Сломанная Связь

Превью для тех, кто не читал первый том цикла «Изгои Интермундуса» (или читал, но так давно, что все позабыл).

Главные герои, Дея Примус Лунарис и Теон Секундус Солярис, родом из Интермундуса, волей злого рока попали в наш мир.

*Краткая справка*

Интермундус или Межмирье – мир, находящийся между разрушенным миром Абсолютус Магус и миром людей. В нем живут венефикусы, полумаги, обладающие способностями к натуралия магицэ и умеющие управлять семью элементами – Силой Луны, Мощью Солнца, Энергией Природы, Водой, Воздухом, Огнем и Камнем. У них есть одна особенность: в период с 192 по 252 луну наступает момент, когда кровь двух венефикусов начинает пульсировать в одном ритме, и тогда образуется Связь (Septimus Sensu) – мостик между двумя родственными душами. Тогда два сознания соединяются, мысли и чувства становятся общими, при этом каждый сохраняет свое «Я». Происходит это в Знаменную Ночь перед Донумом (особым днем, приравнивающимся ко Дню Рождения): избранные Истоком сняться друг другу, и тогда Септимус Сенсу, древнее заклятье Регема, соединяет их сердца, усиливая магические способности обоих. На следующий день обычно проводится обряд Винкулум, подтверждающий узы перед двумя кланами. Любые романтические отношения с противоположным полом до образования Связи находятся под запретом.
     

!!ОСТОРОЖНО СПОЙЛЕРЫ К ПЕРВОМУ ТОМУ!!

Читать (бесплатно) первый том

Теон и Дея полюбили друг друга вопреки запрету. И все же в самый последний Донум (когда было еще возможно образование Связи именно между ними двумя), они увидели друг друга во сне. При первой личной встрече должна была окрепнуть, едва образовавшаяся Septimus Sensu, но из-за козней дяди Деи, Изокрейтса (который подменил Теона в воспоминаниях Деи на конюха Леофвайна), девушка решила, что случилось худшее – ее разлучила с любимым древняя магия, и теперь она должна была связать свою жизнь с тем, кого видела всего раз (и то во сне). Она выпила яд, чем пробудила древнее проклятье, пробудившее Тени Истока. Два главенствующих рода Интермундуса, находящихся под покровительством Солнца и Луны, пали. А Теона и Дею выбросило в наш мир.

Они скитались по Земле с начала 18 века, не старея и не разлучаясь (в случае Теона разлука причинила бы ему невыразимую боль). Любая попытка сблизится и перейти край дружеских отношений заканчивалась плачевно – девушка постепенно все забывала, даже моменты близости, что случались между ними на протяжении почти 300 лет. В начале Теон не сдавался, а потом… Потом решил, что и ему тоже лучше все забыть. Однажды, он приготовил настой, который выборочно стирает воспоминания, и выпил…

Все изменилось, когда в 2020-х Дея нашла парня, похожего на Леофвайна. Ей так отчаянно захотелось проверить, он ли это, что она даже поступила в ту же школу (с поддельными документами, естественно). А Теону не осталось ничего другого, кроме как последовать за ней.

Постепенно Дея начала сомневаться в собственных воспоминаниях. К этому времени их обоих нашел посланник Изокрейтса, прибывший в наш мир, чтобы отыскать изгнанников – новоиспеченный (медленно стареющий) король убедил другие кланы, что именно смерть Деи от рук Теона возродит погибших из кланов Лунарис и Солярис. Но на самом деле, им двигала другая цель – он хотел воскресить Чумного Мага из первой эпохи венефикусов. По легенде тот мог исполнить любое желание.

В попытках остановить Изокрейтса, Дея получила смертельную рану в живот, и Теон с помощью заклинания поделился с ней своей жизненной энергией, а сам рассыпался в воздухе золотой пылью.

*выдержки из последних глав «Изгои Интермундуса»*

***

– Мы с Эмрисом не единственные, кто еще жив и помнит эпоху правления Велиуса. Многие из них – венефикусы, жившие на границе Леса Тенебрис вблизи Селенийского Замка. Может, среди них и твоя Связанная. Что тогда?

– Это не имеет значения, – снова разворачиваюсь лицом к двери, и тут она непостижимым образом исчезает.

– Есть один способ узнать, жива ли еще твоя настоящая винна или нет, – продолжает Изокрейтс, вставая.

– Какой? – спрашиваю без особо интереса. Хотя в душе что-то дергается.

– Я могу на время разрушить вашу фальшивую Связь, и тогда мы будем точно знать, есть ли у твоей драгоценной принцессы соперница.

– А если нет…? – подталкиваю его к ответу.

– Я отпущу вас, – Изокрейтс переводит взгляд на стену и возвращает дверь на место.

– И зачем был нужен весь этот крестовый поход? – путаница в голове никуда не уходит, но его обещание все же немного остудило мой пыл.

– Я смотрю, ты, и понятия не имеешь, что за сила сокрыта в Septimus Sensu, – теперь его улыбка чуточку мрачновата. – Она способна не только уничтожить род, но и стереть с лица земли весь город. Поэтому, если твоя Связанная жива, мы должны найти, чтобы предотвратить очередную катастрофу. Кто знает, когда настоящая Связь в ней пробудится, и что случится тогда.

– Не труби тревогу, если врага не видно, – кидаю я. – Мы еще не знаем, есть ли она вообще.

– Так ты согласен? – спрашивает Изокрейтс, и его глаза начинают светиться от нетерпения.

Странно, неужели, он так яро печется о своей племяннице? Ах, да, ведь если моя настоящая винна существует, пробудившись, она может нанести вред его королевству, и новому королю Интермундуса нечем будет управлять.

Киваю в знак согласия, и добавляю:

– Только с условием, что ты отпустишь Дею и моих друзей.

– Хорошо, – обещает он. – А теперь закрой глаза.

В мгновение ока проваливаюсь в пустоту, стоит холодным пальцам коснуться моего лба...
***

– Осторожнее, – советует Теон. – Будет бессмысленно, если ты свернешь себе шею до церемонии Очищения.

– Церемонии? – переспрашиваю, пытаясь сосредоточиться на его лице, которое расплывается перед глазами. – Тебе о ней что-то известно?

– Да, – кивает Теон: ядовитая усмешка разрезает лицо. – И, как я понимаю, ты имеешь о ней неправильное представление.

– Я не знаю, что тебе сказал Изокрейтс, но ему нужна моя смерть, чтобы заполучить силу, – встаю на ноги и дрожащей рукой тянусь к Теону сквозь решетку: мне хочется с помощью прикосновения узнать, что он чувствует. – Послушай, я…

– Как низко, – спокойно отвечает Теон, отойдя на шаг назад, чтобы я не смогла дотянуться до него. – Ты обвиняешь других, но виновата ты сама. Твоя самовлюбленность стоила жизни дорогих мне людей. Из-за тебя мне пришлось 300 лет скитаться в мире людей, прислуживать им, чтобы прокормить себя и… тебя.

Губы Теона передергивает от отвращения, а от его презрительного взгляда мои колени начинают дрожать, и я опускаюсь обратно на холодный каменный пол.

– Да, я виновата, – признаюсь я. – Но и мой дядя приложил к этому руку!

– Хватит! – кричит Теон: а я невольно зажмуриваюсь от страха. – Сегодня ты за все ответишь. Только твоя смерть поможет вернуть все на свои места.

Развернувшись на каблуках, Теон идет прочь. С каждым его шагом мое сердце сжимается все больнее и больнее, но я не могу найти в себе силы окликнуть его.

– Прости меня, – одними губами шепчу я.

На мгновение показалось, что шаги затихли, и он остановился, но нет: через секунду стена, закрывающая вход в подземелье, встает на место. 
***

– Мне наскучило играть с тобой, мальчик, – холодно произносит Изокрейтс. – Самое время решить, на чьей ты стороне.

Но как такое возможно? Разве Зал Публичного Суда не защищен от магии, так же как и темницы? Нет, если бы это было так, Изокрейтс не смог бы развеять Тени.

– Теон, нет! – Дея кусает, зажавшего ей рот стражника.

– На стороне убийцы своей семьи, – продолжает король, наблюдая направление моего взгляда. – Или же того, что собирается вернуть тех, кого поразило проклятье. Одна жизнь не стоит жизни двух родов.

– Ты не собираешься никого возвращать, – напоминаю ему я, стирая кровь с лица рукавом камзола. – Ты хочешь освободить душу Чумного Магуса, истребителя венефикусов!

– Нет, – возражает он. – Не его душу, а его силу.

– Это ничего не меняет, – упорствую я.

– Не скажи, – отрицательно мотает головой бывший посол. – Получив силу, я смогу освободить твою семью из заточения Истока.

– Да, – ухмыляюсь я, – а слоны научаться летать.

– Не веришь? – Изокрейтс отошел на шаг, давая мне возможность подняться. – Но сила, которой в свое время обладали Абсалютус Магус, не сравнится с силой полумагов-венефикусов. Их возможности были безграничны! И ты думаешь, что после обретения этой силы, я не смогу пробудить ото сна пару-тройку душ, заключенных в Истоке?

***

– Вам не сбежать, – изрекает король Интермундуса, – судьба у вас такая.

Его фальшивый вздох сожаления сменяется зловещим смехом. Он явно ощутил привкус победы. И правда, продолжать это сражение бесполезно. Это игра в одни ворота: я хочу победить, чтобы избежать паршивой участи, а мой противник находит это весьма забавным. Меня начинает буквально трясти от злости. Никто не смеет указывать мне, никто!

– Судьба, говоришь? – охрипшим от напряжения и гнева голосом переспрашиваю я. – Я выгрызу глотку любому, кто будет указывать мне на мою судьбу.

***

– Где она? – повторяет король, повторно впечатав меня в стену.

– Кто? – отвечаю я слабым голосом, лицо Изокрейтса так и расплывается перед глазами.

– Не кто, а что, – с нажимом поправляет он. – Книга Истока.

– У меня… ее нет, – выдавливаю из себя, почти теряя сознание.

– Лжешь, – не верит мне Изокрейтс. – Заклинание, что ты только что применил, определенно было оттуда.

– Нет, я… – больше не могу выносить гудящей боли в голове.

– Отойди от него, – как будто бы сквозь толщу воды слышу знакомый голос. Подняв голову, вижу Дею, сжимающую в руке мой Гладиус.

– Брось меч, лучик, – почти ласково обращается он к ней.

– Ни за что! – Дея делает неуклюжий выпад, целясь своему дяде в живот.

– Меня тебе не убить, глупая девчонка, – холодно отвечает он, вырвав у нее из рук оружие.

– НЕТ! – я дрожу, голова кружится, а мой живот скручивает болезненный спазм, и к горлу подступает тошнота.

Но это ничто, по сравнению с тем, что я вижу, с тем, что буквально отрывает меня от пола.

– Отдай книгу, – спокойно обращается он ко мне.

Но я не слушаю: мой взгляд прикован к окровавленному мечу…
***

Закрываю глаза, прислушиваясь к слабому биению ее сердца.

Снег ослепительно-белый тихо ложился на безжизненную землю.

– Нет, прошу… – светловолосый юноша шептал что-то лежащей на его руках девушке. – Я люблю тебя.

Я мог видеть отчаяние и решимость в его глазах. Он не сдавался.

– Нет, ты не умрешь, – смахнув подступившие слезы, твердым голосом произнес он.

Коснувшись раненого плеча, он начал чертить какой-то знак на лбу своей возлюбленной. Было похоже на слияние древних знаков Луны и Солнца. Между лучами по часовой стрелке он изобразил восемь знаков. Семь из них – символы Семи Кланов нашего мира. Последний был мне не знаком.

– Теперь, все будет хорошо, – улыбнулся он.

– Зачем? – придя в сознание, произнесла девушка.

– Ты знаешь… – ответил он.

Парень слабел на глазах: его кожа стала белее снега, губы потеряли цвет, а на груди появилась рана, обнажившая грудные ребра – точно такая же была у темноволосой девушки. 

***

Резко открываю глаза, стоит мне взглянуть на лицо умирающей. Теперь я знаю, что нужно делать. Рука уже перестала кровоточить, но я, не раздумывая, сдираю образовавшуюся корку, и красная жидкость снова начинает капать с кончиков пальцев. Правой рукой я откидываю темно-рыжую прядь со лба, левой – рисую странный знак, что промелькнул в незнакомом воспоминании.

Интересно, чье это было воспоминание мое или ее? Наверняка ее, ведь ее предком была сама Арил Благословенная. Хотя неважно. Если это поможет, мне все равно.

– Теон? – открыв глаза, Дея удивленно смотрит на меня. – Что случилось? Я же...

Облегченно улыбаюсь, чувствуя, что слабею. Присев, Дея быстрым взглядом обводит помещение, и по ее лицу – испуганно-удивленному – понятно, что она все вспомнила.

– Теон, нет! – кричит она, увидев, как я обессилено рухнул на каменный пол.

Дея присаживается рядом, положив мою голову на свои колени.

– Все хорошо, – мне трудно говорить, а еще труднее – двигаться. И больше всего на свете хочется коснуться ее лица, стерев воспоминание о холодной руке, убедится, что с ней все в порядке.

– Поплачь, – тянусь рукой, чтобы разгладиться складку между ее бровями. – Станет легче. Но не надо хмуриться, пожалуйста.

Моя рука не преодолевает и половины расстояния, как Дея подхватывает ее и прижимает к своему лицу.

Горячие слезы катятся вниз по моему запястью, оставляя светлые дорожки на темно-алых руках.

– Я… – между всхлипами Дея пытается произнести то, что я никогда от нее прежде не слышал.

– Не надо, – шепчу я, – Еще не… в… время.

«Ты ведь помнишь обещание? Пока мы не свяжемся… Будь сильной… Ты должна позаботиться о наших друзьях… Обещай мне…»

– Но мы же…

Ее лицо расплывается перед глазами, но память восстанавливает размазанные фрагменты, пока мое сознание совсем не ослабевает, и я не проваливаюсь во тьму.

– Теон! Нет! – в отчаянии крикнула я, хватаясь за рукоять меча, откатившегося к моим ногам. Холодный металл гарды обжег кожу. Дядя теснил безоружного Теона к стене амфитеатра.

– Где она? – громогласный, искаженный яростью голос приглушил удар: Изокрейтс снова впечатал моего возлюбленного в стену.

Все мое существо рвалось ему на помощь, но я не могла пошевелиться. Даже сдвинутся с места на полшага – далось с трудом.

– Кто? – ответил Теон, так и не поднявшись с пола.

– Не кто, а что, – с нажимом поправил его дядя. – Книга Истока.

– У меня… ее нет, – родной слабеющий голос резанул по ушам. Паника, вперемежку с неверием, волной прошелся по всему телу. Нет! Нет! Он его не убьет…

– Лжешь, – резко бросил в ответ Изокрейтс. – Заклинание, что ты только что применил, определенно было оттуда.

Зловещий голос, казалось, пробирался под кожу и острыми шипами впился в самое сердце. Страх и осознания собственного бессилия пытались лишить меня последних сил: я чувствовала, как гладкая рукоять меча выскальзывала из рук, пропитавшихся ядом беспомощности.

– Нет, я…

Голос. Его голос. Треснувший и обессиленный.

Я должна ему помочь. Если надо, я убью кого угодно, даже собственного дядю. Хотя... спина зловещей горой, обтянутой серебряным плащом, нависшая над моим возлюбленным не вызывала тех теплых чувств, что я испытывала, вспоминая доброго и благородного Изокрейца Примус Лунариса – брата моего отца.

Рванула вперед, покачиваясь от тяжести меча.  Поднять его выше плеч, чтобы нанести рубящий удар, была не в силах. Поэтому выровняла клинок, насколько смогла, и кинулась на дядю.

– НЕТ! – вложила всю ярость, обиду и боль в удар: меч вошел в тело с противным шмякающим звуком. Когда я не смогла вытащить застрявшее лезвие, начала бить голыми руками повалившегося на бок Изокрейтса, который сейчас напоминал груду ткани и доспехов. Корона со звоном откатилась к стене, а глаза короля моментально остекленели. Но я продолжала бить, бессвязно крича, ломая ногти и раздирая пальцы об острые узоры на кованом серебре.

Опомнилась, осознав, что вымещаю злобу на пустых доспехах. Король исчез. Звенящая тишина давила на уши, пробираясь под кожу.

Но... Теон! Я же спасла его! Резко обернулось, но моего возлюбленного нигде не было. Я была одна на руинах замка, пепел и гарь забивали нос, вызывая головокружение и одышку. На моих глазах серый снег краснел, заполняя пространство невыносимым смрадом. Но не это было самым страшным: чувство пустоты и одиночества смешивались с агонией, выворачивающей ребра наизнанку, перекрывающей кислород, мешающей думать.

Он. Мертв. Из-за меня.

Крик непроизвольно сорвался с губ и испуганной птицей полетел вверх к шпилю полуразрушенной западной башни.

Просыпаюсь в поту и тяжело дыша. Остриженные волосы мерзко налипают на лицо, не давая разглядеть расплывающееся перед глазами пространство. Да это и не нужно. Я и так знаю, где нахожусь. В небольшой захудалой комнатке общаги, рассчитанной на 3-4 человека. В нашей с Машей комнате. Рассеянно скребу ногтями по горлу к груди – там, где, все еще сжимаясь в болезненном спазме, кровоточит дыра, выжигающая душу с каждым вздохом, с каждой секундой, что проходит без него. Перевожу взгляд с пустой, с солдатской аккуратностью заправленной, соседней кровати, на стену с белыми обоями в бледно-сиреневый цветочек. Встаю, нетвердой рукой откинув волосы, и сажусь за скрипучий, видавший виды обеденно-письменный стол. Темно-синяя мужская рубашка едва достает до середины бедра. Комната у нас в принципе лишний раз не запирается – Синицына мотивирует это тем, что я должна быть более открытой к новым возможностям. Но даже если кто-то зайдет – плевать. Сделав глоток фильтрованной воды, поддаюсь вперед и касаюсь исчерканной ручкой и карандашом шершавой поверхности. Маша бесится на меня за порчу университетского имущества. Но я каждый раз просто коротко кидаю ей: не нравится – съезжай. Повторяющийся солярный символ в окружении восьми знаков, семь из которых изображали элементалы, взятых за основу гербов семи столбовых семей Интермундуса: луна, солнце, дерево, вода, воздух, огонь и камень. Вместо восьмого символа стоял знак вопроса. Сколько я ни старалась его воспроизвести – так и не смогла. Вернувшись в мир людей, часами вглядывалась в зеркало, рассматривая смазанный знак, написанный кровью на моем лбу. Его кровью. Но так и не смогла различить последний. Пересечь грань миров второй раз у меня не получилось. Я застряла в этом долбаном человеческом мире, не имея возможности понять, что случилось с моим любимым. Смазанные воспоминания не помогали. Я лишь помню касание его дрожащей руки, когда он рисовал символ, что передал мою смертельную рану ему.

Надев джинсы, небрежно отброшенные на спинку кровати вчера, до треска затягиваю их ремнем и ложусь обратно на кровать, отбросив скомканное покрывало к изножью. Я бы не стала утруждаться. Но Синицына в последнее время после Универа таскала к нам в комнату своего вечного друга Соколовского. В надежде, что он вызовет у меня хоть какие-то из прежних чувств. Но ничего, кроме раздражения с тошнотворным привкусом вины его вид во мне не пробуждал. И банальный дискомфорт, когда половозрелый мужчина, краснея, нехотя пялится на мои оголенные ноги.

Часы, с изображением улыбающейся яичницы показывают 15:00. Снова я проснулась после обеда. Ночью опять хватали за горло кошмары, и я ходила из стороны в стороны, меряя шагами комнату под раздражающий свет хранительницы Первой Семьи Примус Лунарис. Но ни литр кофе, ни холодная вода, ни бессмысленная комедия не помогли. Под утром, уснув, снова с легкостью нырнула в липкие объятья повторяющегося ужаса.

Рядом с часами висит пузатый календарь с желтыми станицами, пользующийся популярность в советское время, оставшись излюбленной вещью престарелых бабушек. Напечатанная цифра гласит: 13 сентября. За окном вовсю чирикают воробьи, радуясь Бабьему лету, да так громко, что хочется запустить в них голодного кота. В глубине общего коридора второго этажа общежития слышатся приближающиеся знакомые голоса, приглушенные стеной и закрытой дверью.

Новый приступ боли заставляет судорожно выдохнуть: голос Соколовского Кира снова влезает в воспоминания, пытаясь воскресить ложные обрывки памяти, что дядя много лет назад затолкал в мою голову, в надежде разлучить меня с любимым. Закрываю глаза, сжав зубы до скрежета. Его голос, переливчатый, изменчивый, мог быть дурманящим, раздражающим, холодным и теплым – в такие моменты, кажется, что он медленно исчезает, испаряет из моей головы и памяти.

«Я буду с тобой», – эта фраза повторяется множество раз, нитью душевных мук сшивая все вспоминания.

– Ты соврал, – хрипло шепчу в подушку и отворачиваюсь к стене. В момент, когда двое надоедливых друзей нарушают тишину комнаты. Но их разговор тут же обрывается. Делаю вид, что сплю. Ну, или умерла. Все равно с такой черной дырой в груди – ты не человек, а ходячий труп. Люди легче заполняют потери, ведь жизнь так коротка. Зачем тратить ее на скорбь? Но я не человек. И даже не полумаг, не венефикус, без него... Я просто... сломанная кукла, у которой с корнем выдрали динамик.

– Аня? – как из-под толщи воды доносится женский голос.

Тело почти не реагирует. Конечно, это же не мое имя. Но я сама просила их так себя называть. Хоть и трудно привыкнуть, ведь больше трех столетий у меня было другое имя. И даже если окружающим я представлялась под вымышленными именами, он всегда...

– Спит? – голос Соколовского снова мерзко режет по ушам. Приятный баритон вызывает только раскаяние и стыд. Как я сразу не смогла понять, что все было ложью? Что все воспоминания о нем – лишь кино, бездарное, тупое. Банальная пародия, наспех сфабрикованная Изокрейтсом.

– Не знаю... – голос Маши глушит скрип старой полуторной кровати. – Но она вчера полночи бродила по комнате. Так что, скорее всего, еще спит.

– Как думаешь... – таки чувствую, как в мою сторону летит встревоженный взгляд цвета нестираного голубого пододеяльника. И как я могла тонуть в этих плоских серо-голубых глазах? Как могла забыть, что цвет любимых глаз должен быть глубже, словно замороженное вечернее небо? – ...долго это будет продолжаться?

Едва удерживаю себя от ироничного хмыка. Вечность, ребятки, вечность. Эту дыру не зашить нитками, не притвориться, что так и должно быть, не сделать вид, что ее нет. Она всегда со мной, до крови сжимает сердце, червем грызет легкие, напоминая об ошибках, о моей слепоте и глупости.

– Она потеряла любимого... – до уха доносится шуршание, эта Маша подошла поправить небрежно брошенное одеяло. – Я даже не могу представить, как ей больно... Когда умер мой дядя из Краснодара, я тоже грустила, плакала. Ела через силу. Тяжело было первые три дня. А через месяц горечь утраты стихла, было грустно – но уже не душераздирающе. А она... Сколько лет она провела с ним бок о бок? Он был самым близким человеком для нее... За пару месяцев такая боль не уйдет.

На глаза навернулись бы слезы, но глазные яблоки превратились в сушеную сливу – я больше не могла плакать. Во снах я кричу, мечусь, рву на себе волосы, реву навзрыд. Но стоит проснуться – все эти эмоции высасывает огромная дыра в сердце.

– Но Василий Исаакович попросил нас привести ее на последнюю пару... – Кир хочет еще что-то сказать, но подскакивает на кровати, стоит мне резко выпрямиться.

– Зачем? – пиявкой впиваюсь ему в глаза, молясь Истоку, что ректор хочет обсудить мое отчисление. Я ведь ни на одной паре так и не появилась.

– Не знаю...

Надо только убедить его занять мне денег. Толку торчать в этой дыре. Здесь я не найду ответы на мучащие меня вопросы.

Спрыгиваю с кровати и, игнорируя мечущийся взгляд смущенного парня, начинаю застегивать распахнутую рубашку.

– Дея... – застываю у шкафа с олимпийкой в руках. Нечасто Маша называет мое настоящее имя. Оно ведь под запретом.

– Что? – резко оборачиваюсь.

От сочувственно-понимающего взгляда карих глаз начинает мутить. Сколько можно меня жалеть? Уловив мое хмурое выражение лица, девушка немного отводит взгляд в сторону, прежде чем продолжить. 

– ...ты в этом пойдешь?

– А что? – вскидываю взлохмаченную голову, застегивая молнию.

– Хотя бы расчешись... – Синицына отворачивается к окну, но я ее уже не слышу, лихорадочно перебирая в голове пункты дальнейших действий.

Надо любыми способами убедить ректора, что я в порядке. Я должна вырваться отсюда. Я должна попытаться найти книгу Истока. Отец говорил, что она пропала еще до сотворения Интермундуса Великим Регемом. Может, она здесь? Посещу древние места, может, что почувствую. После его… исчезновения магия во мне пробуждалась, стоило коснуться меча Ламеха. Правда, кровожадному ножику нужна жертва.

Невольно морщусь, задев свежую рану на ладони о дверной косяк.

Гул и топот ног эхом отдаются в просторном холле с облицованной керамикой лестницей. На мгновение ловлю свое отражение в зеркале рядом с гардеробом у пропускного пункта. Залегшие тени под глазами, взъерошенные волосы, помятая одежда, явно не из моего шкафа. Только его обувь я не могу носить, большая.

Может, если улыбнусь, Исаакович поверит, что я становлюсь собой? Пробую вытянуть губы в улыбку – мышцы лица сопротивляются, будто совсем атрофировались. Уголки дергаются и, не удержавшись, возвращаются на место.

Скажу, что мне просто надо развеяться. Взять академ. Съездить в Рим, на развалины Древнего Города, в Эрфурт – первый город в этом чуждом мире. Мы очутились в закоулке, воняющем испражнениями, близ крепостной стены с частыми зубцами. Я все еще помню то время…

Сжимаю в руке потускневший от времени сколотый кулон, бывший золотой лепесток витиеватой сережки грегорианского стиля, напоминавший неровный полумесяц с вкраплениями рубинов. Правда, всего пара камешков осталось на месте. Злоба на собственную слепоту пронзает насквозь. Как?! Как я не поняла? Я любила его, сколько себя помню, но стоило дяде влезть ко мне в голову, я приняла наспех сотворенную им чушь за чистую монету. Каждый день я делала больно тому, кто всегда был рядом, с самого детства, с момента, когда он снял меня с Дуба Времен. Он сдержал обещание. Да, с каждым десятком лет он все больше отдалялся, скрипел зубами на любой неосторожный вопрос, мог даже ненароком обидеть. Но он всегда был рядом.

В шестом атисе [атис - век у полумагов, длившийся 136 лет], в 1721 году по человеческому календарю, мы оказались в незнакомом мире, с пересохшим Истоком без магии, не имея денег и нужных знакомств. Ему понадобилось больше ста лет, чтобы вновь обрести способность к природной магии. И все эти годы он кормил меня, вплоть до середины 18 века, когда в Университеты стали принимать женщин.  Вначале мне посчастливилось стать приходящей прачкой, разносящей чистую одежду по домам господ. Но Гретта подставила меня, подложив между складок чистого белья горсть голубицы. Мне не только урезали жалование, но и понизили до обычной прачки, и пришлось не просто мило улыбаться и следить за чистотой фартука, разнося корзины с бельем по домам. Меня не поставили на варку щелока или кипячения белья. Я таскала тяжелую мокрую одежду до шатких помостов у берега Геры. И стирала в речной воде: упрямо полоскала белье, упорно игнорируя лопнувшие мозоли и онемевшие пальцы. Я не хотела зависеть от того, кого едва знала, и не хотела идти в дом служанкой к какому-то развратнику – приличная дама не пустила бы в свой дом красивую девушку. А продавать себя, даже за хорошие деньги, – я бы не стала и под страхом смерти, верная своему фантомному Лео и всеми фибрами души призирая юношу с пронзительными синими глазами, так часто наблюдавшими за мной с беспокойством и непонятным, сковывающим в неловкости все тело, теплом.

– Покажи руки, – мягкий и в то же время строгий голос заставил вздрогнуть.

Порывисто развернулась, пряча саднящие руки за спиной. Я искала на полках ромашку и подорожник по совету старого аптекаря, который приютил нас. Рука в мелких ссадинах и ожогах, контрастирующих со светлой кожей, осторожно прикоснулась к моему подбородку. Он хотел, чтобы я взглянула на него. Нет! Нервно дернулась: все возможные склянки и баночки за моей спиной испуганно задрожали.

– Больше ты туда не пойдешь, – черные брови угрожающе сдвинулись. – Будешь помогать герру Шиллеру в приготовлении настоев.

– Но...

Юноша приложил палец к моим губам и покачал головой, коротко улыбнувшись. Захотелось укусить его, но я лишь стиснула зубы сильнее. И молча, стуча протертыми каблуками, направилась к своему закутку – с матрасом прямо на полу и шатким стулом – спрятанному за старой скатертью. Мой горе-суженный не стал врать Шиллеру и сказал, что мы не женаты. И лекарь ту же соорудил нечто наподобие ширмы. За что я была ему благодарна – это была моя юдоль скорби по разрушенной жизни, спрятанная от лишних взглядов.

Запах трав в маленькой каморке над аптекарским магазином смешивался с запахом поражения. Меня хватило меньше, чем на неделю. Я проиграла. Но, придет время, и я избавлюсь от этих цепких глаз цвета предрассветного неба.

Почему я не смогла разглядеть его под толщей лживых воспоминаний? Почему я не поняла, что это он? Почему не открыла сердце, не подпустила к себе. Даже его изможденный после долго рабочего дня вид не вызывал во мне сочувствие, только злость за собственную никчемность и бессилие. Чем больше он работал, тем резче я реагировала на любой попытку подарка с его стороны. Единственное, что я приняла, это злосчастную поломанную сережку. Тогда я жаждала продать ее и сбежать на каком-нибудь торговом судне подальше. Теперь же я отдала бы все на свете, чтобы коснутся его.

– Аня! Нам сюда! – покорно поворачиваю вслед за Машей (она догнала меня, непрозрачно намекнув, что мне стоит посетить следующую пару), не особо заботясь о том, куда мы идем. Мне не нужно запоминать хитросплетения коридоров и номера аудиторий – после разговора с ректора я здесь не задержусь.

Без особого энтузиазма захожу в аудиторию 310, напоминающую обычный класс, только больше, даже ярусов нет. И доска самая обычная – грифельная. Спертый, душный воздух с витающими в нем частицами пыли и мела – раздражает не меньше, чем приглушенные разговоры студентов. Не особо удивляюсь, заметив знакомый седой затылок. Василий Исаакович стоит у окна рядом с учительским столом, повернувшись ко входу в аудиторию спиной. Был бы другой преподаватель – я бы не задержалась. А так…

Мы опередили звонок всего на несколько секунд, но все уже сидели на местах. Вот, что значит: ректор ведет пары. Сажусь на свободное место, гипнотизируя надпись на доске, написанную знакомым подчерком, с узнаваемой прописной буквой «П». «Психологические установки».

– Привет, я Тася, – девушка, сидевшая за партой позади меня, подсаживается ко мне и с энтузиазмом протягивает руку, лучась дружелюбием похлеще радия в темноте, – я староста и хочу...

– Кыш, – шикаю на нее, не желая слушать продолжение.

– Фрикесса, – бурчит брюнетка себе под нос, окинув меня презрительным взглядом. Я лишь пожимаю плечами. Внутри ничего не екает, весь источник эмпатии, доброжелательности и переживаний за три месяца превратился пустынную яму, испещренную трещинами.

Василий Исаакович медленно поворачивается и, окинув взглядом класс, на секунду останавливается на мне. Странное выражение мелькает в глубине его потускневших голубых глаз – он рад, что я пришла, но эти сдвинутые брови, всполохи недовольства в глазах и дернувшиеся уголки несимметричных губ… Ему не понравилось, как я выгляжу. Я уверена в этом на все 300 процентов. Он был уверен, что встретит веселую хохотушку с бантом в волосах и в струящемся платье? Извините, господин ректор, но мой смех рассыпался тысячами искр вместе с ним. Для вида прошу у Маши сдвоенный листок, в надежде, что имитация бурной деятельности убедит доктора психологических наук, что я уверенно шагаю к стадии «принятия». В пол уха слушаю о том, как под действием обстоятельств подавляется личность, и об эксперименте с обезьянами в клетке. Мог бы просто взять тему «Пять стадий горя Кюбель-Кросс». Зачем окольными путями подходить к тому, что я не могу двигаться дальше? Я и не собираюсь. Я найду книгу. Верну его. Бессвязные каракули превращаются в выжженный на подкорке узор... с того самого дня. Последний знак... Я должна узнать, что он означает.

Звонок звенит раньше, чем я успеваю разложить по полкам весомые аргументы в пользу моего тура по Европе. Аудитория стремительно пустеет – студенты утекают прочь вместе с моей уверенностью. Уже направляюсь к выходу, как в спину летит оклик:

– Дея, – Василия Исааковича совсем не беспокоит, что нас кто-то может услышать. – Подойди.

Выдохнув, решительно вскидываю голову, разворачиваюсь и, стремительными шагами преодолев расстояние между нами, останавливаюсь у преподавательского стола. Я знаю, о чем пойдет разговор. Даже спрашивать незачем.

– Почему ты не ходишь на пары? Мы же договорились, что ты хотя бы попытаешься. Я понимаю, что тебе тяжело, – разглядываю тоненькие полоски на темно-синем пиджаке, борясь с желанием вспылить, горячо доказывая его неправоту. Но тут ректор встает и мягко похлопывает мое предплечье. – Я тоже потерял жену. Ты должна найти в себе силы жить дальше. Найти то, ради чего тебе захочется вставать по утрам. Ты должна жить дальше. Ради него.

– Он. Не. Умер! – получается в разы громче, чем следует. Горящей стрелой вылетаю из помещения.

Плевать. Я разберусь со всем сама. Найду работу, накоплю денег. Даже если мне придется работать 24/7. Сначала в Эрфурт – может, там я найду способ вернуться в свой мир. Я сделаю все. Украду костяшки Святого Петра из Собора в Ватикане, если придется. Я...

– Извини!

Со всей мощи врезаюсь в очкастое пятно на моем пути. Парень, покачнувшись, роняет кипу книг на пол. «История Государства Российского» приземляется аккурат мне на ногу.

– Ты... – гневно рычу, жалея, что не прихватила с собой Призрачный Меч. Вот бы проткнуть что-нибудь этому незадачливому остолопу.

Но стоит мне поднять глаза, как все вокруг растворяется, меркнет в глубоких темно-синих глазах за стеклами очков в черной оправе. Земля под ногами вздрагивает, и я падаю прямо на пол рядом с разбросанными книгами.

– Прости, ты в порядке, – до боли знакомая рука появляется в поле моего зрения. Страх, хватает за горло холодной клешней. Вдруг я коснусь ее, и она исчезнет….

– Теон? – язык не слушается. Кажется, я не произносила это имя уже целую вечность.

– Эй! – голос, не встречая преград на пути, понесся дальше, эхом раздаваясь в пустоте, наполненной едкой копотью. Тяжелая смесь каменной пыли и дыма весела в воздухе, ухудшая обзор и забиваясь в легкие. Откашлявшись, я попытался позвать снова. – Здесь есть кто-нибудь?

Гулкие шаги по потрескавшемуся каменному полу нервировали. Навязчивое чувство дергалось внутри. Я не один. Кожей это чувствовал. Подгоняемые тревогой отрывистые быстрые движения немного рассеяли окружающую меня странную мглу – смог оглядеться, насколько хватало остроты моего зрения. Я находился на развалинах старинного замка из белого мрамора. Рваная, изломанная двойная лестница с углублением для фонтана или еще чего – по обломкам было не понять – у изножья вела на второй этаж. Или третий? Пыль, забившая глаза, мешала сориентироваться. Повинуясь все тому же свербевшему в груди чувству, двинулся дальше. Пришлось зацепиться за обломок стены и подтянуться, чтобы перемахнуть дыру в середине лестничного пролета. Поднявшись, закрыл глаза, смаргивая известь, попавшую в глаза, и вдохнул полной грудью. Воздух стал чище.

И тут я чуть не свалился вниз, услышав насмешливый голос.

– Ты шутишь? – ринулся вперед, боясь, что мне послышалось, но с каждой секундой женский голос, с резкими мужскими басами: властный, самоуверенный, только приближался. И мне уже не так сильно хотелось столкнуться лицом к лицу с его обладательницей. – Тебе никогда не сравняться со мной, Рег.

Притормозил у самого поворота, осторожно выглянув из-за угла. Вдруг мне показалось, и это мужчина? Не хотелось бы нарваться на разборки. Не готов я стать инвалидом в самом рассвете лет, так и не окончив третий курс. Точно! Я же учусь в БГПГУ! Какого хрена я здесь...

Среди белых стен и дымного шлейфа в воздухе, я не сразу смог разглядеть фигуру – сначала показалось, что это статуя или древний доспех. Но изгибы спины, облаченной в серебристые латы, явно принадлежали женщине, да и небрежная коса, покоившаяся на плечах, тоже намекала на это.

– Аизей Даузус, посмотри на меня!

За паузой наступила тишина, будто бы она ждала ответа.

– Стой, – тихий голос прошелся по струнам сердца. Я знал его. Тонкие прохладные пальцы едва ощутимо обхватили мое запястье. – Не ходи.

Обернулся. И застыл. В груди заныло, стоило нашим взглядам встретиться. Зеленные всполохи в больших глазах, в обрамлении темных ресниц, смешивались с голубым цветом радужки, создавая невероятный оттенок. «Как два драгоценных турмалина...», – подумалось мне.

– Ты просто жалок, Рег.

Дернулся на голос, но незнакомка с темно-рыжими волосами снова схватила меня за руку.

– Не ходи. Тебе это не нужно.

Ее лицо тревожно мерцало, расплываясь дымке, и я не мог разглядеть черты ее лица. Но она казалась мне не просто знакомой. Родной. Жизненной необходимой. Я не смогу уйти без нее.

– Ты...

– Просмотри на меня! – громогласный голос разрезал воздух, и тело подчинилось.

Женщина повернулась. Ее молодое лицо, вогнало в ступор. Думал, она старше. Сжатая челюсть заостряла линию подбородка и скул, а глаза цвета раскаленной стали смотрели так, будто пытались прожечь во мне дыру. Огонь, тлеющий, в прожилках ее глаз пугал до чертиков. Отступил назад. И провалился в темноту, на секунду снова видя перед собой образ хрупкой девушки в белом платье.

Вздрогнув всем телом, как в приступе лихорадки, просыпаюсь. Перед глазами плывет белый потолок в зеленых пятнах от сырости. Я не сразу понимаю, где нахожусь. В маленькой комнатушке – едва вмещающей две кровати, стол и холодильник со шкафом – душно. Дыхание перехватывает, а сумбурный сон мешает сосредоточиться на реальности. Тяжело поднимаюсь и подхожу к подоконнику, заваленному книгами. За окном едва рассвело, и людей почти нет – лишь пара сонных на вид прохожих. Дергаю старую раму на себя: белая краска сыпется на неровную поверхность, сосед, бурча что-то себе под нос, поворачивается на другой бок.

Прохлада обдает горящее лицо. Так и хочется спрыгнуть на козырек под нашим окном и сполна насладится ею. В голове немного проясняется. Подперев створку «Основами специальной педагогики и психологии» – пылившейся на подоконнике еще с первого курса – так, чтобы редкие порывы ветра приходились на мою сторону, и не тревожили спящего Семена. Он меня придушит, если разбужу. Ему сегодня ко второй паре. До начала занятий почти два часа, но я уже не смогу уснуть. Обычно, я сны не запоминаю, а сегодня он был настолько живой и яркий, что, кажется, до сих пор чувствую привкус каменной пыли на языке. Решаю выпить кофе, чтобы взбодрится и выкинуть из головы навязчивую чушь. Так и знал, что не надо было поддаваться уговорам и смотреть «Кровавую династию» в час ночи. То, что мне не приснилось, что меня распинают, как одну из главных героинь, уже чудо. Лучше бы какую-нибудь фантастику посмотрели, чем это кровавое фэнтези. Одна радость – обнаженка, мелькавшая в кадре, и то сомнительная – мужчин в интересных ракурсах показывали не реже, чем женщин. До сих пор удивляюсь, как это недоразумение киноиндустрии держится в топе вот уже три года?

Сделав глоток разбавленного молоком напитка, цепляю взглядом плакат на пол створки старого совдеповского шкафа из прессованных опилок и фанеры – во весь свой рост в легком платье, едва скрывающем фигуру, изображена опальная принцесса Истануса, Истария, – милая, хрупкая и манящая на вид, а на деле – безжалостная наемница с непростой судьбой. Сентябрина Петровна, каждый раз цокает, заходя к нам в комнату. «Похабщину понавесили», – ворчит заведующая. А Семен, хихикая, отвечает: «Это моя будущая жена». От повторного беглого взгляд на постер сериала бросает в озноб – на мгновение слащавые, чуть резкие черты под тонной макияжа, преобразились – стали плавнее, мягче. Выражение больших сине-зеленых глаз сладкой болью отдалось в сердце. Во сне черты незнакомки размывались, будто под матовым стеклом, и только глаза четко отпечатались в памяти, будто вырезанные острым ножиком на черепной коробке. Я видел эти глаза... Но где? Зудящее чувство скребет по ребрам. Не в силах сидеть, принимаюсь расхаживать по комнате, за что Сэм спросонья швыряет в меня подушкой, с головой зарываясь в одеяло.

Я знаю ее. Не просто видел среди смазанных в памяти лиц прохожих. Навязчивая мысль не отпускала. Зашел в «ВКонтанкте», пролистал своих друзей, и даже тех, кто стоит в предложке. Но ни одна из девушек не походила на нее.  Образ всплывает в голове и тут же гаснет. Нет, ее, наверное, вообще не существует.

«Привет, котик, ты спишь?», – закатываю глаза, громко выдохнув, стоит начать читать всплывшее сообщение.

Вера. И что мне с ней делать?

Вздохнул снова, когда от Савиной пришел очередной смайлик и следом знак вопроса.

– Хватит страдать...! – мой сосед одним движением сбрасывает одеяло и садится на кровати. – 7 утра!

– Прости, что разбудил, – бросаю Сэму, тыкая кнопки телефона, пытаясь отключить уведомления. На самом деле, я ничуть не раскаиваюсь. Сидеть одному и в потемках пить едва теплый кофе – не самая приятная перспектива. Да и давно все зудит рассказать ему события двухнедельной давности. Не могу же я вечно бегать от Верочки? Может, друг чего посоветует?

– Рассказывай, – Буянов бесцеремонно теснит меня в сторону холодильника и тянется к еле теплому чайнику (пришлось выключить до того, как он звякнул, чтобы не разбудить Семена). – Вид как будто беляшом с просроченной собакой отравился. И что в потемках сидишь и стонешь? Ты что...?

Друг получает локтем в бок и давится своим предположением – и, судя по выражению лица, усыпанного оранжевыми веснушками, он хотел сморозить какую-то пошлую хрень.

– Да это все Вера...

Решаю поведать другу о том, что случилось после Пьяного Сентября, как он величает День Знаний. Да, первого алкоголь не продают, но никто не мешает затариться заранее.

– ... И вот, продираю глаза: сам раздетый, а на мне Верочка из ПОГиБ-35. И ничего не помню. Было... или нет…? Как ошпаренный вылетел из 215-ой – успел только трусы надеть, а остальные вещи в охапку. Хотел бы забыть все как страшный сон. Да Савина не дает.

Сэм слушает с серьезным видом минера-контрактника на поле боевых действий, а потом начинает гоготать во всю глотку, чуть не стукнувшись лбом о столешницу.

– Рад, что хоть тебе весело, – цежу сквозь зубы, чувствуя, как волна неловкости, смешанная со стойким убеждением в собственной тупости, обдает жаром лицо. Благо, что ленивое утреннее солнце плохо справляется со своей задачей – освещение в комнате средней паршивости.

– Было или не было – вот в чем вопрос, – отдышавшись, выдает Буянов. – А спросить свою даму с факультета «Биологии» не додумался?

– Судя по сообщениям, которыми она меня заваливает... – открываю мессенджер и пододвигаю телефон ближе к Сэму. – Скорее да, чем нет...

Друг беглым взглядом сканирует сообщения от «VeraCute01», потом улыбнувшись какой-то своей мысли или тексту в смс-ках, кидает телефон обратно на стол.

– Не вижу проблемы, – тянется к пластмассовой тарелке с печеньем недельной давности и, с трудом откусив кусок, отпивает чуть ли не пол кружки чая, и лишь потом продолжает тоном знатока излагать умные мысли под моим тяжелым взглядом. – Ты либо начинаешь с ней мутить. Либо говоришь, что вы не подходите друг другу.

– То есть либо поступаю как благородный джентльмен, либо как последний козел? – уточняю я, на что друг утвердительно кивает.

– Решать тебе. На твоем месте я бы не стал разбрасываться бесплатным тра... приятным времяпрепровождением, – друг исправляется, стоит ему взглянуть в мое мрачное лицо. – Тем более что в сообщениях нет ничего про имена будущих детей и цветовую гамму вашей свадьбы. Чего парится-то? Все ж супер.

Хочет сгладить углы? Как не смотри, проблема есть. И она полностью моя. Хотя корень этой проблемы мне самому не понятен. Разве произошла глобальная катастрофа? Что бы ни случилось тогда, я ни перед кем не виноват. Так почему в душе копошится противное чувство, будто я изменил любимой девушке? В школе мне нравилась одна... только дальше поцелуя не зашло... Как же ее звали? Пытаюсь вспомнить, но перед глазами вижу ее. Девушку из сна. Так четко, будто она стоит передо мной. Овал лица без резких изломов, струящиеся темно-рыжие волосы, напитанные багрянцем заходящего солнца, небольшой прямой нос и большие, колдовские сине-зеленые глаза. «Как два турмалина...» – навязчивая фраза всплывает в голове.

– Что такое турмалин? – друг, вальяжно покачиваясь на стуле и хихикая над чем-то в своем телефоне, чуть не падает со стула от неожиданного вопроса.

– Еж его знает, – огромная пятерня зарывается в рыжие кудри со стороны затылка. – Сейчас глянем... Как там…?

Медленно повторяю слово по слогам.

– Камень такой, – выдает Сэм почти сразу. – Зачем тебе? Хочешь Верочке подарить за волшебную ночь? Учти, настоящий в копеечку выйдет. Купи с фианитом и скажи, что брильянт.

Выдергиваю гаджет у него из рук, дабы убедится, что мой друг-боксер ничего не напутал. А то он может, особенно если пропустит удар на тренировке. Но нет, он оказывается прав – как дурак, пялюсь на камень с сине-зелеными переливами. Чувствую, как каша в голове слипается в один тягучий бессвязный комок. Я даже не помню, где слышал это слово...

Может, в рекламе какого-нибудь золотого магазина. Заодно и девушка может быть оттуда.

Как ни странно, пришедшая в голову мысль успокаивает. Я ведь еще не сошел сума, чтобы сохнуть по вымышленной девчонке? А именно любовь напоминало это щемящее чувство груди, раздувающее сердце до невероятных размеров, а потом рывком сжимающее его. Может, не любовь в широком смысле, но влечение это уж точно.

Нет, мне надо перестать думать об этом. О ней. Нет ни единого шанса, что она существует или, по крайней мере, в пределах досягаемости. А что, если... Нет.

Резко мотнув головой, выхожу из комнаты, вслед за Семеном – мой уже достаточно бодрый сосед, хоть и все еще ворчащий на меня за раннее пробуждение, успел умотать в душ. Кабинка занята, и я решаю не идти в душевую комнату во второй половине этажа, и просто умываюсь холодной водой. Мятная паста, наконец, избавляет от привкуса извести во рту. Собрав необходимые книги в спортивную сумку, выхожу из общежития намного раньше, чем стоило бы. Не хочется встречаться с Савиной. Я с ней объяснюсь, но лучше не сегодня. Свежий еще не прогретый солнцем воздух прочищает голову. Но падающие рыжие листья, все-таки наводят необъяснимую тоску, словно я что-то потерял, что-то похожее на эти покрытые красным пурпуром сухие листья. Хруст под ногами, пряный запах палой листвы и скошенной травы, звуки просыпающегося города, спешащие машины и люди отгоняют ненужные мысли. Сон, наконец-то отпускает меня. И теперь меня больше занимает предстоящая практика. Мне нужно решить, куда пойти. Если не решу – за меня решит мой руководитель. А мне как-то не хочется идти айтишником в задрипанную мебельную компанию его брата. И зачем это нововведение? Решает либо куратор, либо ты сам. Раньше ребят со специальности «Прикладная математика и информатика» отправляли на завод или вообще при Универе оставляли, иногда пинали в школу. Теперь же, можешь пойти в любую организацию, даже в частную, главное, чтобы лицензия у нее была.

В Университете относительно пусто – не считая снующих туда-сюда преподавателей и пары-тройки студентов. Ну, кто в здравом уме и без долгов в зачетке притащит свою задницу в учебное заведение за час до занятий? Вместо ответа на вопрос замечаю знакомую фигуру у расписания в правом крыле этажа, где располагается «ФИТМиФ» – факультет информационных технологий, математики и физики – встречаю Алину, одногруппницу и подругу. Она улыбается, прижимая папку с наметками по курсовой.

– Ты почему так рано? – интересуется она, с подозрением прищурившись. На душе становится легко – карие глаза с отчетливыми вкраплениями медового цвета, напоминающие теплый чай с медом – согревают так же.

– Не спалось, – отвечаю в ответ. Это настоящая удача иметь подругу, без задних мыслей и коварных планов на твою филейную часть. С ней я всегда чувствую себя расслабленным.

– Из-за Верочки? – верхняя губа с едва заметной дугой (которая пропадала, когда девушка улыбалась) дергается, а правый уголок летит вверх – улыбка из теплой превращается в издевательскую, но все еще сохраняя дружеский посыл.

Закатываю глаза, ничего не ответив. Я посвятил ее во всю ситуацию еще второго сентября. Попросил ее отвлечь Веру от тщательных поисков меня и вскользь упомянуть, что я помогаю бабушке с ремонтом. Целую неделю. За неделю, а точнее за две, ситуация так и не прояснилась. А вот легких издевок прибавилось.

– Не понимаю, зачем ты ее морозишь? – Алина кивает в сторону пустых железных стульев. Мягкий диван и два кресла, поставленные в период очередной государственной проверки, уже заняты. Черная прядь с легким пепельным оттенком выбивается из пучка, стоит Кузнецовой дернуть головой.

– Я не уверен, что... – поджимаю губы и вдыхаю через нос, пытаясь собраться с мыслями, – она мне подходит.

– Ну, вы, парни, даете, – фыркает подруга, шлепнув папкой по моему плечу. – Тянете резину, думаете, ждете свою Истар, как из того дурацкого сериала, пока живот не отрастет до восьмого месяца. А потом со скорбным видом плететесь в ЗАГС.

– Во-первых, – делаю паузу, нахмурив брови и пытаясь состряпать недовольное выражение лица, имитируя оскорбленную честь (на что Алина только хмыкает, наклонив голову и чуть ею покачав, как бы говоря: «Ты серьезно?»), – я ничего не помню.

– Это тебя не оправдывает, – быстро вставляет Кузнецова.

– Во-вторых, – проигнорировав ремарку, продолжаю, растягивая слова, как наш преподаватель по «Безопасности компьютерных систем» – Я... я....

Так и не нахожусь с ответом и закрываю рот. На что подруга победоносно дергает выступающим подбородком. Как ни крути, у меня только одно оправдание – потеря памяти под воздействием алкоголя. И то очень хлипкое.

– Не будем об этом. Я поговорю с ней, обещаю, – закрываю тему, пока в меня не прилетело из чувства женской солидарности.

Алина – понимающая и не нудная, что очень ценно – только лишь кивнула. И не поднимала тему, даже когда после двух пар мы отправились на первый этаж выстаивать очередь в столовой.

– Довольно неплохие кораблики у них сегодня, – бросает Алина, отрывая у котлеты-кораблика огуречный парус, но, заметив, как я помрачнел при виде промелькнувшего в толпе студентов платинового каре, перестает мучить кулинарное судно в море картофельного пюре. – Ты ей, по существу, ничего не должен. Она, как бы... воспользовалась твоей беззащитностью, – девушка глотает подступающий смех – все-таки, она хочет меня подбодрить, а не поднять на смех. – И в этом нет твоей вины. Но тебе стоит с ней поговорить и все прояснить. Честное слово, никто же не заставляет тебя брать ее в жены.

Неуверенно киваю. Но ей и этого хватает. И она продолжает мучить свой обед. Котлета в форме корабля... А что не в форме плюшевого мишки? Детский сад какой-то. Продолжая медленно жевать свою скучную солянку, стараюсь не поглядывать в сторону столика Савиной и ее приспешниц, которые наверняка сейчас перемывают мне кости.

Сдвоенные пары «Практикума по ЭВМ» по теме «Потоковый ввод-вывод» – до конца учебного дня выбивают лишние мысли из головы, заполняя ее цифрами и математическими символами с латиницей. Все структуры мозга заняты тем, чтобы откомпилировать код заданной программы, запустить ее на выполнение и проверить результат.

За это я полюбил информатику еще в школе – избавляет от лишних мыслей.

– Озеров, – Игорь Леонидович Стрелков, преподаватель истории, окликает меня в коридоре, когда я уже направляюсь в сторону лестничного пролета. – Помоги отнести книги в 310. А то я не успеваю.

Помню, еще на первом курсе, его привлек мой интерес к истории, и он пригласил меня поработать «мальчиком на побегушках» на его кафедре под гордым названием «лаборант». Зачем на кафедре истории лаборант, мне до сих пор непонятно. Но в свободное время я ему помогаю. Как-никак мой любимый преподаватель. Только вот странно, что такой, как он – крепкий мужик – протирает штаны на кафедре. Не ходи он в костюме, можно было принять его за какого-нибудь ОПГ-шника. Длинный шрам на правой щеке – не уродливый, но все равно заметный – и тату креста на ладони. Наверняка, у Стрелкова просто отвязное прошлое.

Волоча на себе книги и представляя, как препод по истории под мраком ночи раскидывает бандитов в развевающемся плаще, тихо посмеиваюсь себе под нос. А что? Бывали случаи, когда он засыпал прямо на паре.

И тут в меня со всей силы врезается девушка.

– Извини! – на всякий случай говорю я: мало ли вдруг она неадекватная? На бешеных собак лучше не тявкать. Покачнувшись, пытаюсь удержать равновесие: книги падают на пол. А разъяренной девушке на ногу приземляется «История Государства Российского».

– Ты... – гневно рычит она, вскидывая голову.

Стоит нашим глазам встретиться, как в груди что-то до боли натягивается и, оборвавшись, прыгает прямо в пятки, но на полпути разворачивается и летит обратно, застревая в горле. Рыжеволосая смотрит так, будто впервые меня видит. Так и есть, только вот сине-зеленые глаза не оставляют сомнения. Это она. Незнакомка из моего сна. Взъерошенная, с неровно отстриженными волосами, с искаженными от злости чертами лица и поджатыми пересохшими полными губами. Но это она.

Невольно пытаюсь сделать шаг навстречу, как девушка, пошатнувшись, падает прямо на разбросанные книги.

– Прости, ты в порядке? – протягиваю ей дрогнувшую от нервного напряжения руку. Сердце сжимается в предвкушении ощутить прикосновение ее пальцев.