Слово Альфы - закон

Маленькая Аделин

Я сижу на заднем сиденье и прижимаю к себе плюшевого зайчика. Мама говорит, что он старый и пора его выкинуть, но я всё равно его люблю несмотря на то, что у него оторвалось ухо и я вижу белую вату внутри. Сейчас зайка мокрый, потому что я плакала, когда мы выезжали из дома, и вытирала им слёзы.

Мама ведёт машину очень быстро. Я вижу её затылок — волосы растрёпаны, и она всё время трясёт головой, разговаривает сама с собой. Иногда она смеётся, иногда плачет, а один раз запела какую-то песню, которую я не знаю. Мне очень страшно, но я молчу. Раньше, когда я спрашивала слишком много, мама сильно злилась. Теперь я стараюсь меньше разговаривать.

— Мамочка, — говорю я тихо, — мы скоро приедем?

Она не отвечает. Только сильнее жмёт на газ, и машина летит в темноту. За окном уже совсем вечер, фонари горят жёлтым, идёт дождь. Я ёжусь, потому что мама забыла закрыть моё окно, и ветер дует прямо на меня. Но я не молчу. Она и так нервная.

Мама опять смеётся. Звук странный — не такой, как когда мы смотрим мультики и ей весело. Другой. Будто ей щекотно, но не по-настоящему.

Я не выдерживаю.

— Мам, у тебя всё хорошо?

— Всё хорошо, крошка, — говорит она, и голос у неё дрожит. — Сейчас мы приедем, и у тебя всё будет хорошо. Ты будешь жить в большом доме.

— А ты?

Она долго молчит. Потом говорит:

— Я немного устала, маленькая. Мне надо отдохнуть.

Я не понимаю. Она всегда спит по ночам, как все. Зачем ей отдыхать прямо сейчас?

Машина останавливается. Я выглядываю в окно и вижу огромный дом. Прямо как замок из сказки, только без башен. Железные ворота, высокий забор, внутри горит свет. Мама выходит под дождь и открывает мою дверь. Берёт меня за руку — её пальцы холодные и тонкие, как веточки — и тащит к крыльцу.

— Мам, мои туфельки промокнут.

— Ничего, крошка. Потерпи.

Туфельки у меня красивые, розовые, мама купила их на мой день рождения. Но сейчас они набирают воду, и ноги становятся мокрыми и холодными. Я стараюсь не плакать. Мама не любит, когда я плачу.

Она звонит в дверь. Долго стоит, дрожит вся, прижимает меня к себе. Я чувствую, что она пахнет лекарствами и чем-то горьким.

Дверь открывается.

На пороге стоит женщина. Красивая, с уложенными волосами, в длинном платье. На руках у неё спит маленький ребёнок. Женщина смотрит на нас, и лицо у неё становится странное, белое, будто она увидела привидение.

А потом мама падает на колени.

— Она его дочь. Я умираю. Он должен… он обязан её защитить!

Женщина молчит. Рыженький ребенок у неё на руках просыпается и начинает плакать. А сзади появляется мужчина — высокий, седой уже чуть-чуть, в дорогом костюме. Он смотрит на маму, на меня, и я вижу, как у него дёргается щека.

— Генрих, — тихо говорит женщина, — что это значит?

— Я не знал, — отвечает он. — Агнес, клянусь, я не знал. Это было до тебя. За шесть лет до нашей встречи.

— Ты врёшь!

— Не вру. Я даже не знал, что она родила. Она исчезла, я думал...

Мама всё ещё стоит на коленях. Она сжимает мою руку так сильно, что мне больно.

— Возьми её, — говорит она. — Пожалуйста. Я скоро умру, мне не с кем её оставить. Она твоя кровь.

А потом мама закрывает глаза и падает.

Я ничего не понимаю. Она не двигается, и лицо у неё белое-белое, прямо как снег.

— Мамочка? — зову я. — Мам, вставай, холодно же.

Она молчит.

Я трясу её за плечо. Она не просыпается.

Тут до меня доходит, и я начинаю кричать. Громко, во весь голос, как никогда в жизни. Я падаю рядом с ней, обнимаю её, целую.

— Мамочка, не уходи! Пожалуйста, не бросай меня! Я буду хорошей, я буду есть кашу, я буду слушаться, только встань, пожалуйста, встань!

Меня кто-то подхватывает и оттаскивает. Я брыкаюсь, кричу, пытаюсь вырваться, но меня держат крепко. Маму поднимают и уносят в дом. Я вижу только, как её голова болтается, и руки висят, как у куклы.

А потом дверь закрывается, и я остаюсь на крыльце одна. Под дождём. В мокрых розовых туфельках. С зайчиком, который промок насквозь и стал тяжёлым.

Я сижу там очень долго. Никто не выходит. Дождь кончается, становится ещё холоднее. Я дрожу, но не плачу — слёзы кончились.

Потом дверь открывается. Выходит та женщина и смотрит на меня, как на что-то противное.

— Заходи, — говорит.

Я захожу. В доме тепло и пахнет едой. Я так хочу есть, что живот болит. Но я молчу.

— Где мама? — спрашиваю.

— В больнице, — отвечает женщина.

Она ведёт меня по лестнице, всё выше и выше, пока мы не приходим в маленькую комнатку под самой крышей. Там стоит узкая кровать, старый шкаф и одно маленькое окошко, в которое видно небо.

— Будешь жить здесь, — говорит она. — Вещи потом принесут.

И уходит.

Я стою посреди комнаты и не понимаю. Где мама? Почему я здесь? Кто эти люди?

Ночью я лежу на кровати, укрывшись тонким одеялом, и глажу зайку. Он всё ещё мокрый, но я не выпускаю его из рук.

— Зайка, — шепчу я, — а мама вернётся?

Заяц молчит. Он всегда молчит.

А где-то глубоко внутри я уже знаю ответ. Мама не вернётся. Я осталась одна.

Генрих фон Берг, наше время

У Марселя Вальда в кабинете всегда холодно. Не знаю, специально он так сделал или просто мой организм так реагирует, но каждый раз, когда я сюда прихожу, у меня начинают мёрзнуть ладони. Сейчас я стою перед его столом и сжимаю их в кулаки, чтобы он не заметил, как они трясутся.

Марсель не смотрит на меня. Он листает какие-то бумаги, и я слышу только шелест страниц. Я знаю этот приём — он давит, заставляет людей нервничать, говорить лишнее, оправдываться. Я не оправдываюсь. Я молчу и жду.

Наконец он поднимает голову.

— Генрих, — говорит он спокойным, даже ласковым голосом, и от этого тона у меня внутри всё покрывается инеем. — Мы с вами уже полгода пытаемся решить вопрос с вашими долгами.

— Я знаю, господин Вальд. Я ищу инвесторов, продаю активы...

— Плохо ищете. — Он перебивает меня так легко, будто от мухи отмахивается. — Активы вы уже все, что могли продать, продали. Инвесторы не приходят, потому что ваша репутация ниже плинтуса. Стая от вас отвернулась. Вы мне должны столько, что вашим правнукам не расплатиться.

Я молчу, потому что он прав.

— Я хочу предложить вам выход. — Марсель откидывается в кресле и смотрит на меня в упор. — У вас есть дочь. Лилиан. Красивая, породистая волчица. Я хочу её.

Я не сразу понимаю, что он говорит. А когда понимаю, у меня внутри всё обрывается.

— Простите, господин Вальд, я не совсем...

— Вы меня прекрасно поняли. — Он противно улыбается. — Вы отдаёте мне дочь, я прощаю вам долги. Всё честно. Она будет жить в роскоши, ни в чём не нуждаться. Я не зверь, с ней ничего плохого не случится.

— Но зачем она вам?

Он смотрит на меня долго, и я понимаю, что ляпнул лишнее. Не моё дело — зачем альфе молодая волчица.

— Я же сказал, — говорит он наконец. — Я хочу её. Либо вы отдаёте её добровольно, и мы расходимся друзьями, либо я забираю её силой, а вас выбрасываю на улицу. Выбирайте.

Я чувствую, как подкашиваются ноги. Лилиан. Моя маленькая Лили. Моя милая девочка, которая смеётся так звонко, что в доме становится светлее. Которая спит с плюшевым медведем до сих пор, хотя ей уже деятнадцать.

Я скорее умру, чем отдам её этому монстру.

Вслух я говорю:

— Я всё понял, господин Вальд. Всё будет так, как вы скажете.

Он кивает, будто иначе и быть не могло.

— Свободен.

Я выхожу из кабинета, иду по длинному коридору, спускаюсь в лифте, прохожу через холл, полный охраны и сотрудников корпорации. Никто не смотрит на меня. Я для них пустое место.

Сажусь в машину, закрываю дверь и только тогда позволяю себе выдохнуть.

Тело сотрясается от крупной дрожи. Я сжимаю руль, чтобы успокоиться, и смотрю в одну точку перед собой. Мысли скачут, как бешеные.

Лилиан отдавать нельзя. Значит, надо отдать кого-то другого.

И тут меня осеняет.

Аделин.

Безмозглая девка, которую притащила её мамаша двадцать девятнадцать лет назад. Которая всю жизнь мозолит мне глаза. Жрёт мою еду, носит одежду что я ей купил, и смотрит на меня своими глазищами, будто ждёт чего-то.

Я ненавижу её. За то, что она появилась и разрушила мою семью. За то, что Агнес до сих пор припоминает мне ту историю. За то, что приходится тратить на неё своё внимание, потому что эта уродина тоже моя дочь, и волчий закон не позволяет выкинуть её на улицу.

Она толстая, неприметная, никчёмная. Идеально подойдёт, чтобы хоть немного отвлечь Марселя и сбежать.

Я счастливо улыбаюсь. Впервые за долгое время.

— Ну что ж, Аделин, — говорю я в пустоту. — Ты всегда мечтала быть полезной семье? Вот твой шанс.

Я завожу мотор и выезжаю с парковки. В голове уже созревает план: красное платье, фамильные рубины, легенда про ужин с инвесторами. Всё должно быть красиво. Она должна поверить. Она такая доверчивая девочка.

Она поверит.

И поедет прямо в лапы зверя.

А мы будем уже далеко.