и всегда удачно попадал куда надо, а она, лежащая в удобной позе, сначала даже не оглядывалась, хотя уже не спала, и ни в чем ему не противилась. И лишь потом, глубоко удовлетворенная, бросала первый взгляд на него, желая узнать, кто таков сей внезапный ее жених. Если он продолжал ей нравиться, она бывала нежна к нему и позволяла мужику нажраться плодов до отвала, пока у него глаза на лоб не полезут. А если жених был ей почему‑либо не по нраву, она разрешала ему слегка угоститься начищенными лачачинами  – и внезапно давала здоровенного пинка в зад и выпихивала вон с поля.

При любой попытке какого‑нибудь наглого елдорайщика  воспротивиться или к тому же ухватить и унести охапку чужого добра женокобылица быстро поворачивалась к нему задом и молотила его по бокам тяжелыми твердокаменными копытами. С тем и провожала гостя хозяйка, вскидывая при каждом взбрыке подхвостник выше головы. И уже на краю поля, глядя вслед удирающему галопом жениху, она успокаивалась, поправляла подхвостник, отклоняясь всем своим женским корпусом назад, заодно расправляла на себе задранную попону.

Если же в кентавре жеребец оказывался слишком дик и необуздан, то кентаврица звала на помощь, и на ее вопли сбегались молодые девушки, бродившие по лугам с венками на головах. Сии молодицы еще не сажали лачачи , игр с жеребячьими кентаврами не затевали, и взрослые кентаврицы опекали их, подкармливали лачачой , учили, как отражать внезапное нападение елдорайца  с тыла, нещадно колотя его по зубам задними копытами. И вот пять или шесть гибких красоток, прилетевших на зов матроны, гнали с поля мохнатого битюга, атакуя его задом наперед и вскидывая свои стройные бабки выше спины.

Все это видел пришлый торговец, бродя полями в поисках заработка. И если хозяйка поля бывала настроена добродушно после недавнего свидания с каким‑нибудь гостем, то позволяла человеку зайти на поле и немного попеть и поплясать перед нею. Ублаготворение вздыхая и лениво поигрывая приподнятыми на ладонях грудями, она смотрела, как иноземец танцует под свое пение и хлопанье в ладони. Потом она вознаграждала его корнеплодом и недолго разговаривала с ним по‑кентаврски, забавляясь тем, как смешно он произносит слова.

– Что будешь делать, – спрашивал торговец, – если придет начальник Пуду и сожрет всю твою лачачу ?

– Где Пуду? – оживлялась кентаврская баба и оглядывала ближайшие кусты. – Если ты увидишь его, то скажи ему, пусть приходит ко мне.

– Значит, все вы одинаковы, – бормотал тоскливый иноземец. – Всем вам одно только подавай, да побольше.

Женокобылица молча взирала на него, щуря раскосые глаза, и он, видя в них немой вопрос, давал объяснения:

– Ну да, этого самого: бельберийским лемге  тебе в текус .

Но тут четвероногая хвостатая женщина закрывала глаза и, обронив на грудь голову, сцепив на животе руки, погружалась в неодолимую дрему.

А иноземец бормотал, уставясь пустыми глазами в ее лохматую макушку:

– Какими тяжкими путями я добирался до вашей проклятой страны! Но это во второй раз. В первый же раз мне пришлось сделать всего два шага, чтобы оказаться у вас. Передо мною раскрылась завеса мира!.. Это случилось, когда я шел с караваном по финикийской каменной пустыне. От каравана я отстал, но зато оказался почему‑то в вашей Кентаврии, и карманы мои были полны пуговицами.