Слововязы. Академия слов

Все мы хоть несколько раз в жизни слышали фразы вроде «слова материальны», «слова имеют силу» и всё в этом стиле. Только вот мало кто подозревает, насколько правдивы эти фразы.

Когда ты только начинаешь осознавать и постигать истинную силу слов, понимая, какую силу они могут дать тебе самому, то эта сила завораживает своей красотой, утончённостью и изяществом. Я начала писать книги лет в десять. Мне нравилось создавать и придумывать миры, личности, судьбы, истории, управлять ими...

Я использовала слова, мне нравилось плести из них узоры невероятных историй, заставлять через них оживать свои миры не только в моём, но и в чужих умах. Однако подлинную суть того, что делаю, я начала понимать лет в семнадцать, когда впервые получила удовольствие не только от сотворения и изложения истории, но и от написания, преставления, изменения вариаций фраз... Я почувствовала силу слов и то наслаждение, которое получаешь, управляя этой силой.

Сначала это было игрой. Для каждого, ну или почти для каждого слововяза – так называемся мы, те, кому дано использовать силу слов в полной мере – это начинается со своеобразной игры, понятной лишь таким же, как мы сами, и нам. Когда ты начинаешь ощущать, как меняется сила слова просто от его положения в предложении, как может измениться энергия фразы от одного лишь изменённого на синоним слова, как преображается целый текст, стоит лишь переставить или заменить несколько слов... Это восхищает, заставляет сердце замирать от сладкого ощущения силы в твоих руках, порой вызывает что-то на грани детского восторга. И вот ты уже не просто пишешь текст, а начинаешь играться, чувствуя себя порой при этом маленьким ребёнком, который в восторге от новой игрушки. Начинаешь пробовать разные варианты, последовательности, переставлять, добавлять, изменять, убирать, заменять слова, как переставляет кубики всё тот же ребёнок, строя свой игрушечный замок. Ты тоже строишь, но не замок, а целый мир.

И это затягивает. Стоит лишь немного себя отпустить, стоит любопытству разгореться чуть сильнее, и вот ты уже играешь не только на бумаге со своим выдуманным миром, ты переносишь свою игру в реальность. И с восторгом замечаешь, что в реальном мире у слов, когда умеешь их правильно использовать, ещё больше силы, чем на бумаге. Ты смотришь, как реагируют люди на, по сути, одну и ту же фразу, сказанную в разных вариантах. Анализируешь, как это зависит от самого человека. Начинаешь продумывать каждое произносимое тобой слово. Запоминаешь, какие слова и в какой последовательности действуют одинаково почти на всех. Как убедить человека в своей правоте, порой даже если ты не прав и знаешь это, просто чтобы позабавиться, как успокоить, развеселить, разозлить, довести до слёз, сломать или заставить восстать из пепла человека одними лишь словами... Ты называешь это манипуляциями, но тебе не стыдно – тобой овладевает та абсолютная эйфория, что не позволяет задуматься о морали – и ты просто ещё не всё знаешь. Не знаешь всех возможностей слов.

В какой-то момент ты приходишь к пониманию, что слова дают тебе возможность в прямом смысле управлять сознанием окружающих. Вот тут каждый слововяз, который ещё не знает, что он слововяз, реагирует по-разному. Кто-то восхищается ещё больше, кто-то пугается, кто-то испытывает предвкушение - вариантов реакции, на самом деле, десятки, личность-то у нас у каждого индивидуальная. Когда ты это понимаешь, то ты либо с ещё большим азартом продолжаешь исследовать пределы своих возможностей и не находить этих самых пределов, либо пытаешься остановиться, затормозить - но как бы ты ни пытался, у тебя ничего не выйдет друг мой. Ты слововяз. У тебя не было выбора, встать на эту дорогу или обойти её широкой дугой. У тебя нет выбора, идти по ней или не идти. Ты встал, и ты идёшь, потому что это - то, для чего ты пришёл в этот мир.

После того, как ты начинаешь самостоятельно разбираться в грамотном использовании слов, за тобой ещё какое-то время наблюдают. Ты не знаешь, что за тобой следят, но это так. Тебя изучают, твоё поведение анализируют, на тебя заводят "Личное дело", в которое наблюдатели записывают все выводы, сделанные о тебе... А потом за тобой приходят. И рассказывают о том, кем ты всё это время был. Ты узнаёшь, что слова дают тебе власть не только над людьми, но и над стихиями, над временем, над событиями и много над чем ещё. Надо лишь уметь правильно выбирать и ставить слова. Этому ты сам научиться, увы, не можешь. Это не относится к тем умениям, что приобретаются благодаря простому анализу и логике, тут нужно твёрдо знать правила, принципы, системы.

Ещё ты узнаёшь, что люди, владеющие силой, называются "пробуждёнными". А обычные люди - "спящими". И спящим о пробуждённых лучше не знать. Тебе открывают глаза на иную сторону мира, где есть несколько типов пробуждённых. Слововязы — это мы, нам доступна сила слов. Цифровики - почти как слововязы, но в их власти сила цифр. Маги - личной силы они не имеют, но при помощи различных ритуалов способны управлять силой, витающей вокруг. Рунники - им подвластна сила всех символов, что существуют в этом мире. Шаманы - они по части связи с ду́хами и исконной силой природы. Ну и ведьмы - там какая-то своя тусовка. Есть не малая вероятность того, что как устроена и на чём базируется сила ведьм не понимают до конца даже сами ведьмы. Но тебе повезло больше всего, ты - слововяз. Тебе не нужны ни ритуалы, ни расчёты, ни материалы для того, чтобы что-либо изобразить, ни транс... В большинстве случаев тебе достаточно просто уметь правильно говорить. Именно поэтому слововязы считаются самыми сильными.

Тебе рассказывают обо всём этом и предлагают поступить в "Академию слов". Ну как предлагают?.. На самом деле приказывают. Но приказ этот отдаётся так, что ты понимаешь, что у тебя была лишь иллюзия выбора, только когда уже поздно и ты подписал контракт на обучение. Ну или не понимаешь. Знаю я нескольких из нашей Академии, кто до сих пор наивно думает, что поступил в неё по собственной воле. В конце концов, с тобой разговаривают опытные слововязы, которые куда лучше тебя знают, как пустить пыль в глаза даже без применения личной силы и сделать так, чтобы человек думал, будто решение было исключительно его собственным.

За мной пришли, когда мне было двадцать и я училась на юридическом факультете - уж не знаю, почему они наблюдали за мной целых три года. И вот наступает третий год моего обучения в "Академии слов". Через неделю можно будет праздновать свой "второй день рождения", как мы здесь это называем - будет ровно шесть лет с момента пробуждения моего дара, с момента, когда я впервые ощутила силу слов. Но сейчас... первое сентября, да. Чтоб его... так, стоп, слововязы не ругаются, наша ругань имеет свойство оборачиваться последствиями. А потому всё, что я могла себе позволить — это тяжёлый, очень и очень тяжёлый вздох.

Не поймите меня неправильно, я люблю учиться. Здесь все любят учиться, ведь мы учимся тому, для чего предназначены, тому, что у нас получается лучше всего. Но первого сентября у нас как правило происходит что-нибудь "из ряда вон". Мы избегаем говорить, что оно происходит "вечно" или "всегда", потому что иначе эта "традиция" действительно рискует закрепиться по меньшей мере до закрытия Академии, которое вряд ли когда-нибудь произойдёт. Людям стоит быть осторожнее со словами, слововязам следует быть осторожнее с ними вдвойне. Однако с момента основания Академии - а основали её несколько столетий назад, как только людей "пробудилось" достаточное количество для того, чтобы объединиться и начать осваивать свою силу - в ней не было ни одного дня начала учебного года, прошедшего спокойно.

Вот и сегодня снова что-то уже произошло. А ведь мы только разошлись после праздничной линейки на пары... У стенда с расписанием толпился народ, и студентов было как-то слишком много для нашей Академии. А ещё народ этот был чем-то возмущён.

Глядя на это, я усмехнулась. Уже в который раз при входе в Академию меня посещало ощущение, что, попадая сюда, словно оказываешься то ли в другом веке, то ли в другом мире. «Академия слов» последний раз меняла своё местоположение ещё при Александре Втором. С того момента её разве что обеспечили техническим оснащением и больше изменений не было. Сам император тоже был слововязом, а потому не поскупился. И построена она была в лучших традициях архитектуры того века. Высокие своды потолков, лепнина где только можно и нельзя, статуи всех, кого только уместно, мраморные колонны, портреты и фрески на стенах, искусная резьба... Стенд с расписанием тоже был старинным и прекрасным, поэтому писать на нём расписание допускали только профессоров с хорошим почерком. И, будто этого мало, форма у нас тоже подходила зданию: длинные мантии чёрного, тёмно-синего или тёмно-коричневого цвета и, конкретно для девушек, аккуратные невысокие шляпки-цилиндры в цвет мантии. А потому вид столпившихся у стенда адептов навевал мысли о каком-нибудь фэнтези с академией магии. Хотя магией мы не занимались — это к магам.

Отыскав взглядом свою подругу, Таню, я пошла к ней, строя в голове вопрос. Вариант "Что произошло?" сразу отмела. Слишком неточно. Если ничего ещё не произошло, то слова вылетят впустую и могут сделать так, чтобы что-нибудь всё же произошло. "У нас какие-то проблемы?" тоже пошло в мою мысленную топку. Даже если не вкладывать в слова своей силы, то у них всё равно имеется собственная. И слова, произнесённые без основания на то, могут захотеть материализоваться, чтобы обрести смысл. Говоря проще: если я спрошу о проблемах, а их на самом деле не окажется, то они вполне могут организоваться. Причём не обязательно у нас с Таней, фраза может прицепиться к любому, кто находится в пределах её досягаемости. То есть к любому, кто её услышит, даже если сам не заметит, что услышал. Так работает даже у "спящих", просто они об этом не знают, а мы, слововязы, знаем, и потому за словами следим. Ну и масштабы проблем, которые могут организоваться от неправильно построенной фразы будут... больше, нежели у спящих или других пробуждённых, да. Но как тогда спросить?

Размышления эти выглядят длинными исключительно если излагать их на бумаге, на самом же деле они пролетели у меня в голове за считанные секунды, по большей части даже не сформировавшись в чёткие мысли. Это только на первых порах отслеживать и правильно формировать в своём сознании фразы, которые собираешься произнести, это сложно и долго. Потом привыкаешь и проводишь анализ за секунду-две, так, что собеседник даже не замечает, что ты раздумывал над тем, что сказать.

- По какому поводу шум? - спросила всё-таки я, подойдя.

Эта формулировка мне показалась наиболее подходящей. В толпе кто-то выкрикнул какую-то заковыристую формулировку, и в кого-то полетел маленький огненный шар. Жертва чьего-то гнева вытащила из нагрудного кармана какую-то маленькую бумажку, погасившую снаряд. Хм... Либо рунник с написанным руническим ставом, либо цифровик с цифровым рядом или формулой. Потому что слововяз скорее произнёс бы нейтрализующую формулировку вслух, так проще. Но что рунник или цифровик забыл в «Академии слов»? Вмешался проходивший мимо преподаватель. Завязались разборки. Я нахмурилась. Судя по всему, причина возмущения у народа всё-таки серьёзная, раз дошло до такого.

- О, так ты ещё не знаешь? - в глазах Таньки зажёгся огонёк предвкушения.

Она обожала быть "вестницей событий", как она это называла. То бишь первой сообщать какую-нибудь из ряда вон выходящую новость, украсив её обёрткой наиболее ярких и звучных слов, а потом наблюдать за реакцией слушателя.

На самом деле у каждого в нашей Академии есть подобные "развлечения". У Тани оно вот такое. Я знаю нескольких слововязов, которые без ума от каламбуров. Некоторые любят задавать путанные загадки. Кому-то нравится создавать абсолютно бессмысленные фразы, которые на первый взгляд имеют глубокий смысл, если в них не вдумываться - мне такое кажется надругательством над словами, но о вкусах не спорят. Кто-то любит говорить о простых вещах сложными словами. Есть у нас один такой профессор, преподаёт управление чужими эмоциями через слова. Стоит кому-то начать несерьёзно относиться к его предмету, например не сделать домашнее задание или что-то в этом роде, как он начинает вести урок так, что даже элементарнейшие вещи оказываются объяснены максимально сложными и заковыристыми формулировками. И в сделанных конспектах потом приходится разбираться часами, чтобы упростить их и выучить. Надо ли говорить, что к его парам мы готовимся наиболее тщательно? Есть те, кто, наоборот, любить самые сложные вещи раскладывать на простые элементы и придумывать им ещё более простое словесное объяснение. Игр со словами очень много, и у каждого любимая своя.

Моя любимая игра более аморальна, чем то, что я перечислила: я люблю убеждать людей в чём угодно, даже в абсолютном бреде, и наблюдать за тем, как люди постепенно начинают мне верить. Для этого мне не нужно даже вливать в слова своей силы, достаточно просто слов. Убеждать я могу столько, сколько угодно, могу говорить часами, пока мне наконец не поверят. Иногда я делаю это потому, что мне или кому-то из тех, кто мне дорог, это действительно нужно, иногда просто потому, что хочется повеселиться. Во вторых случаях после того, как мне поверят, я обязательно сообщаю, что только что говорила об абсолютном бреде - я же не сволочь, чтобы оставлять людей с ложными убеждениями.

Правда, профессора, которые иногда тоже ловятся на это, называют такую мою способность не "забавой", а "даром". Но мне самой кажется, что это всё же слишком громкое слово, чтобы называть им подобную ерунду. Мне ведь это ничего не стоит. Слововязов с каким-то особым "даром" очень мало, у большинства из нас способности во всех областях применения силы примерно одинаковые. Не в том смысле, что все во всём равны, а в том, что слововяз одинаково успешен или неуспешен, или что-то между успехом или неуспехом, во всех аспектах своей силы. То бишь уровень силы одинаково проявляется в каждом аспекте, вот так вот. И лишь у немногих в каком-то аспекте особо ярко выраженный талант. Я не считаю себя особенно талантливой в убеждении, просто мне это нравится. Однако учителя называют это "даром", и я предпочитаю с ними не спорить. В конце концов, может быть, они и правы. Всё-таки они куда более опытные слововязы, и не стали бы, наверное, давать какому-либо явлению наименование, не соответствующее ему — это попросту опасно.

- Я знаю о произошедшем лишь то, что эта толпа возмущена, - улыбнулась я предвкушению подруги.

Говорить "нет, я не знаю", не уточняя, чего именно не знаешь, опасно. Так можно действительно что-то забыть, может даже что-то важное. Произнося более точное "нет, я не знаю, что произошло", можно опять же накликать какое-нибудь происшествие, если не произошло ничего необычного. Может, наши студиозусы просто возмущены слишком загруженным расписанием. Хотя реплика Татьяны намекает на что-то более серьёзное, но кто её знает? Она и слишком большое количество пар в день способна преподнести как событие по меньшей мере века, если ей захочется позабавиться. Если бы сказала что-то вроде "Я знаю лишь то, что эта толпа возмущена", то могла действительно остаться только с этим знанием - к спящим людям и к другим пробуждённым слова довольно милосердны, но по отношению к слововязам зачастую вредничают. Поэтому тот вариант ответа, что я произнесла вслух, показался мне наиболее безопасным из тех, что я смогла придумать за мгновение. А раздумывать дольше в простой беседе без каверзных вопросов было бы странно даже для слововяза.

- О-о, - Таня предвкушающе потёрла руки. - Тогда у меня для тебя интересные новости. В этом году цифровики будут учиться в нашей Академии, только со своими учителями.

Удивлённо-ругательные фразы, тут же запросившиеся на язык, пришлось срочно сдерживать. Но мысленно я ругалась как только могла. В смысле? Танька серьёзно?! Какому ид... прид... долб... кхм, оригиналу пришло в голову поместить слововязов и цифровиков на одну территорию на длительный срок?!

Чтобы вы правильно поняли моё возмущение и удивление этой ситуацией, я сделаю небольшое пояснение. Цифровики и слововязы у пробуждённых, это как физматы и гуманитарии у спящих, только в гораздо более гипертрофированном масштабе. Если физматы и гуманитарии ещё как-то могут уживаться и понимать друг друга, то мы с цифровиками как будто из разных миров. Наши типы мышления прямо противоположны друг другу. Цифровики по одним лишь им ведомым причинам с чего-то считают нас глупее себя! Не все, возможно, но большинство. Ну, по крайней мере на стадии подросткового и юношеского возраста, дальше-то они начинают взрослеть и понимать, что если кто-то мыслит иначе, нежели ты сам, то это не значит, что он глуп.

Ну а многие слововязы в ответ считают их задаваками и людьми без фантазии, что даёт нашим повод для ответных насмешек. Как-то я слышала от кого-то из наших сравнение сознания цифровиков с "птичкой в клетке" - строгие рамки логики и ни шага в лево, ни шага в право. И большинство слышавших это сравнение слововязов с ним согласились. В общем, мирно сосуществовать в одном пространстве мы можем, но очень недолго. А потому объединить "Академию слов" и "Академию цифр" было идеей мягко скажем... странной. Это же даже хлеще, чем Слизерин и Гриффиндор в "Гарри Поттере"!

Вслух я только спросила:

- Зачем?

Сейчас кратчайшая реакция была наиболее безопасной, иначе могу наговорить лишнего, а слововязам этого делать нельзя.

- А там у них какой-то студиозус что-то в расчётах напутал и по итогу результатом его формулы разнесло всё здание, теперь буквально из руин восстанавливают, - немного злорадно пояснила Татьяна, которая только моего вопроса и ждала. Для эффектности рассказа не следовало сразу выдавать слушателю всё, нужно было преподносить информацию строго дозированными интригующими отрывками, заставляя его задавать вопросы. И Таня пользовалась этим правилом профессионально. - А наша Академия находится ближе всего к их, сама знаешь. Вот их руководство с нашим и договорилось.

- И наше согласилось на подобную... сомнительную затею? - я упорно старалась не называть всю эту авантюру откровенной дуростью. Потому что если назвать её так, то эта ситуация может начать набирать обороты абсурдности и безумия гораздо интенсивнее, чем будет делать это в естественных условиях. Если слово, конечно, решит повредничать, а ругательные и оскорбительные слова делают это гораздо чаще всех других. - Даже интересно, какими соображениями они руководствовались. Ректора цифровиков-то понять можно, заботился о том, чтобы его ученикам не пришлось слишком сильно смещаться, но из чего исходила наша ректоресса, соглашаясь — вот этого понять не могу.

- Да и ректор цифровиков тоже учудил, - фыркнула Таня, забавно морща носик. - "Академия символов" находится немногим дальше нашей от "Академии цифр", и с рунниками у цифровиков были бы шансы ужиться. Но нет же, они сунулись именно в наш балаган.

И скорчила милую рожицу так, что я не смогла подавить улыбку. Танька у нас вообще была созданием очаровательным. Каштановые кудряшки обрамляли круглое личико с курносым, сплошь усыпанным веснушками носом и пухленькими, столь же веснушчатыми, сколь и нос, щёчками, на которых, когда она улыбалась, появлялись ямочки. Да и вообще вся она, со своими мягкими, но чуть игривыми манерами - не наигранными, а врождёнными - низким ростом и «плотным» телосложением создавала впечатление очаровательной «пышечки». И когда она вот так корчила свою мордашку или улыбалась, то была способна растопить сердце даже самого закоренелого «сухаря». Глядя на неё любому, кто знает её недостаточно хорошо, было сложно поверить, что это очаровательное и совершенно беззащитное на вид создание способно в прямом смысле заговорить человека до смерти.

- Может, наши ректоры решили воспользоваться случаем и попытаться примирить хотя бы наши поколения цифровиков и слововязов? - выдвинула предположение я. - По принципу "единой территории". С расчётом на то, что из-за постоянного тесного контакта мы наконец придём если не к взаимопониманию, то хотя бы к мирному сосуществованию друг с другом. Затея всё ещё сомнительная, но хотя бы объяснимая.

"Да тут скорее Академия такого "сближения" не переживёт, чем между нашими и цифровиками установится мир. Да что уж Академия, Петербург-то цел останется от таких сомнительных экспериментов?" - подумали, я уверена, мы обе, но вслух этого не произнесли. Не кличь беду и она, возможно, решит не приходить - одно из первых правил, которым учили слововязов.

- А, ну и ещё у нас новый профессор по убеждению, - как бы невзначай уронила Таня, своей якобы небрежной интонацией заставив навострить уши. Таким тоном она говорила только о важных вещах. - И знаешь, кто он?

- Кто? - я прекрасно распознавала приёмы подруги, которыми она заинтересовывала меня, но всё равно велась - мне не сложно, а ей приятно.

- О-о-о, ты будешь в восторге, - протянула эта паршивка, сверкнув глазами, подогревая мой интерес. - Угадай с трёх раз.

Вот ведь зар-раза! Теперь стало действительно интересно.

- Давай уже, говори, - рассмеялась я. - Тебе удалось меня заинтересовать, честно.

И для шутки юмора подняла руки в жесте "сдаюсь", хлопая честными-честными глазами.

- Александр Киров*, - почти промурлыкала Таня, довольная, что добилась желанного эффекта. - Идём, у нас сейчас как раз у него пара.

И вот тут меня как приморозило к месту. Александр... Киров?! Правда?! С чего бы человеку, который способен убедить буквально кого угодно и в чём угодно, знаменитости, человеку, который сделал себе на поприще слововяза такую карьеру, о которой лишь мечтать, соглашаться преподавать в нашей Академии?!

Признаюсь честно, Александра Кирова я почти боготворила. О таком таланте как у него, я, по своему скромному мнению, могла лишь мечтать. Профессора частенько сравнивали меня с ним, но я, пусть и гордилась таким сравнением, не считала себя достойной. О его таланте говорило само за себя уже то, что именно он, пусть спящие об этом и не знают, убедил в своё время Гитлера совершить самоубийство. Внесу немного ясности: пробуждённые живут и не стареют в разы дольше спящих. Так что Киров до сих пор жив и даже не стар. Помимо этого, на его счету ещё великое множество громких деяний. По сравнению с ними моя способность убедить случайного встречного в том, что на Луне живёт раса разумных пельменей или внушить профессору, у которого завалила контрольную, что на самом деле достойна пятёрки - смех и только.

И вот он, мой кумир, будет вести у нас пары? Нет, наша ректоресса давно его приглашала хотя бы иногда вести лекции, но с чего бы ему вдруг действительно подаваться в преподаватели?

- Идём, - рассмеялась Таня, видя мою реакцию, и, взяв меня за руку, потянула за собой. - Не хочешь же ты опоздать на первую же его пару просто потому, что тебя новостью по головушке пришибло?

Я тряхнула головой, приходя в себя. Действительно, надо поспешить, опоздать на пару к Александру Кирову - страшнее не придумаешь. То есть придумаешь, конечно, но лучше не надо. В аудиторию входила с трудом скрывая трепет и благоговение. Не хотелось с первого же дня выглядеть в глазах своего кумира восторженной дурочкой.

Но весь предвкушающий восторг смыло волной, стоило мне почувствовать на себе его пристальный взор, который зацепился за меня, стоило мне перешагнуть порог. Встретившись взглядом с его чёрными глазами, сияющими заинтересованностью, я почувствовала, как в душе что-то сворачивается в ледяной ком. Интерес в его взгляде говорил сам за себя: он уже слышал обо мне и о моём якобы "таланте". Наверняка другие профессора, несомненно, желая мне добра - я им вообще почему-то нравлюсь почти всем - уже успели меня перед ним расхвалить. И насколько далеко они зашли в этом деле, я боялась представить. Как теперь оправдать всё то, что ему обо мне, наверняка, наговорили, если я на самом деле далеко не так талантлива, как считают преподаватели? Стать разочарованием для Александра Кирова было для меня сродни смерти. Если он сочтёт меня бездарной, то такого позора я не вынесу.

"Так, отставить панику!" - строго велела я себе, пробуждая свой врождённый оптимизм и вызывая его на бой с неуверенностью в себе. - "Ничего ещё не произошло, никакого позора пока что нет и, возможно, не будет! Ну не мог же он в самом деле поверить в россказни профессоров о том, что я в будущем могу сравниться с ним и прочий бред? Заинтересоваться да, мог, но вряд ли он действительно ждёт от меня многого".

Но всё моё самоубеждение полетело в бездну, оказавшись слишком наивным. На красивом утончённом лице, стоило нашим взглядам столкнуться, появилась какая-то странная, словно предвкушающая кривоватая улыбка, и я поняла - мне конец. С меня у него спрос будет огромный. Вот же!.. Профессора, кому блин говорилось, что "благими намерениями дорога в ад выложена"?!

------------------------

.* – упомянутый Александр Киров не имеет ничего общего с исторической личностью Кировым Сергеем Мироновичем кроме фамилии. Персонаж от и до авторский.

Решив немного отвлечься, я огляделась и, увидев вперемешку с ребят тех, кого определённо никогда не видела, поняла, что ничего не поняла. Кроме того, что это, очевидно, цифровики, ибо больше некому. Ну ладно они запихнули нас на год в одну Академию, но зачем делать смежные занятия?! Тем более, что "убеждение" - чётко профильный предмет слововязов. Что цифровикам здесь делать? Они же ничего не поймут. Не, умение грамотно убеждать людей пригодится, конечно, каждому и делать это нас учат без применения личной силы, но всё же склад ума цифровиков вряд ли позволит им овладеть этим умением на том уровне, на котором это делают наши третьекурсники.

Что ж, ладно, остаётся надеяться, что нам, слововязам, не предстоит изучать предметы цифровиков. Мысленно воспроизведя перед внутренним взором стенд с расписанием, на который посмотрела перед тем, как идти на пару – вспоминать что-либо, по-прежнему находясь под пристальным наблюдением, было сложно – успокоилась. Никаких расчётов и формул нам в этом году не угрожало. А вот задумку нашей ректорессы, вспомнив её незлобный, но вредный характер, я, кажется, поняла и даже одобрила. По всей видимости, она решила в рамках «сближения поколений» немного отомстить цифровикам за их заносчивость. Ну-ну, посмотрим, как они, все такие умные и логичные, будут ломать голову над какой-нибудь задачкой стиля: «Дан шестидесятилетний скептик, не признающий из информации об этом мире ничего кроме того, что доказано наукой. Убедите его в существовании богов, которым поклонялись древние племена майя».

– Садимся за парты парами слововяз-цифровик, – предупредил Киров прежде, чем студенты начали рассаживаться.

По аудитории пронёсся обречённый стон.

– Всё претензии к нашей уважаемой ректорессе, это была её идея, – улыбнулся Киров. Его, похоже, вся эта ситуация забавляла. Ну да, это же не ему предстоит целый год бок о бок учиться с заносчивыми занудами!

– Никогда не подозревала Раису Георгиевну в скрытой склонности к садизму, – буркнул кто-то рядом, судя по голосу из девушек.

Я мысленно согласилась с этой девушкой. Весь этот фарс начинал приобретать всё более и более густые оттенки какого-то извращённого издевательства.

Киров решил для начала проверить наши знания и дал тест. Задачки для меня были не сложными, такое я решить могла ещё до поступления в Академию, так что справилась я за ними не больше, чем за пол часа. В ответ на что получила листок с задачками, на которые следовало дать развёрнутый ответ с пошаговым объяснением о том, что, как и почему. Вручили мне его почему-то со словами: «Вот, развлекайся». В прочем, что имел в виду Киров, я поняла, как только взглянула на эти задачки. Нда-а-а... Аттракцион для мозга тот ещё. Упомянутый мною скептик, которого нужно было убедить в существовании богов майя, просто нервно курил в сторонке. Разумом я понимала, что это знатная экзекуция и «вообще не справедливо я всего лишь на третьем курсе», а вот в душе разгорался азарт. Вот повеселюсь!

– Это какой-то бред! – тихонечко и очень измученно простонал цифровик, сидевший рядом со мной, и уронил голову на сложенные на парте руки. Я в этот момент как раз разбирала вторую задачу. «Хм, а он долго продержался,» – мелькнула у меня в голове мысль с оттенком одобрения. – Это не логично!

Я подавила смешок и покосилась на его бланк с вопросами. И закусила губу в попытках не рассмеяться, понимая, что демонстрировать злорадство сейчас будет не слишком правильно. Ну конечно он не может это решить! Видимо, у Кирова тоже были свои счёты к цифровикам, раз он задал им такое. Слововязу, конечно, раз плюнуть, но вот цифровику... Мелькнула мысль, что это не совсем справедливо. А если говорить прямо, то несправедливо вовсе. И стоило бы, наверное, немного подсказать парню как всё это в принципе решается. В конце концов, конкретно этот цифровик ничего плохого лично мне не сделал, верно? Вот только всё, чем я ему могла помочь так, чтобы не просто диктовать ответы, это шепнуть:

– Измени вопросы так, чтобы ответы стали очевидны.

Это было правилом для решения всех наших тестов. Для того, чтобы найти ответ, вопрос сначала надо было переделать. Упростить или просто поставить его под иным ракурсом, или поизгаляться как-то ещё. Такое было, кстати, не только в тестах. Иногда учителя вслух задают такие вопросы, для ответа на которые нужно «поиграть» словами, и смотрят, как студент ломает голову. Ну или мы сами прикалываемся друг над другом. Поэтому фраза «Измени вопрос так, чтобы ответ стал очевиден» стала притчей во языцех.

– Что прости? – парень чуть повернул голову и посмотрел на меня льдисто-голубыми глазами.

– Это тесты для слововязов, – со вздохом пояснила я. – Чтобы их решить, нужно играть словами. Смотри, вот первый вопрос: «Как убедить педанта прийти вовремя?». Задумайся сначала, а нужно ли убеждать педанта – человека, помешенного на правильности – приходить вовремя? Это вопрос «обманка», как мы это называем. Или вопрос с двойным дном, тут уж сам решай, что тебе нравится больше. В этом вопросе кроется тот вопрос, который на самом деле хотел задать составитель теста, и он прост как дважды два: «Нужно ли убеждать педанта приходить вовремя?». Ответ очевиден, сам понимаешь. Но поиздевался Киров над вами знатно, согласна. Задавать такое цифровику это идея, близкая к моральному насилию.

– Солнцева, не подсказывайте, – раздался голос профессора.

«Вот ведь... Даже фамилию мою запомнил,» – мысленно буркнула я, а вслух ответила, изобразив самую невинную и милую улыбку, на которую только была способна:

– Я не подсказываю, а объясняю ход решения, профессор. Цифровики ведь даже базовых принципов не знают, как они будут эти тесты решать?

По сути, если вдуматься, я сейчас буквально сказала: «Я не подсказываю, а подсказываю». Но формулировка другая, и при противопоставлении синонимичных понятий, сказанных разными словами, как антонимичных, можно пустить пыль в глаза.

– Ну так пусть они своей «простейшей логикой», как они выражаются, и дойдут до этих самых базовых принципов, – тон Кирова был таким злорадно-издевательским, что я окончательно уверилась в своём предположении – у него к цифровикам свои счёты, и счёты не малые.

– Здесь нет логики! – воскликнула какая-то девчонка из цифровиков. Я усмехнулась.

Киров что-то язвительно ответил. Завязалась перепалка, к которой подключилось ещё несколько цифровиков. Это они зря затеяли, спорить со слововязом, тем более со слововязом такого уровня — себе дороже. Возможно, это была сто́ящая дискуссия, однако я не вслушивалась. Страдающему соседу по парте я помогла, совесть моя, в наличии которой сомневаются многие, в том числе и я сама, чиста, а потому всё, что теперь волновало меня на ближайший остаток пары — это мои любимые зубодробительные задачки!

В конце пары тем, кто успел сдать листки с тестами хотя бы за пятнадцать минут до окончания занятия, раздали уже проверенные решения с оценкой, приписанной снизу.

– Солнцева, вам в добавок к основному домашнему придётся дорешать и сдать выданные мною задачи, – произнёс Александр Владимирович, когда листок влетел мне в руки.

У остальных листки опустились на парту, но я стояла у парты Тани, ожидая, пока она дорешает задание, и Киров любезно направил его ко мне. Улыбнувшись, я кивнула, решив, что посмотрю оценку потом. Всё равно там вероятнее всего пять, иных оценок по «убеждению» у меня не бывает. Все приёмы и уловки я знаю наизусть, помимо них располагаю несколькими собственного сочинения. В моих решениях почти не встречается пунктов вроде «влить в слова личную силу», что при влиянии на человека исключая крайние случаи считается дурным тоном — личная сила она для другого, не для управления чужим сознанием. А потому ничего, кроме пятёрки, у меня быть не могло.

Но вот из аудитории ушли все, за кем можно было бы понаблюдать – ещё одно моё любимое занятие это наблюдение за людьми и анализ их поведения – я уже мысленно прорешала оставшуюся мне задачу, а Таня, которой убеждение давалось наиболее тяжело, всё дорешивала, и мне стало скучно. Ещё и возобновившееся наблюдение со стороны Кирова напрягало с каждой минутой всё ощутимее. От скуки и чтобы отвлечься, я взглянула на листок и...

– На каком основании вы поставили мне тройку?! – возмущённо воскликнула я, подходя к преподавательскому столу и резко кладя листок с тестом перед Александром Владимировичем, на что тот почему-то предвкушающе улыбнулся. - Все ответы правильные!

Да, Александр Владимирович был для меня неоспоримым авторитетом, и тем не менее даже своему кумиру я не могла позволить так явно занижать мне оценки, с какой бы целью это ни было им сделано!

Киров же в ответ на это улыбнулся мне уголками губ, обернулся к Тане, уже стоявшей у выхода в ожидании меня, и чуть вкрадчиво попросил своим до безобразия приятным голосом:

– Студентка, не могли бы вы пожалуйста выйти?

– Ну не-е-ет, – чуть ехидно протянула Танька. – Уж простите, но даже уважение к вам не заставит меня пропустить такое зрелище, как «Мира, отстаивающая свою законную , а возможно не совсем законную пятёрку»!

На самом деле подругою движела не столько жажда зрелищ — это была, скорее, её вторичная выгода - сколько забота обо мне. Она была единственной, кто знал, что я опасаюсь... ладно, боюсь оставаться на едине со взрослыми мужчинами, и боюсь, когда они оказываются рядом, пусть и осознаю, насколько неразумен мой страх. В обществе хотя бы кого-нибудь третьего и на приемлемой дистанции моя паранойя молчит, но вот при несоблюдении этих двух условий она поднимает в моей душе свою уродливую голову и приходится прилагать массу усилий, чтобы не позволить ей встать на дыбы. Больше того, Таня была той, кто помогал мне восстановиться после случая, породившего этот страх. А потому она ни за что не оставила бы меня на едине с Александром Владимировичем в пустой аудитории.

– Хорошо, – не стал настаивать профессор, и снова обратил чуть насмешливый заинтересованный взор на меня. – Убедите меня в том, что вы достойны пятёрки, Бель. Приведите самый абсурдный довод этому и убедите меня в его объективности.

В чёрной бездне его глаз полыхнула жгучая смесь в определенной степени насмешливого вызова и азарта. Хм... Я пристально прищурилась, не отводя взгляда. Поиграть хочет, да? Весело ему значит? Ну что ж...

– Ну же, Солнцева, – когда пауза затянулась, начал подзуживать профессор, словно был не взрослым солидным мужчиной, а хулиганом-подростком, дразнящим одноклассницу. Даже выражение глаз такое же – хитрое, весёлое, любопытное, провоцирующее, но беззлобное. Видимо, его всё же крепко зацепило то, что ему обо мне рассказывали. – Докажите мне, что всё то, что о вас говорили мои нынешние коллеги и ректоресса, действительно правда. Я ведь только из-за того, как Раиса Георгиевна вас расхваливала, принял её приглашение поработать здесь. Интересно стало, кого там сравнивают со мной. Так докажите же мне, что вы достойны!

То, что он не лжёт и не льстит в последнем я чувствовала – любой слововяз почувствовал бы, ведь мы слишком остро ощущаем слова. И... честно сказать, это было приятно. «С чего бы я вдруг должна кому-то что-то доказывать?» – мелькнула в сознании здравая мысль и тут же пропала, ибо меня уже захлестнул азарт. В прочем, он пробудился в моей мятежной душе в первую же секунду после его предложения убедить его, просто я упорно пыталась придумать вариант, который точно приведёт меня к успеху. Не так-то просто убедить в чём-либо такого человека. Однако это был слишком провокационный вызов, чтобы я могла отказаться. Вот только как одним ударом попасть в цель? Ему ведь точно знакомы все уловки, кроме... кроме тех, которые придумала я, ну конечно! Но и их он ведь может разгадать. Я не соперница профессионалу подобного уровня. У меня в рукаве был лишь один козырь. И после этих его слов я решилась.

– Мой аргумент... – с тщательно отмеренной дозой напряжения и сомнения произнесла я, поджимая напряжённые губы и вновь сужая глаза – игра словами, это ещё и про интонации и мимику, даже если применять личную силу, чего сейчас делать было нельзя – а потом вдруг расслабила лицо и совершенно спокойно, с лёгким вздохом заявила так, словно говорила об очевидном факте. – В прочем, вы ведь всё равно не убедитесь. Я не настолько самонадеянна, чтобы думать, будто смогу убедить в чём-то вас.

На первый взгляд могло показаться, будто я иду на попятную и пытаюсь польстить ему, чтобы смилостивился, однако это было не так. В моих руках сейчас было сразу две нити, за которые я протянула одновременно. Первым был эффект неожиданности – едва ли он ожидал, что я так просто возьму и сдамся без единой попытки атаковать. Скорее всего думал, что я хотя бы попытаюсь, хотя бы выдвину для начала что-нибудь абсурдное, чтобы попробовать аргументировать, а тут... А тут выброшенный белый флаг без малейшего намёка на борьбу. Точнее, иллюзия белого флага, но он едва ли действительно воспринимает меня всерьёз, а потому не должен понять, что я играю.

Второй нитью в моих руках стала лесть. Лесть всегда работала лучше всего на двух типах людей: на тех, кто привык к тому, что его ни во что не ставят, и на тех, кто давно воспринимает признание его превосходства как что-то абсолютно естественное и правильное. В своё время я изучила биографию своего кумира от и до, и теперь это сыграло мне на руку. Я знала, что Киров, как и я, рос в приюте, и там его он был изгоем. Мне хорошо, на собственном опыте известно, что травля просто не может не оставить отпечаток на его психике, ведь травмы были нанесены в «нежном» возрасте и усугублялись много лет подряд. А теперь, будучи давно уже взрослым, Киров точно был привычен к тому, что превосходит всех других в навыках убеждения, так что скорее всего воспримет то, что я признала себя неспособной его убедить, как должное. Разве что удивится тому, как быстро и легко это произошло. Ведь в его представлении я, наверняка, девушка привычная к похвале и уверенная в своих навыках сверх всякой меры, свято уверенная в собственной исключительности. Он был буквально тем, что называют «комбо» – не люблю новомодные словечки, они слишком слабы, но тут оно подходило как нельзя лучше.

Способ был рискованным, почти без шансов на успех, но у остальных методов убеждения в случае конкретно с этим мужчиной шансов не было вовсе.

– И тем не менее вы достаточно самонадеянны, чтобы оспаривать выставленную мной оценку, – хмыкнул Киров с определённой долей надменной снисходительности, явно пытаясь этим спровоцировать меня на борьбу и, видимо, не подозревая, что сам сейчас пошёл на поводу у моей провокации.

«Он повёлся!» – в душе взвилось ликование, но я не дала и толике этого чувства прорваться наружу. Сейчас был самый ответственный момент – нужно было грамотно взвесить каждое своё слово, и при этом взвешивать ответ не слишком долго, чтобы он не заподозрил, что я веду игру. Нельзя было допустить ни единой ошибки. Наверняка он сейчас ждёт, что я либо смущённо отступлюсь, либо, наоборот, начну яро протестовать, ведь в видении большинства взрослых крайности – лучшие друзья юности. Вот только жизнь давно уже научила меня быть сдержанной и расчётливой несмотря на возраст. Увы, без этого я бы попросту не выжила.

– Да, потому что вы выставили несправедливую оценку, – как можно вкрадчивее и спокойнее произнесла я. – Тест ведь решён на пять.

Добавляя между «тест» и «решён» слово «ведь» я рисковала. Усилительное слово могло вызвать в нём чувство противоречия даже при условии, что он знал, что я права. Однако мягкая полувопросительная интонация дала этому слову другой эффект – оно создавало иллюзию, что я всё же больше спрашиваю, нежели утверждаю. Киров машинально кивнул, внимательно смотря на меня и ожидая продолжения, однако моё дело уже было сделано. И теперь я уже могла дать себе волю, воскликнув:

– Да! Вы повелись!

Киров непонимающе посмотрел на меня, недоумённо моргнул, а я ликующе продолжила:

– Вы повелись, профессор! Вы согласились с тем, что оценка за тест, которую вы мне поставили, не соответствует тому, как он на самом деле был решён! Кивнули. Не отдавая себе отчёта, машинально, но кивнули! А значит, я убедила вас в том, что я права и заслуживаю оценки «отлично»! Точнее нет, не так. Вы и без меня знали, что тест решён на пять. Моей задачей было заставить вас это признать, и я это сделала!

Узел напряжения, неуверенности в успехе слишком тонкой игры с одной из самых рискованных моих уловок и азарта, всё это время затягивающийся где-то в груди, резко распрямился, разливаясь по венам чистым восторгом. Я старалась вести себя как можно сдержаннее, как и полагается взрослой серьёзной девушке, но лицо всё равно наверняка сияло. Хотя, с другой стороны, я заслужила право на эти эмоции! Разум до сих пор не мог до конца поверить в то, что я действительно обвела вокруг пальца самого Александра Владимировича Кирова, однако это было так!

И одновременно с этим было немного не по себе. Мой ход был очень и очень дерзким, буквально на грани, и мужчина мог это одобрить, а мог и обидеться. Это удваивало риск, на который я шла, вступая в предложенную им игру. И теперь, когда азарт, отключивший страх, который обычно именуют здравым смыслом, немного схлынул, в душу постепенно закрадываться сожаление. Зря я это затеяла, очень зря. Испортить отношения с собственным кумиром, с преподавателем... Этот риск не был оправданным, даже учитывая, что, отступив, я бы потеряла репутацию в его глазах и в какой-то мере подставила остальных профессоров, что расхваливали меня, в том числе и Раису Георгиевну. Однако восторгу это ничуть не мешало – для меня сумбур в эмоциях, коль скоро те вообще появляются, в принципе привычное дело.

Некоторое время Киров внимательно смотрел на меня, словно только что впервые увидел, и теперь изучал. Чем дольше он так меня рассматривал, тем более явно проявлялось в его глазах весёлое одобрение, заставляя меня понемногу расслабляться. А потом он вдруг хлопнул рукой по столу и расхохотался. Смеялся долго, со вкусом, словно ему только что рассказали превосходную шутку, и я никак не могла понять такой его реакции. Это... Не было типичной реакцией для взрослого человека, которого только что обвела вокруг пальца какая-то малолетняя пигалица, то есть я.

– Великолепно, Мирабелла, просто великолепно!.. – выдавил он наконец, всё ещё не в силах успокоиться. На его глазах от смеха выступили слёзы. – Просто безупречно!.. Использовать мою же самоуверенность против меня!.. Какая восхитительная наглость и дерзость!..

Он, наконец, просмеялся, и, глядя на меня сияющими глазами едва ли не восхищённо, с какой-то почти отеческой гордостью, повторил:

– Великолепно, – демонстративно, но не в качестве издёвки, похлопал в ладоши. – Действительно, абсурднее аргумента для убеждения, чем «вы всё равно не убедитесь», придумать сложно. Ну вы и даёте, Солнцева! Право слово, не ожидал, что восхваляя вас, Белль, ни словом не преувеличивали ваш талант! Давно меня никто так мастерски не обводил вокруг пальца, играя как с самовлюблённым мальчишкой! Да что уж там - никогда со мной так не играли! Ну всё, теперь спуску вам точно не дам, такому алмазу нужна качественная огранка.

– Да ладно, – смутилась я. Услышать похвалу и признание моего «таланта», в который я сама-то не верила, из уст человека подобного масштаба, я не надеялась даже в самых смелых мечтах, когда грезила о карьере. А тут... на третьем курсе, ещё ничего толком не добившись, и вдруг услышала. – Мне просто повезло. Вы не ожидали, что у меня действительно может получиться, я же девчонка совсем, и мне каким-то чудом удалось на этом сыграть и не ошибиться – вот и всё.

– Но ведь удалось же, и не «каким-то чудом», а вашим умом! – воскликнул Киров так убеждённо, что я сама почти поверила, что мне не «просто повезло». – Никогда не принижайте свои заслуги, даже играя в скромность! И идите, а то опоздаете со своей подругой на следующую пару. И пять я вам выставлю, конечно, даже две – вторую вы тоже заслужили.

Выходила из аудитории я в каком-то странном, словно подвешенном состоянии. Азарт схлынул, восторг тоже, как и напряжение, и осталось какое-то странное чувство пустоты и эйфории. Как в самом начале, когда сила только начала пробуждаться и пьянящее чувство удовлетворения и тихого счастья вызывала любая успешная попытка применения слов в своих целях – чувство, знакомое каждому слововязу. Да и, наверное, любому пробуждённому – у них ведь пробуждение тоже с чего-то начиналось, наверняка первые результаты вызывали у большинства те же чувства.

– Ну ты даё-ош, подруга! – протянула Таня почти восторженно. – Я, конечно, всегда верила в твои способности, но обыграть самого Кирова, даже не применив личной силы, «чистыми» словами... Это было мощно!

«Да, это было мощно,» – как-то механически мысленно согласилась с ней я, всё ещё не в силах поверить в то, что умудрилась сотворить.

В коридоре уже разгорался спор между какой-то слововязкой и тем цифровиком, которому я помогла с тестом. Уж не знаю, кто эту дискуссию из них двоих спровоцировал, но тема была древней как само пробуждение: «Кто умнее?». Спорили явно к общему удовольствию, вон каким азартом горели глаза.

– Логическое мышление – один из основных показателей умственного развития, а у вас логики совсем нет, значит, вы априори не можете быть умнее нас, – заявил цифровик и тряхнул длинными светло-каштановыми волосами.

Обычно я стараюсь не ввязываться в чужие споры – по личным причинам. Однако это заявление цифровика почему-то меня очень позабавило. И потому я, не сдержавшись, подошла, посмотрела в зелёные глаза парня и с лёгкой насмешкой произнесла:

– Если ты такой умный... Ответь на один вопрос: «Что опаснее: Свет или Тьма».

Это была одна из тех лёгких загадок, что слововязы решают ещё в начале первого курса, а потом они переходят в разряд шуток друг над теми же первокурсниками или друг над другом.

На пару секунд цифровик «завис», а потом уверенно заявил:

– Это чушь. Тьма и свет равны по силе, значит, и то и другое опасно в равной степени.

– Переделай её вопрос так, чтобы ответ стал очевиден, – мило улыбнулась Таня, мы синхронно хихикнули, манерно прикрыв рты кончиками пальцев, и спокойно пошли дальше.

Выйдя из Академии после занятий, устало подумала о том, что, возможно, пробуждённые и правы, называя подобных мне проклятыми. Потому что если мне может не повезти, то в большинстве случаев мне не повезёт. Вот и сейчас на улице лил даже не просто дождь, а полноценный ливень, а я забыла зонт.

Большая часть наших студентов жили в общежитии, которое располагалось в западном крыле основного здания, и потому в плане того, чтобы добраться до места жительства, погодные условия их не волновали. Однако мне от родителей, погибших, если верить бумагам, когда мне было всего полтора года, на улице Некрасова досталась по наследству двукомнатная квартира. Государство, конечно, пыталось в своё время присвоить эту квартиру себе, но Министерство Пробуждённых – мои родители были знаменитыми слововязом и рунницей, так что они должны были вступиться – где мой дядя был членом Совета, не позволили этого сделать. Удочерить меня дяде Киру в своё время, увы, не позволили, вот он и делал для меня всё, что мог. И после приюта я предпочитала жить там, где родилась – пробуждённые не редко придают таким вещам значение на уровне чувств.

Тем более что от дома до Академии было всего пятьдесят минут ходьбы пешком. Но сегодня мой своеобразный каприз сыграл против меня. Заглянув в бумажник, поняла, что если потрачусь на метро, то либо лишусь возможности закупиться хоть каким-то количеством продуктов, либо не смогу оплатить счета за квартиру. Я, конечно, подрабатывала редактором и кое-что получала со своих собственных книг, но, увы, этого едва хватало на жизнь – никто не платит студентам много. И восемьдесят, или сколько там нынче стоят жетоны, рублей для меня, порой, становились серьёзной суммой. Особенно когда очередной заказ на редактуру подходит к концу, но его ещё не оплатили, а деньги с прошлого почти закончились. Можно было, конечно, попросить денег у богатого дяди, который и сам не раз предлагал мне финансовую помощь на постоянной основе, но к этому способу – попросить денег вообще у кого-либо – я прибегала очень редко и каждый раз чувствовала себя навязчивой попрошайкой, не способной самостоятельно справиться с трудностями. Хотя дядя никогда даже не намекал на то, что я что-то должна ему за помощь, наоборот, радовался, когда мог чем-то облегчить моё существование. Но... я не могла себя пересилить. А потому перед подобным выбором стояла не редко.

И так... Вымокнуть, остаться без хлеба или лишиться средств на оплату счетов и быть вынужденной обратиться к дяде? Эх, ладно, потом заговорю себя от простуды. Сунув в уши наушники и наугад включила какую-то песню. Натянула капюшон куртки и, опустив голову, вышла из-под крытой площадки на выходе, сбегая по мелким мраморным ступенькам.

Когда рядом со мной у тротуара остановилась красивая вишнёвого цвета машина, на вид какой-то дорогой марки, я не обратила внимания. Мало ли что там пришло в голову водителю, что он остановился. Возможно, это вообще не связано со мной. Не хотелось бы попадать в неловкую ситуацию. Однако когда меня окликнули каким-то смутно знакомым голосом, пришлось остановиться. Обернувшись и подняв голову, из-за чего стекающие с моего капюшона струи воды залили мне лицо, я увидела выглядывающего из машины с прямо таки неприлично бодрой улыбкой Кирова.

– Солнцева! – повторил он и махнул рукой, подзывая.

Мысленно выругавшись я, уже вымокшая до нитки и изрядно продрогшая, мечтая в этот момент лишь поскорее оказаться дома, чему мой кумир сейчас сильно мешал, невольно обняла себя руками и подошла.

– Что-то случилось? – поинтересовалась, невольно шмыгнув носом.

Наверное, на фоне него, выглядевшего как модель с обложки – разве что тёмные волосы длиннее принятого у мужчин – я сейчас казалась более чем жалкой.

– Нет, не случилось, – покачал головой Киров. – Просто увидел вас, идущую пешком под таким ливнем, и решил, как это иногда называют, «поиграть в благодетеля». Меня порою тянет на то, что у людей именуется добрыми делами. Садитесь, подвезу.

«На то, что у людей именуется добрыми делами...» – ме́льком зацепился мозг за необычную форму фразы. Не «на добрые дела», как сказал бы любой... Так, как выразился он, мог бы нечаянно выразиться кто-то такой же, как я... Да нет, это ведь полный бред, он не может быть таким. Кто угодно, но только не он. Я скорее поверю в то, что ад замёрз, чем в то, что он один из нас.

Предложение оказаться в тёплом сухом салоне автомобиля было довольно заманчивым, однако к нему прилагался взрослый мужчина и тесное замкнутое пространство, что в моём случае было веской причиной для отказа.

– Не думаю, что это хорошая идея. С меня уже ручьями течёт, сидения вам намочу, – изобразила неловкую улыбку я, пытаясь отказаться от предложения и при этом не обидеть своего кумира, движимого лучшими порывами души.

– Заговорённые, быстро высохнут, – отмахнулся Киров, продолжая улыбаться.

Вот же... Я помялась, пытаясь придумать какую-нибудь отмазку поубедительнее. Заметив это, Александр Владимирович как-то резко посерьёзнел – будто маску с лица снял – и строго заявил:

– Нам нужно поговорить, Солнцева. Причём так, чтобы разговор остался конфиденциальным. Так что прекращайте искать повод для отказа и садитесь в машину. Это в ваших же интересах. Вряд ли в моём автомобиле нас услышат... третие лица.

В душе что-то смёрзлось в ледяной ком, словно мало мне было внешнего холода. Интуиция буквально вопила о том, что разговор мне не понравится. Невольно оглядевшись в поисках путей для отступления, тут же напомнила себе, что сбегать будет по меньшей мере глупо, и со вздохом села на заднее сидение.

Стянув с головы капюшон, который не дал вымокнуть насквозь хотя бы тому вьющемуся мелким бесом ржаному с уклоном в золотистость бедствию на моей голове, которое принято именовать волосами, влила в несколько слов «стандартной формулировки» немного личной силы, чтобы просушить одежду и, взглянув в зеркальце заднего вида, невольно убедилась, что да – зрелище таки жалкое, особенно на фоне нашего «мистера Совершенство». Чёрт, и как ему это удаётся – даже в такую погоду выглядеть идеально?! В прочем, красивым это делать легко, а вот мне всегда приходилось прикладывать массу усилий.

Вообще обычно мою внешность можно было назвать если не красивой, то харизматичной. Ладно, если быть честной, то красивой её нельзя было назвать в принципе. Только харизматичной, и то моими стараниями. Круглое лицо со в меру узким подбородком и ярко, но не слишком, выраженными из-за худобы скулами было усыпано веснушками. Нос выделялся лёгкой наследственной горбинкой. Губы были бледными, зато чётко очерченными и симметричными. Брови густыми, но не слишком пышными, что при моей «маленькости», как это называл дядя, создало бы излишний контраст, а так – просто идеально. Вот с глазами мне совсем не повезло – один из них был чёрным, а другой ярко-зелёным, что давало повод для шуточек про сходство с Воландом из «Мастера и Маргариты», и чтобы преподнести это как изюминку, а не как изъян, нужно было хорошо постараться. Тело угловатым и в какой-то степени тщедушным, но определённые и не слишком-то маленькие, пусть и далеко не большие, формы всё же прослеживались. Ну и венец всего этого безобразия – волосы, характеристику которым я уже давала.

В общем, красавицей я не была от слов «совсем» и «никак». Мне «по праву рождения», если можно так выразиться, было суждено жить гадким утёнком, однако я была не согласна с такой участью. Если правильно «носить» и грамотно подчёркивать такую внешность, на что уходили не малые усилия, то можно было быть хотя бы эффектной, что я считала хорошей заменой красоте. Однако такой дождь при отсутствии зонта был способен смыть любую эффектность и харизму, превратив меня обратно в того гадкого утёнка, коим я по сути и была. И нет, я вовсе не страдаю комплексом неполноценности, просто объективно себя оцениваю. А хотелось бы, чтобы это было просто комплексами, да.

Какое-то время мы ехали молча – Киров лишь уточнил мой адрес. Я разговор не начинала. Одно из базовых правил для слововязов – не начинай беседу первым, если не знаешь её предполагаемой темы. Можно нечаянно наговорить лишнего. А мне сейчас этого нельзя, вдруг всё же не так плохо, как я сейчас боюсь, так что не стоит даже нечаянно выдавать себя раньше времени. Бояться одновременно того, что я оказалась на едине со взрослым мужчиной, и разоблачения, и при этом ничем не выдавать своей нервозности – та ещё задача. Однако когда мне это надо, моё самообладание становится как у профессионального шпиона, а не как у студентки третьего курса.

– У вас ведь тёмный окрас искры, верно, Мирабель? – наконец тихо и как-то слишком буднично спросил Киров, на этот раз даже не исковеркав моё имя на «Мирабелла», как тогда в аудитории.

Я на миг застыла, изображая удивление.

Значит... всё-таки узнал. На меня накатило спасительное равнодушие – жёсткое, бездушное, спокойное. Такое равнодушие Тьма, которая на самом деле не является злой и любит своих детей, дарит нам в минуты настоящей опасности.

Да, моя искра окрашена Тьмой. Как правило искры у пробуждённых нейтральны, но некоторых из нас Тьма и Свет избирают себе. Когда ты обладатель тёмной силы - это не пустой звук. Это очень сильно влияет на твою личность. Ты с большим трудом понимаешь нормы морали, для тебя почти стёрты или очень извращены грани между "хорошо" и "плохо" - ну, это в понимании окружающих, на самом деле ты просто иначе их разделяешь - ты довольно эгоистичен, то, что доставляет тебе удовольствие, зачастую аморально... В общем, ты просто образцовый злодей для какого-нибудь романа.

Раньше тёмным давали шанс. Слышите, как паршиво звучит? «Давали шанс». Как будто у них есть право решать, кому жить, а кому умирать. Тёмным всегда прощалось куда меньше, чем обычным пробуждённым. То, за что обычному пробуждённому давали выговор, нам выписывали штраф, за что им выписывали штраф, нас доводило до тюремного срока, то, что их доводило до тюремного срока нас не редко вело к эшафоту. И это несмотря на то, что официально, по закону, мы были равны в правах со всеми.

И тем не менее нам «давали шанс». Но после Гитлера с Муссолини и того, что они устроили, Министерство Пробуждённых действует на опережение – уничтожает нас, чтобы не рисковать. Да, Гитлер и Муссолини были пробуждёнными, и пробуждёнными огромной силы. Рунник и слововяз. Тёмные. Не верите? Могу привести доказательства: один использовал свастику, в которую превратил славянский символ «коловрат», наизнанку вывернув его значение, и ещё много других символов, а другой умудрился убедить народ целой страны в том, что он является непогрешимым идеалом и ещё бог знает в чём.

И да, я тоже тёмная. На данный момент об этом знает лишь мой дядя, и теперь вот догадывается Киров. И во многом я являюсь абсолютно правильной тёмной, но есть во мне качества, которых у тёмной быть не должно. Я выбраковка и всегда это знала. Ошибка Тьмы, пусть та и любит меня на ровне с другими своими детьми. Однако и того, что есть во мне от нормальной тёмной, достаточно, чтобы меня казнили, если я не буду притворяться нормальной достаточно умело. Странности у меня начались ещё в детстве – сложности с эмпатичностью, нарушение коммуникативных навыков, проблемы с социализацией... И ещё много чего. Специально для меня в детский дом вызвали психиатра. После этого в моей медицинской карточке появилась запись о какой-то – вроде не слишком тяжёлой – форме аутизма. Благо, мне хватило ума после этого понять, что со мной что-то не так.

И я стала подстраиваться. Анализировать умом поведение окружающих меня людей, абсолютно его не понимая, но зная одно – если я хочу стать частью общества, то мне надо вести себя так же. Выбирала модели поведения, которые наиболее симпатичны окружающим, собирала из их частей свой образ, «прописывая» себя как одного из своих персонажей. Я не могла понимать эмоций окружающих, но я могла знать их и знать, чем они вызваны, анализируя чужое поведение. Это было необходимо, ведь мои эмоциональные реакции были совершенно другими. Я не могла понимать нормы морали, принятые среди людей, не могла понимать и принимать, что для них «хорошо» и «плохо», но я могла знать это и подстраиваться. Я не могла мыслить как они, но я могла делать вид, что мыслю «правильно». Я не могла перестать испытывать удовольствие от «аморальных» вещей, но я могла их не делать. Единственное, что я себе оставила – это «забаву» в виде игры с убеждением. Это было сложно, но возможно.

Всё, чего я хотела, это стать «хорошей», чтобы меня любили. По крайней мере те, кто нравился мне самой – на остальных было всё равно. И мне удалось научиться быть «нормальной» – весёлой, харизматичной, милой, доброй, честной, умной, острой на язык, но не злобной... Я сделала для этого всё, что было в моих силах.

Первым своим проявлением силы именно собственной, а не просто силы слов, я убила мужика, который до меня домогался. Точнее не так – я убедила его умереть. В принципе, это под силу почти любому слововязу, но, во-первых, обученному, а во-вторых любой слововяз прибегнет к этому способу лишь в самом крайнем случае. Я же убила его и испытала при этом неимоверное удовольствие. Удовольствие от того, что мой обидчик наказан. Устыдиться своего поступка, начать себя винить за него я так и не смогла, но я ужаснулась, осознав факт своего наслаждения от столь жестокой кары, исполненной мной - оно в обществе считается неправильным. После этого я пообещала себе быть осторожнее, раз уж способна на такое.

Мне очень повезло, что тогда за мной ещё не наблюдали. О тёмной искре я узнала гораздо позже, когда поступила в «Академию слов», и просто тихо порадовалась, что давно уже научилась притворяться, иначе выдала бы себя с потрохами.

Я не злая. Я просто «не такая», «неправильная». И у меня больше шансов стать тем, что называется "зло", чем у обычных людей, на кого не снизошла милость Тьмы. Но я стараюсь. Вот только с чего бы в это поверить Кирову? Это он «добил» Гитлера, доведя до суицида. Это он в группе с ещё десятком слововязов, которой руководил, подбил народ Италии казнить Муссолини, проведя сложнейшую многолетнюю операцию. Это на его счету ещё с десяток "плохих" тёмных - мы, как и светлые, рождаемся довольно редко. Наверняка я в его глазах такая же, как они. Как убедить мастера убеждения в том, что он ошибся, если он прав? А убедить надо, ведь я хочу жить.

Я дала себе пол мгновения на раздумья. "С чего вы взяли?" - сразу в топку, слишком претензионно и потому обличающе. "А что, есть поводы подозревать во мне тёмную?" - ещё хуже, это провокация. Не сумев придумать ничего лучше, я рассмеялась, как над хорошей шуткой, и сквозь смех выдавила:

- Ну что вы, Александр Владимирович!.. Назвать меня - тёмной!.. Что, неужели круги под глазами от недосыпа стали настолько темны, что в них можно заподозрить происхождение тёмной силы?!.

Юмор был одной из лучших масок, которые мне в своё время удалось обнаружить. Когда смеёшься над словами, то тот, кто их произнёс, начинает сам невольно признавать возможность их абсурдности где-то на уровне подсознания. Поэтому искреннее веселье было одной из первых эмоций, которые я научилась изображать даже когда этой эмоции не чувствую. И шутить научилась почти над чем угодно. Однако с Кировым это не подействовало и, заметив это, я резко оборвала смех.

- Блеск в глазах, - медленно и как-то вкрадчиво произнёс Киров. Дружелюбия в нём не осталось ни следа. Теперь за рулём сидел враг. Мой враг. И мой кумир. - Я знал десятки тёмных, Белль. Я хорошо знал известных вам Гитлера и Муссолини... Когда они применяли силу символов или слов, что была им дана, на дне их глаз появлялся тот же самый блеск, что появился сегодня у вас, когда я предложил вам ту маленькую игру с оценкой. Вы ведь после моего предложения ощутили хищный захлёстывающий азарт, какой бывает у истинных охотников, так, Мирабель? Ну как же... Получить шанс одурачить такого человека как я - что может быть заманчивее для вам подобной. Таким как вы для истинного удовольствия нужен сильный противник. Игра с подобными противниками для вас даже лучше, чем, простите, секс, да? И когда вам удалось выиграть, вы чувствовали тот же восторг, что испытывает азартный охотник, которому удалось заманить в ловушку редкого зверя, - я мысленно поражалась тому, как точно он описывал мои чувства. Словно сам бывал в моей шкуре. - Этот блеск не заметен для обывателя, но я слишком хорошо знаю, как сверкает так называемая вечно голодная тварь - Тьма, Мирабель, - и слегка поморщился. - Как же вам всё-таки не идёт это имя.

Ну что ж... И так, маски сброшены, господа. Притворяться больше не имело смысла. Следующие свои слова я взвешивала ещё тщательнее, чем обычно.

- Ну конечно мне не может подходить имя Мирабель, Александр Владимирович, оно ведь означает "прекрасная", "восхитительная". Никто в здравом уме не назовёт так нынче тёмную, - улыбнулась я и улыбка эта вышла против моей воли опасно-ласковой, жуткой от своей дружелюбности и вкрадчивости. Александра Владимировича, увидевшего её в зеркало заднего вида, кажется, слегка передёрнуло. Нет, я не собиралась ему угрожать, я не самоубийца - это раз, и всё ещё восхищаюсь им - это два. Но теперь, когда от лицедейства больше нет толка, истинная суть, запираемая глубоко внутри на протяжении многих лет, сама лезла наружу. - И да, я тёмная. Я не стану перед вами оправдываться. Во-первых, вы не поверите оправданиям, а во-вторых, я на самом деле слишком горда для этого. Не стану я и простить меня пощадить или пожалеть. Пощады вы мне не подарите, если не захотите, сколько бы я ни просила, а жалость унизительна. Я прошу лишь подумать кое о чём прежде, чем решить, выдать меня Министерству или нет, если вы ещё вдруг раздумываете - я, знаете ли, в свою звезду верю. Подумать над словами - это ведь совсем не сложно. Тьма не есть зло, она - лишь иной взгляд на мир. Я не собираюсь пытаться убедить вас, что люблю людей, хотя я их действительно люблю, пусть любовь тёмной и штука довольно извращённая по сравнению с теми описаниями любви, которые я читала и слышала. Вы не поверите и в это. Но зато можете поверить в другое. Я хочу мирно сосуществовать с обществом вокруг. Как любая тёмная, я амбициозна, и да, я хочу славы, это естественно для меня. Но славы такой, чтобы мной восхищались, а не ужасались при одном лишь моём упоминании. Так что мне не выгодно проявлять свои тёмные качества и становиться опасной для общества не "потенциально", а действительно. И я, как вы могли заметить, изо всех сил стараюсь быть хорошей. Вот и всё. Подумайте об этом, пожалуйста, прежде чем убивать или отправлять на смерть. Вам скорее всего сложно поверить в существование миролюбивой тёмной, но я такая.

На самом деле мне всё Министерство разом уже сейчас не соперники - да, я настолько сильна и да, я об этом знаю. Одолеть меня им не по силам, мне ничего не стоит убить их всех всего несколькими словами со влитой в них собственной силой. Однако я не хочу лишних убийств и, если Киров решит меня сдать, то, возможно, просто сдамся - сейчас убивать или зачаровывать самого Кирова я точно не стану, слишком его уважаю. Но за то, что надо мной не возьмёт верх естественное для любого живого существа желание жить я не ручаюсь. А потому стоило постараться договориться миром.

"Подумать над словами — это ведь совсем не сложно," - о да, не сложно пустить яд слов в свою душу. Куда сложнее его заронить в сознание человека - будто балансируешь на лезвии ножа. Особенно сложно заронить это яд - а убеждение в том, что тёмная может быть безопасна, в понимании общества несомненно "яд" - в разум человека, который сам мастер убеждения. Чем дальше я говорила, чем дольше он молчал, тем сильнее во мне разгорался нездоровый пламенный азарт - моя защита от страха. В кровь естественным образом, вопреки равнодушию, данному Тьмой, выплёскивался адреналин, но этот азарт не давал ему обернуться страхом.

Какое-то время Александр Владимирович молчал, а потом, встав в пробку, побарабанил пальцами по рулю и произнёс:

- Вы умеете удивлять, Бель. Сегодня в Академии я увидел лишь талантливую в убеждении студентку, как мне и обещали, но теперь я вижу настоящего мастера убеждения, которым невозможно стать к третьему курсу. И тем не менее вы стали. Даже свою силу ведь не использовали... "Просто подумайте над моими словами..." а дальше я, по вашему замыслу, судя по всему должен был сделать всё нужное вам со своим сознанием сам. Дерзко. Очень дерзко, очень нагло и очень хитро - я так понимаю, в этом и заключается ваш стиль. Никто не ожидает такой наглости и потому все ведутся. И сколько искусно вплетённых вторичных уловок в речи - просто поразительно. Давление на совесть, мол "я же стараюсь". Давление на нежелание почти любого незаурядного человека показаться стереотипным. Скрытая лесть, которая должна была надавить на моё самолюбие. Скрытое указание на нашу схожесть в гордости. Фразы, которые должны были невольно вызвать уважение к вам по типу того, что вы не собираетесь просить о жалости. "...Это ведь не сложно" - иллюзия простоты, позволяющая словам проникать в сознание. "Я не собираюсь пытаться убедить вас..." - как признание моего мастерства. "Если вы вдруг ещё раздумываете..." - как фраза, которая должна заставить задуматься. Шутка про имя с ввернутым в неё согласием с моим мнением в самом начале, чтобы настроить на дружелюбный лад. Ещё множество двойных, а то и тройных уловок... Знаете, мне в пору начать вами восхищаться. В вашем возрасте я так не умел. Это могло бы прокатить с кем угодно, но не со мной, Белль. Так что вам очень повезло, что я с самого начала не собирался вас выдавать. Мне просто было интересно послушать, как вы станете убеждать меня этого не делать. Получил изрядную долю удовольствия, кстати. Давно не сталкивался с тем, кто был бы так хорош в убеждении.

У меня глаза распахнулись в удивлении. Что?.. Что он сказал?!.

- Да, я не собираюсь, сдавать вас Министерству, - усмехнулся Киров, насладившись моим немым изумлением. - Во-первых, потому что "своих" не сдаю. И не надо так смотреть, да, я тоже тёмный, и мне тоже хорошо знаком диссонанс принципов с душой и прирождённой тёмной сути, - и подмигнул мне через всё то же зеркало. - Скажу вам больше, большинство тех, кто талантлив в убеждении - если можно сказать "большинство" про часть столь малой группы людей - являются тёмными. Согласитесь, Мирабель, то, на что мастерски способны мы, зачастую далеко от морали, так что логично, что подобный талант - преимущественно прерогатива тёмных. Но не мне вам объяснять, что не вся Тьма - зло. Во-вторых, я вижу, что вы действительно стараетесь быть, как они это называют "хорошей", вон, даже цифровику помогли из искреннего сострадания, хотя, по идее, должны были как слововяз чувствовать к нему неприязнь, а как тёмная - получить удовольствие от его страданий. Так что выдавать вас пока не имеет смысла, вы представляете собой реальную силу, но не представляете реальной опасности.

- Но... зачем вы тогда вообще завели этот разговор? - спросила я, наконец придя в себя после получения почти невозможной информации. - Почему просто не сделали вид, что ничего не заметили?

- Вы задаёте правильные вопросы, - с улыбкой кивнул Киров. - Вчера я нечаянно узнал, что скоро в Академии слов появится ещё один новый профессор, который на самом деле будет профессионалом по выявлению тёмных. Его засылает что-то заподозрившее Министерство. Вряд ли они подозревают вас, вы всё-таки хорошо притворяетесь нейтральной, настолько, что в вас можно даже заподозрить светлую, - мы оба немного посмеялись над этой шуткой. - Но я счёл нужным предупредить. Во-первых, чтобы вы были осторожны. А во-вторых, чтобы вы знали, что если почувствуете, что он вас подозревает, то вам есть к кому обратиться за помощью кроме дяди-шамана. Этот профессионал действительно хорош, как-то он меня самого чуть не раскрыл, но в случае чего я смогу убедить его, что тот, кого он ищет — это не вы. Если Министерство не ошибается на счёт ещё одного тёмного - хотя аж два тёмных на шести курсах это маловероятно - то его я найду, проанализирую и, если он или она безопасен тире безопасна, тоже помогу. Мне вы за эту помощь ничего должны не будете, можете считать, что я отдам кое-какие долги судьбе.

Я чуть-чуть выдохнула и выдавила из себя усталую улыбку:

- Спасибо. Предупреждение действительно... нелишнее.

Киров кивнул и остальную часть пути мы молчали. Я могла бы расслабиться, но теперь, когда опасность заполучить себе врага в лице собственного кумира миновала, вернулся привычный страх перед мужчинами и вновь стало неуютно.

"Что ж за день-то сегодня такой?" - тоскливо думала я, глядя за окно. - "То и дело ругаться хочется. Сначала совместное обучение с цифровиками, потом дождь и забытый зонт, теперь вот перспектива заполучить себе в окружение шпиона от Министерства... Начался учебный год, называется!".

Когда за мной закрылась дверь моей квартиры, я бессильно "стекла" по стеночке на пол, обхватила колени руками, уткнувшись в них носом, а в наушниках как по заказу заиграла очень подходящая песенка:

"Моя доброта закончится,

Когда я вернусь домой.

Ведь только лишь дверь закрывается,

Как я становлюсь собой!

Улыбка сползает с лица,

И с уст срывается крик:

- Надеюсь, что вы все сдохнете!

Надеюсь, что каждый сгорит!.."

О да! За этот день я устала даже больше, чем обычно, и быть доброй просто не оставалось сил. Очень хотелось, чтобы сдохли хотя бы те, кто подаёт в Министерстве подобные идеи. И нет, мне не было стыдно за эти желания! Тёмная я в конце концов или нет?! Мы, как говорится, не злые, мы мстительные.

"Всё, сегодня меня больше ни на что не хватит," - думала я, сидя в углу своей прихожей и сдерживая желание плакать от чрезмерной усталости. А ведь надо же ещё работать...

Ближе к позднему вечеру позвонил дядя, сказал, что у него ко мне есть не телефонный разговор. После этого заявился ко мне в квартиру. Выяснилось, что он хотел предупредить о том же, о чём меня уже предупредил Александр Владимирович.

- Прости, я не смог убедить Совет, что их подозрения беспочвенны, - виновато оправдывался он, а я никак не могла понять, за что он испытывает вину. Ведь с точки зрения разума он ни в чём не виноват. В прочем, я вообще редко понимала людей, так что не удивительно. - Но подозревают они не тебя, что уже хорошо. И тем не менее, будь, пожалуйста, осторожнее.

Когда узнал, что я уже предупреждена, твёрдо решил найти способ отблагодарить Кирова чем-то толковым. Отговаривать, убеждая, что Кирову это не надо - я знала, что не надо, вопреки распространённому мнению тёмные не корыстны, в большинстве случаев если мы что-то делаем, то лишь потому, что считаем это нужным, а не ради какой-то выгоды - я не стала. Знала, что бесполезно. Обострённое чувство ответственности всегда было отличительной чертой шаманов. Они вообще в народе по многим параметрам чудаками считаются. Но не мне, тёмной, о чужих странностях рассуждать - сама не от мира сего так, что просто дальше некуда.

Неделя. Ровно через неделю должен был появиться министерский заср... кхм, засланец. Да, именно засланец и никак иначе. Дядя любезно предоставил мне досье на этого «борца со злом» и всю неделю я готовилась. Обрабатывала информацию, разрабатывала стратегии поведения, в том числе и на случай прямого столкновения – я не могу полагаться только на Кирова и дядю, у тёмного всегда лишь один надёжный союзник и это сам тёмный – и злилась. Очень злилась.

Всё дело было в том, что он оказался светлым. В прочем, против тёмных как раз именно светлых обычно и посылают. И это, мягко говоря, злило. Тёмные и светлые изначально не враги. Мы противоположности, а не противостоящие стороны – это разные вещи. Просто Министерство Пробуждённых очень постаралось над подменой понятий. О, конечно, они делали это из лучших побуждений, но как же это злило! Тьма и Свет это изначально взаимоуравновешивающие разумные структуры, а значит и мы, их дети, должны уравновешивать друг друга. А вместо этого приходится враждовать.

К светлым я испытывала самые тёплые чувства. За жизнь мне повезло пообщаться с двумя представителями их братии и впечатления остались хорошие. Они просто душки, честно. Свет, как и Тьма, оставляет свой отпечаток на личности. Они всегда альтруисты, эмпатичны, милы, склонны к сочувствию и состраданию, добрые настолько, что лично у меня порой зубы сводило – так о них писали в книгах и в правдивости этих утверждений я имела удачу убедиться. При общении с теми двумя у меня даже появлялась мысль, что к каждому светлому нужно прикреплять по тёмному, которому будут платить за то, что он отстаивает интересы «своего» светлого у общества, ибо сами они на это в своей доброте не способны. Как в том старом меме: «Ваша честь, прошу учесть, еб*л я вас и вашу честь, я его адвокат». Ага, это мы смогли бы делать профессионально. Но, увы, не судьба. Обществу было бы не выгодно, чтобы кто-то мешал использовать безотказный светлых в своих целях. Да, и после этого они называют нас, тёмных, корыстными и эгоистичными, ага.

И вот теперь мне придётся воспринимать одного из них как врага. В прочем, этот светлый – профессиональный борец с такими как я, на его светлую суть должна была наложить свои шрамы профдеформация. И от этого было ещё более тошно. Они делают воинов из целителей. Как же это мерзко! Тьма! Тьма, а не Свет изначально прирождённый воин. Мы рождаемся такими как раз для того, чтобы Свет мог спокойно исцелять! А они взяли и извратили всё, что только можно было извратить в наших взаимоотношениях.

Конечно тёмные становится злыми! Если кого-то очень долго убеждать, что он – зло, то он и станет злом. А хватило всего-то двух сошедших с ума тёмных, Гитлера и Муссолини, чтобы они трусливо обо всём позабыли. Сошедший с ума светлый, кстати, ничуть не менее опасен чем сошедший с ума тёмный, но об этом почему-то никто не говорит!

Обычно я стараюсь об этом не думать. Ненависть имеет ничуть не менее уродливое обличие, чем страх, а не испытывать её к тем, кто перевернул всё с ног на голову – и к двум фашистам, и к тру́сам, сидящим в Министерстве – не получалось. Но теперь, когда нужно было научиться воспринимать одного конкретного светлого как врага, что является затеей буквально противоестественной, не думать не получалось.

Соколов Эдгар Викторович – ну и имечко для России, конечно – был на редкость безгрешен. На редкость даже для светлого – даже у тех обычно есть хоть какие-то грешки, которые можно использовать против них. У этого, если исходить из досье – а не верить предоставленной дядей информации у меня поводов не было – их не было вовсе. Это было почти невозможно, и тем не менее факт оставался фактом. По сути, единственное, на что можно было давить при необходимости, это его светлая суть. Этого делать не хотелось, а потому оставалось надеяться, что этой самой необходимости не возникнет. Но готовой нужно было быть ко всему. Вот я и готовилась, преодолевая отвращение.

Вообще основной стратегией было держаться от него как можно дальше и постараться сделать так, чтобы нас ничего не связывало. Свести контакты к минимуму и избегать любых внештатных встреч или ситуаций, связанных с ним. С преподавателем это не так уж сложно. Ладно, это должно было быть не так уж сложно, но, как говорится, если хочешь насмешить бога, нужно всего лишь рассказать ему свои планы. Действительно, когда это судьба была ко мне милосердна?

Первая наша встреча произошла не на парах, как это и должно было быть, а в подворотне по пути в Академию. Очень подходящее место, не правда ли? Ну вот и я про то же, ага.

Чужие страх и ненависть, явно принадлежавшие двум разным существам, я, проходя мимо той злосчастной подворотни, почувствовала мгновенно и поняла, что кому-то сейчас явно нужна помощь. Ну и конечно поступила как заправская героиня какого-нибудь триллера или хоррора, за которой зрители наблюдают, посмеиваясь: «Вот дура, а! Я бы никогда туда не пошёл! Что я, самоубийца что ли?!». Ага, все мы такие умные, сидя перед экраном. А как что-нибудь подобное случится в реальности, так почти все наступают на одни и те же грабли. Но что мне ещё оставалось делать, зная, что кто-то в беде и что я, возможно, могу этому кому-то помочь? Пройти мимо? Да, но я и разум часто ходим разными дорогами.

Но, признаюсь, сворачивая с намеченного маршрута, я ну никак не ожидала увидеть Эдгара Викторовича, прижатого к стенке каким-то незнакомцем, и с ножом у горла. «Хм, а у моего так называемого врага и своих врагов в достатке,» – с усмешкой подумала я, наблюдая за этой сценой и терзаясь сомнениями. То, что это не случайная встреча жертвы и маньяка, было понятно по поведению данной парочки. Они о чем-то разговаривали, но вслушаться, о чём именно, мне не и в голову не пришло. Я анализировала совершенно другое.

Несмотря на страх, исходящий от так называемого профессора, держался он очень достойно. Добрая спокойная улыбка, словно разговаривает с лучшим другом, безмятежное выражение лица, ни капли напряжения в позе. И тем не менее он был очень напуган. «Болван,» – мысленно выругалась я, стиснув зубы. – «Я понимаю, ты светлый, но хотя бы ради самозащиты прибегни ты хоть к какой-то вредящей другому силе – слов ли, источника или физической ведь не столь важно. Он же твой враг!». Мне, тёмной, было не понятно, как можно не попытаться убить того, кто хочет убить тебя, если уж других вариантов нет. В моём понимании если кто-то прижмёт к моему горлу нож, желая лишить меня жизни, он автоматически заслужит смерть. Но светлый явно мыслил по-другому. Это его сейчас и погубит, если не вмешаться. Ибо намерения его оппонента были вполне очевидны и менять он их явно не собирался.

«Тебя это не касается! Тебе же проще будет, если он умрёт сейчас не от твоих рук! Министерство пришлёт кого-нибудь другого, возможно, не светлого, и тебе будет легче видеть в засланце врага. Просто уйди и сделай вид, что ничего не видела!» – взывал к остаткам рассудка голос разума, а я уже бесшумно подходила к убийце со спины, доставая из рукава подаренный когда-то дядей стилет.

«Ага, а потом Стражи Тьмы, на пару со Стражами Света, будут мне выговаривать за то, что у них в этом году из-за меня снова баланс не сошёлся, хотя я могла помочь,» – отмахнулась я от этого голоса. При борьбе с разумом нужно апеллировать разумными и логичными аргументами. Конфликт со Стражами этого мира мне точно был не нужен. В прочем, конфликта и не было бы, не я ведь убила бы светлого, просто не спасла бы, но, когда тебя отчитывают словно ребёнка – это не слишком-то приятно. А они бы отчитывали. Конечно, мной руководило далеко не нежелание вызвать неудовольствие Стражей, но разум принял эту отмазку и умолк.

Сомнений во мне не было ни капли. Я не светлая, мне лишить кого-то жизни при необходимости ничего не стоило. Наоборот, можно было наконец немного себя отпустить и получить удовольствие от вида угасающей в глазах врага жизни. С точки зрения разума это было неправильно, но вот как раз тот, кто хотел убить Эдгара, воспринимался врагом очень легко и естественно.

По крови сладкой ядовитой истомой растекалось предвкушение расправы, которое я много лет себе запрещала. Сейчас было можно. Пара приёмов и громила, посмевший напасть на творение Света, лежит на земле обездвиженным и уже к его горлу прижат верный стилет. За спиной послышалось испуганно-удивлённое восклицание светлого. Глаза несостоявшегося убийцы расширены от ужаса. Будь мы в подворотне одни, я бы обязательно втянула его страх, смаковала бы его как лучшее лакомство, но при этом светлом нельзя было выдать своих тёмных повадок. А потому, несколько секунд поизображав колебания и неуверенность, я произнесла, глядя в глаза врагу:

– Ты ведь очень устал, верно?

Да, стилет был нужен мне сейчас не для убийства – марать верное оружие кровью всякой падали я не намеревалась. Сталь нужна была лишь для того, чтобы он не рыпался.

– Ты очень устал, – уже утверждающе продолжила я, вливая в слова свою силу. Глаза неудачника подёрнулись ворожейной пеленой. – Ты так давно хочешь покоя, – то, что этот человек где-то в глубине души ненавидит свою жизнь ещё сильнее, чем светлого, я прекрасно знала. Мы, тёмные, очень хорошо чувствуем подобное. А потому убить его словами было проще простого. Нужно было лишь убедить его сознание самостоятельно затушить упрямо теплящуюся искорку жизни. – Этот покой легко обрести, милый. Очень легко. Гораздо проще, чем ты думаешь, – в затуманившихся глазах появилась лихорадочная жажда, которую он до этого прятал даже от самого себя. Дело было почти сделано. Завершающим аккордом я выдохнула. – Нужно лишь умереть. Это совсем не страшно. Умри.

Дыхание мужчины постепенно затихло, перестала лихорадочно биться на шее жилка, замерев навсегда, навеки остекленели глаза. Вот и всё. Теперь нужно лишь завершить спектакль, чтобы не выдать себя.

Под пристальным наблюдающим взглядом ничего, кажется, не понимающего светлого, я, даже не посмотрев на него, усилием воли заставила кровь отхлынуть от лица, якобы сдержала мнимый рвотный позыв и, чуть пошатываясь с соответствующим выражением лица, поднялась, «неверяще» глядя на труп.

«Судорожно» тяжело сглотнула, выдохнула через стиснутые зубы, словно всеми силами стараясь прогнать дурно́тую, тряхнула головой и приложила руку ко рту, «в ужасе» расширяя глаза, словно только-только смогла осознать, что натворила. Да, примерно такой должна быть реакция человека, впервые убившего другого человека. Даже военные признают, что первые убийства не даются легко и равнодушно. Это только в книгах героям легко убивать негодяев, ведь они герои и карают злодеев. В жизни же, чтобы убивать с удовольствием или хотя бы равнодушно, нужно быть психопатом как я. Не важно, кого убивать.

– Вы в порядке? – послышался заботливый голос и на мои плечи легли поддерживающие тёплые руки. Странно, но этот мужчина, даже прикасаясь, не вызывал у меня привычной паники. – Девушка, вам плохо?

«Нет, я просто пытаюсь не вызвать у тебя подозрений,» – немного раздражённо подумала я. А вслух, качнув головой, выдавила, изображая небольшую заторможенность и запинания:

– Н-нет, всё нормально. Просто... просто немного не по себе.

Лгать было нельзя – он слововяз, он почувствовал бы – но я и не лгала. Мне действительно было слегка не по себе, но не от того, что я лишила кого-то жизни, а из-за отсутствия привычной реакции на мужчину. Вот уж не думала, что моя паранойя когда-нибудь сыграет мне на руку, просто вовремя решив не появляться.

«М-да,» – скептично хмыкнула я про себя. – «Просто великолепно, ничего не скажешь. Подворотня, я, светлый и труп, которым я нас обеспечила. Пожалуй, из всех моих знакомых только я и могла попасть в столь нелепую ситуацию.».

– Понимаю, – в тёплом и мягком как мой любимый плюшевый плед, в который, по рассказам дяди, до меня любила кутаться мама, голосе послышалась сочувствующая понимающая улыбка. – Убивать всегда не просто. Я обязан вам жизнью, милая девушка. Могу я узнать имя своей прекрасной спасительницы?

И нет, на счёт «прекрасной» это не было насмешкой или простой вежливостью. Просто сейчас, не намоченная предательским ливнем и наведшая дома перед выходом привычный «марафет», я действительно была прекрасна. К образу вернулась и харизма, притягивающая взгляд, и эффектность, оттеняющая все мои изъяны.

– Мира Солнцева, – ответила я, отворачиваясь от трупа и смотря на спасённое мною недоразумение. Своё полное имя я ненавидела, а потому всегда представлялась сокращённой версией. Теперь уже можно было начать «приходить в себя». Глядя в голубые как чистое небо глаза, позволила улыбке чуть тронуть губы. Злиться на него за дурость, которой он страдал тут до моего прихода, не получалось. Это ведь всё равно что разозлиться на рыбу за то, что она не смогла залезть на дерево. А потому я лишь мягко посоветовала, «выходя из оцепенения». – Вам бы с собой хоть оружие носить что ли, раз уж есть такие враги. Я всё понимаю, вы светлый, но это ведь не повод умирать, когда можно защититься. Вы мужчина в конце концов.

– А откуда вы узнали, что я светлый? – недоумённо моргнул Эдгар. Убрав руки с моих плеч, отошёл на шаг, видимо, вспомнив о приличиях. А я вопреки логике почувствовала по этому поводу смутное разочарование.

«Вот ведь дура!» – выругалась мысленно я, поняв, что допустила ошибку. Но выйти из воды сухой сейчас было не так уж сложно.

– Я как-то общалась с другим светлым, – произнесла я абсолютную правду и улыбнулась как можно милее. – Даже с двумя. С тех пор запомнила, как ощущаются вам подобные. Да и, пожалуй, только светлый может так улыбаться тому, кто прижал нож к его горлу.

Мы оба рассмеялась то ли шутке, то ли от облегчения, что острая ситуация разрешилась хорошо. Я это облегчение тоже испытала, поскольку за светлого почему-то испугалась, как теперь понимала, даже сильнее, чем думала. Что было странно, ведь он мне совершенно чужой человек, а я тёмная. Мне не свойственно волноваться о тех, кто не вхож в круг моих близких. Как-то непонятно он на меня действует, но я подумаю об этом потом, в более подходящей ситуации.

– Ну тогда всё становится ясно, – открыто улыбнулся Соколов. Улыбка у него была очень приятной, словно согревающей изнутри. Я вдруг осознала, насколько мне не хватало общения со светлыми. «Но с этим светлым мне всё равно лишний раз общаться не стоит, он – враг, пусть и сам об этом не знает,» – строго напомнила я себе и настроение омрачилось этим пониманием. – Я, кстати, слышал о вас, Мира. Мои новые коллеги очень хвалили вас, и, как я вижу, не зря. Убедить человека умереть... – он чуть нервно передёрнул плечами, на миг отводя взгляд, в котором мелькнула тревога, но тут же вновь тепло посмотрел на меня. – Это было впечатляюще. Меня зовут Эдгар Викторович, я ваш новый преподаватель по управлению энергией. Моя предшественница, Алла Миронова, была вынуждена уйти на этот год в отпуск по болезни, – с этими словами он протянул мне руку.

«Кому в России могло прийти в голову назвать ребёнка Эдгаром?» – в который уже раз подумала я. «Ну твои родители назвали же тебя Мирабель. Чудаков под этим небом достаточно,» – язвительно ответил внутренний голос.

На самом деле Алла Николаевна ничем не болела. Ей просто заплатили за то, чтобы она взяла больничный на этот год. Заплатило, кончено, Министерство. Выбор пал, кстати, на правильного преподавателя - она истово ненавидит тёмных, ибо именно по вине Гитлера погибла вся её семья, и не болтлива.

- Очень приятно, - совершенно искренне ответила я, принимая рукопожатие. Ну не получалось у меня воспринимать его ни как врага, ни как даже противника! Только как человека, которого, как и почти всех, смогли убедить во лжи. "Окна Овертона" это вещь, которой вообще мало кто может сопротивляться. - А у нас, кстати, сейчас вроде как раз ваша пара, - посмотрев на наручные часы, резюмировала. - Похоже, нам суждено опоздать вместе. Хорошо всё-таки опаздывать на пары спасая преподавателя. Пожалуй, единственный случай опоздания, когда тебе точно не предъявят выговор. Идёмте, мои одногруппники хоть и любят свою учёбу, но правило "пятнадцати минут" при возможности всё равно используют.

По пути до Академии пришла к выводу, что не так уж и плохо всё вышло. Если у Соколова и были сомнения на счёт меня, то вряд ли они есть теперь. А если и появятся, то я получила ещё один рычаг давления - благодарность за спасение. Он должен мне жизнь, и я не премину ему об этом напомнить, если потребуется. Ну а что? Манипулировать надо грамотно.

В Академии, стоило мне перешагнуть порог, ко мне пристал тот самый цифровик. За неделю, что он никак не мог от меня отстать, я узнала, что его зовут Дмитрий, он любимчик девушек, он обожает загадки, он кошмар какой упорный (горные бараны по сравнению с ним нервно курят в сторонке, уж я-то это прочувствовала на себе) и он довольно забавный. По крайней мере мне нравилось над ним слегка издеваться - так, по мелочи.

- Солнцева, скажи ответ! - потребовал он с ходу.

Да, он всё ещё про ту загадку с тьмой и светом.

- Но во-от, - насмешливо пропела я. - Ни "здравствуй", ни "до свидания", сразу претензии и требования пошли! Что за парни нынче, просто кошмар!

И для пущей театральной трагичности приложила изящно изогнутое запястье тыльной стороной ко лбу, на манер трепетной дамы века эдак девятнадцатого с тонкой душевной организацией, закатывая глазки. Соколов, идущий рядом со мной, издал тихий смешок и явно заинтересовался сценой. По крайней мере, бросив на него мимолётный взгляд, я увидела весёлый интерес в лучистом взгляде, направленном на нас. Ну да, про наши с Дмитрием взаимоотношения и их мотивы по всей Академии уже байки ходят. Всё гадают, чем я смогла заинтересовать такого красавчика. А я не заинтересовываю его, я над ним издеваюсь, вот и всё.

- Р-р-р, Солнцева, ты хуже ведьмы, знаешь? Даже они, и то менее вредным характером обладают, - о да, за эту неделю Дмитрий уже дошёл до той точки кипения, когда можно начинать рычать. Хе-хе-хе.

- Я не вредничаю, - мило улыбнулась я, прикусила губу и для наглядности похлопала глазками. - Я жду пока ты либо дойдёшь до ответа сам, либо признаешь, что тебе не по силам решить подобную задачу. Это ведь не потому, что ты глупее, просто твой тип мышления для подобного не предрасположен.

- Ладно, - его аж перекосило. - Я не могу отгадать эту загадку. Говори ответ!

- Разбалансировка, - вздохнула я, поощрительно похлопав его по могучему плечу. - Ты был прав, когда рассудил, что и Тьма, и Свет при неправильном использовании или при неправильной трактовке опасны в равной степени. Тебе нужно было видоизменить вопрос "Что опаснее, Тьма или Свет?" на "Что опаснее в делах Тьмы и Света?". И тогда ответ становится очевидным для любого пробуждённого - нарушение баланса между ними. Вот и всё.

Глаза Дмитрия полыхнули каким-то нездоровым восхищением, и он вдруг выдал:

- Да ладно! Действительно очевидно! А можешь ещё что-нибудь подобное загадать? Я попробую сам отгадать.

"Ты что, с ума сошёл что ли?" - пронеслось у меня в голове голосом Карлсона. Он мазохист или как?

- Загадаю, - вздохнула я, со снисходительным сочувствием посмотрев на него. - Только не сейчас. Сейчас мы с тобой опаздываем на занятие. Повезло, что опаздываем хотя бы в компании профессора.

Таня между парами устроила мне допрос с пристрастием. В прочем, если учесть, что я за время учёбы ещё ни разу до этого не опаздывала, чего-то подобного и следовало ожидать. Она же волнуется... За меня, ага. Иногда за это становилось стыдно. Я, пожалуй, была последней, за кого кому-либо стоило переживать.

Пришлось пересказать всё, что произошло, но с небольшими коррективами. От подруги у меня лишь один секрет – тот же, что и ото всех. Остальное я рассказываю ей без каких-либо опасений. Потому что знаю, что если я прошу её не рассказывать о чём-то никому, то дальше неё история не пойдёт.

– Ну во-о-от, – с наигранной обидой протянула Таня, когда я закончила рассказывать. – Как что-то интересное, так сразу нельзя рассказывать! Как всегда!

И очаровательно надула губки.

– Ну не обижайся, – рассмеялась я, глядя на эту картину. – Ты же сама понимаешь, что нам не стоит портить репутацию новому профессору.

Конечно, она всё понимала, но когда ты – чей-то друг, то иногда приходится вот так вот безобидно оправдываться. В своё время я долго училась не воспринимать это как бесполезную глупость или вовсе унижение. Усмирить не видящий логики разум и гордость не так уж просто, но я смогла. Им, людям, это зачем-то надо, а значит, я буду это делать.

– Понимаю, – печально вздохнула Таня, опустив ресницы, но я успела увидеть зажёгшийся в её глазах огонёк азарта. И вот она уже предвкушающе протянула. – Интересно, кому он так не угодил, что его даже убить хотят?

Вот же... Подруга у меня авантюристка на всю голову. И мне далеко не всегда удаётся её остановить, удержать от глупых на мой взгляд и объективно рискованных затей. Её слишком пьянило чувство растекающегося по венам адреналина. Слишком пьянил риск. Меня тоже, да. На то я и тёмная. Это как наркотик – один раз попробовав уже очень сложно остановиться. И иногда я позволяю себе немного отпустить себя вместе с Таней. Однако сейчас следовало быть категоричной.

– Нет, – резко отрезала я. – Нет, Таня, даже не думай. Это слишком опасно. История там явно тёмная. Это не игра. И это не наше дело. Соколов, в конце концов, взрослый мужчина, он сам способен решить свои проблемы и нам не следует туда лезть.

Возможно, излишне резко. Со мной иногда такое случается. Но я слишком хорошо знала свою подругу. Больше всего на свете она любила три вещи: пирожные с варёной сгущенкой, риск и детективы. Если не образумить её сейчас, то мы можем влипнуть в по-настоящему опасную историю. Это вам не прыжок с парашютом на день рождения или поход на заброшку, где, как нам рассказывали, завелась полуночница – нечисть не так уж опасна в сравнении с людьми. Нечисть я хотя бы могу понять.

Влипнем именно «мы», обе, потому что одну я её не оставлю, да и вообще мне тоже интересно. И я вряд ли смогу по-прежнему себе этот интерес запрещать, если она не остановится и решит-таки провести своё «расследование». Потому что будет объективная причина: я должна буду проследить, чтобы с ней не случилось ничего серьезного.

– Ну да, ты права, – к моему облегчению, кивает подруга, тяжело вздыхая. Смутное разочарование я в себе подавила.

– В чём она права? – пристроился рядом Дима, который за ту неделю, что я его мучила, каким-то образом умудрился стать неотъемлемой частью нашей компании. Другом я его назвать пока не могла, но без него было определённо скучнее. Так сказать, два авантюриста хорошо, а три – уже проблема. Но не для нас. – Я пропустил что-то интересное? Кстати, Мир, а чего ты сегодня опоздала-то, да ещё и на пару с профессором новым?

Ему я не доверяла так же, как Тане, а потому ответила полуправду:

– Не услышала с первого раза будильник, а потому немного проспала. А с профессором столкнулась по пути.

Я ведь действительно столкнулась с Эдгаром Викторовичем по дороге. И проснулась сегодня позже, чем обычно. Ну а то, что я что-то умалчиваю и не договариваю, он почувствовать не сможет, ибо не слововяз.

– Аа, ясно, – протянул Дмитрий и снова сместил фокус своего внимания на Таню. Подруга его явно интересовала больше, чем я, и меня это несомненно радовало. Во-первых, Танька у нас из тех, кто мечтает о большой и чистой любви, но внимания от парней в силу того, что они называют недостатками внешности – слепые, что ли? – получает мало. А Дима парень вроде как не плохой, так что его интерес к ней – большая удача. А во-вторых, если он интересуется как девушкой именно Таней, то я для него – в крайнем случае друг. – Так на счёт чего она там была права?

– Да так, – махнула рукой эта хитрюга. Сие создание могло как преподнести какую-то мелочь как невероятно важную информацию, так и объяснить что-то важное так, словно это какая-то безделица. – Наша Белль просто играет в мою мамочку, не давая мне влезть в очередную сомнительную авантюру.

– Правильно делает, – неожиданно поддержал меня парень. Подлизывается что ли? Зачем? – Потому что у меня на этот вечер есть более заманчивое и почти безопасное предложение. Мы с парнями тут бар нашли со скандинавскими и лесными мотивами. Вы двое, кажется, любите такие темы. Кормят – отменно, поят – ещё лучше, атмосфера такая, что даже Сухарь, и тот проникся, – Сухарём в их компании звался парень, почти не проявлявший каких-либо эмоций. – В общем, предлагаю сходить. Если что – я угощаю.

– Вечер в большой компании? – чуть поморщилась я.

– Имеешь что-то против? – приподнял брови Дима.

– Да не то чтобы, просто я в таких компаниях как правило лишняя, – решила немного побыть честной. – Так что развлечётесь без меня, ладно? А мне сегодня на кладбище надо.

– На кладбище? – цифровик, видимо, решил, что это какая-то шутка. – Ты серьёзно предпочтёшь бару могилы?

В душе начало зарождаться иррациональное раздражение.

– Мира каждую субботу ходит на могилу своих родителей, – мягко произнесла Таня, тактично указывая парню на его бестактность.

– Оу, – смутился тот, отводя взгляд. – Прости.

За что он извиняется? Я, наверное, действительно никогда не пойму людей. В прочем, давно пора с этим смириться.

– Ты не знал, – безразлично пожала плечами я.

- Знаете, у вас замечательная дочь, - я смотрела на светлого, стоящего над могилой моих родителей, и размышляла, как поступить. С одной стороны, я не хотела лишний раз с ним сталкиваться. Точнее... хотела, но было нельзя. А с другой... Не проведать родителей просто потому, что к ним пришёл ещё кто-то? Глупость. А светлый, не замечая меня, продолжал говорить. Связь с духами — это, конечно, по части шаманов, но слововяз при должном уровне силы и владения ею может сделать так, чтобы его услышали и на том свете. Пусть для этого и необходимо было стоять у нужной могилы. - Сильная, смелая... И с чистой душой. Сегодня спасла мне жизнь. Просто без раздумий подошла и убила, зная, что светлые на убийство не способны. Как вы. Вступается даже за незнакомцев, если видит, что её вмешательство необходимо. Мирабель держится как ты, Марина. Не красивая, но ей, как тебе когда-то, это и не нужно, красота бы её испортила. А взгляд твой, Николай. Гордый, спокойный, упрямый, но с этим извечным вызовом где-то на дне, словно в любой момент готова сопротивляться чему-то, бороться. И в то же время слишком индивидуальная. Её "самость" так и бросается в глаза.

Вслушавшись в то, что он говорит, я поразилась. Он... рассказывает им обо мне? Причём рассказывает так, словно хорошо их знал. Но почему? Дядя не говорил, что Эдгар Викторович и мама с папой были друзьями или хотя бы знакомыми. Странно. Но от того, что именно он говорит родителям обо мне, на душе почему-то потеплело. Любая похвала, которую я слышала в своей жизни, была либо в контексте "молодец, но можешь лучше", либо хвалили мой так называемый талант - не меня.

Я впервые, пожалуй, слышала, как хвалят именно меня, как обо мне говорят хорошо. "Ага," - с язвительным скепсисом хмыкнул внутренний голос. - "А что он говорил бы о тебе, знай он, кто ты на самом деле? М?". И приятное оцепенение схлынуло. Да. Он считает меня такой, какой описывает сейчас душам моих родителей лишь потому, что я очень хорошо лгу и притворяюсь. Сильная... смелая... с чистой душой... Нет, просто психопатка, аутистка... тёмная. Вот и всё.

- Интересно выходит, я снова сталкиваюсь с вами там, где не ожидала, - хмыкнула я, подходя ближе.

- Мирабель? - светлый дёрнулся от неожиданности, но тут же опомнился и дружелюбно улыбнулся. В лучистых глазах светились скорбь и боль, но даже эти чувства, которые у меня всегда были острыми, ледяными, колючими, в нём казались какими-то тёплыми, ласковыми... Ну а что ещё ждать от светлого? Светлые не менее юродивые, чем мы, тёмные. - Рад вас видеть, пусть даже... в таком месте.

Я лишь усмехнулась, кивнула в знак приветствия и, присев рядом с могилой, поставила в вазочку маленький букетик чёрных и белых гвоздик. На большой мне в этот раз не хватило денег, но не принести хоть что-то я не могла. В вазе уже стоял букет чёрных георгинов - наверное, их принёс Эдгар Викторович - и рядом эти два букета смотрелись на удивление хорошо.

Я посмотрела на фотографию. С неё на меня смотрели трое Солнцевых - счастливые мужчина и женщина, так и сияющие жизнерадостностью, и маленькая годовалая девочка на их руках. Да, по официальной версии, предоставленной спящим, я погибла вместе с родителями. Не знаю, зачем Министерство так сделало, но получалось, что приходя сюда каждую субботу, я приходила ещё и на собственную могилу.

Вопреки логике это ощущалось правильно. В день гибели родителей та я, которая могла бы вырасти в родительской любви и счастье, действительно погибла вместе с ними. Тьма всегда выбирает своими детьми именно тех, кто остался один. У меня, конечно, был дядя, но его почти никогда не было рядом, как бы он ни старался. А Тьма заботилась, оберегала, даже когда я этого не знала, давала силы оказать сопротивление, учила, нашёптывала, как будет верно поступить...

Она ведь действительно любит всех, абсолютно, понимая и принимая их такими, какими они есть. А своих избранников - в особенности. Свет тоже всех любит, но иначе - он тянет вверх, требует постоянного развития, не приемля деградации или бессилия. Мы, их дети, иные. Но нас они любят сильнее всех. И тем не менее... я люблю Тьму, однако лучше бы у меня были мама и папа. Я не могла об этом не думать, глядя на могилу тех, кого лишилась, даже толком не узнав их любви. Год с небольшим... Всего год у меня в жизни были родительские любовь и тепло. А дальше - только Тьма, о любви которой я большую часть своей жизни даже и не знала.

Поднявшись, я, всё так же не смотря на светлого, спросила:

- Что вам до могилы моих родителей?

Я и сама не знала, почему мне так важно знать, что связывало Эдгара Викторовича с моими мамой и папой. Ведь мне самой нельзя было быть связанной с ним чем-либо. По изначальной тактике. Но теперь, кажется, так не выйдет. Я спасла его от смерти, он ходит на могилу моей семьи, а пока я шла до кладбища от дяди пришло сообщение, что по возвращении Эдгара в Россию после долгосрочной заграничной командировки Министр по одному лишь ему ведомым соображениям – даже в Совете не поняли почему – выделил светлому квартиру по соседству с моей. Вряд ли он, конечно, задумывался о таких мелочах, но вышло не очень удачно для меня. Мы теперь, скорее всего, пусть и мельком, но будем сталкиваться чаще, чем следовало бы. И связь между нами, которой я хотела избежать, какая-никакая, но есть.

– Я... – он почему-то замялся, а потом выдохнул. – Мы с вашими родителями работали в связке.

Мы и без того говорили тихо, но это он произнёс ещё тише. Сердце в груди сжалось от невольного сочувствия к нему. Даже я, тёмная, не могла не понимать, сколько боли стоит за этими простыми словами. Связка для пробуждённых, если они в связке работают, это всё. Связь между членами связки вырабатывается годами. Абсолютное доверие, безукоризненное взаимопонимание, безусловное принятие друга...

Связка – это порой даже больше, чем семья. В семье бывают ссоры, кровная связь зачастую стоит дешевле пыли под ногами, она не гарант почти ничего... А член твоей связки – это как ты сам, только в другом теле. Вы не одинаковые, нет, но ты ощущаешь его как самого себя, воспринимаешь его почти так же. Потерять хоть одного члена своей связки – всё равно, что утратить часть души. А Эдгар остался единственным из всей своей связки. Страшно представить, как он это пережил. Даже мне, тёмной, прошедшей в приюте огонь и воду в виде борьбы за выживание – дети там ожесточённые, пощады не дают никому, а я и вовсе была изгоем.

– Странно, что дядя мне этого не говорил, – только и смогла сказать я. Да, поддерживать я не умею. Поддержка – это к Тьме, но не к тёмным. Ну или к Свету и светлым. – Он как-то говорил мне о вас. Но ни словом не упомянул, что...

Я не договорила, ибо не знала, что тут вообще можно сказать. А в таких случаях лучше не сорить словами попусту.

– Может, боялся, что вы начнёте винить меня, – краем глаза я заметила, что он как-то скованно пожал плечами, словно я грозилась его по меньшей мере ударить.

Винить?

– За что? – искренне удивилась я, даже, как ни странно, не успев привычно тщательно продумать и проанализировать вопрос.

И тут же поняла. Ну... Не поняла, а вспомнила то, о чём писалось в нескольких книгах по психологии, которых я в своё время прочитала десятки. «Синдром выжившего», когда винишь себя за то, что ты пережил трагедию, а кто-то нет, видимо, не обошёл Эдгара стороной и мучает даже спустя столько лет. И да, бывают случаи, когда родственники погибших начинают иррационально винить их выживших друзей, возлюбленных и так далее, если тем удалось пережить беду. Это было одной из тех вещей, которые я не могла не просто понять в людях, но даже толком осознать и принять – настолько это было не логично. Но да, пожалуй, дядя мог опасаться, что подобное проявится у меня. Или... Или он сам мог против воли в чем-то винить светлого и потому ни разу за все эти годы до острой необходимости не упоминать его, чтобы невольно не внушить мне то же отношение к Эдгару – ведь в детстве и подростковом возрасте он был в моих глазах не просто авторитетом, а непогрешимым авторитетом, почти идеалом. Это сейчас я этим уже давно переболела, а в те времена, когда при любом удобном случае доставала его расспросами о родителях...

– Я выжил в той передряге, – с деланным равнодушием ответил Эдгар. Я чувствовала, что он наблюдает за мной, но продолжала смотреть лишь на могилу. Почему-то на него сейчас посмотреть было очень сложно. Так и стояли – выросший ребёнок, почти не знавший в своей жизни родительской любви, и взрослый, утративший две трети самого себя. Сложно сказать, чья трагедия страшнее... Наверное, ничья. – А они – нет.

Я чувствовала – он действительно ждёт, что я буду обвинять его так же, как он винил самого себя. И это ожидание причиняло ему боль.

– Вы бы смогли винить человека просто за то, что он жив? – осторожно подбирая каждое слово, спросила я.

Сейчас нужно было хотя бы заронить в его сознании зерно понимания, что он не виноват. Наверное, ему говорили об этом много раз. Просто не так, как надо. А мне почему-то было очень важно, чтобы он не винил себя. Сама не могла понять, с чего бы, но мысль о том, что он мучается лишними страданиями – словно мало ему одной только боли – была почти невыносима. Наверное, это было врождённое у каждого тёмного желание защищать светлых, о котором я уже говорила.

– Наверное нет, – тихо ответил он.

– Ну вот и себя, значит, винить не надо, – кивнула я.

На этом всё, что могла сделать, я сделала. Дальше его сознание постепенно сделает всё само. Иногда убеждение – это игра «в долгую». Особенно когда пытаешься убедить душу исцелиться. Убивать гораздо быстрее. Наверное, потому что я тёмная.

Вздохнув, я вспомнила, зачем собственно сюда пришла. Сложив руки так, чтобы сила потекла особым образом и мои слова были услышаны родителями, запела в этот раз песню певицы Green Apelsin:

– «Снег ложится белым телом
По её следам ступает и ведёт сестёр
Метель ресницы гонят ветер по свету
Она зима, Мать Севера
Она голод и мор, пади на колени
Нрав холод и суров Девы Морены
Черная луна, вестница смерти
Плети Нави княжна косы сети
Смирилось и голову склонило
Заснуло в небе солнце Ярило
На колыбели накрываясь белым маревом
Мёртвой станет на время земля
Режут губы её поцелуи, онемела в ней печаль
Она никого никогда не полюбит - говорят люди
Она живая сталь
Ей вьюга, верная подруга, на руки легла как хрусталь
Она никогда никого не полюбит - говорят люди
Она живая сталь
Ветер мчится буйной птицей
Свободу ищет в море, там её найдет
А мне свобода, как мечта, только снится
Словно я в поле чистом вижу свой полёт
Холод обжигает ланиты - снегири
Я слёзы вьюге доверяю, льдом покроются они
По полю снежному Морена шла, я слышала шаги
То, что во мне хрупко и нежно, во льду бессмертном схорони
Режут губы её поцелуи, онемела в ней печаль
Она никого никогда не полюбит - говорят люди
Она живая сталь
Ей вьюга, верная подруга, на руки легла как хрусталь
Она никогда никого не полюбит - говорят люди
Она живая сталь».

Я всегда пела им, приходя сюда. И присутствие рядом ещё кого-то не могло мне помешать. Иногда меня приходил послушать местный сторож, но сегодня был не он, а человек, связанный со мной нитями общей боли – дурная связь, но зачастую не менее крепкая, нежели любовь. Допев, я бросила на него быстрый взгляд и, почему-то смутившись от того пристального внимания, с которым он смотрел на меня, зачем-то принялась оправдываться, испытав в этом острую потребность:

– Дядя говорил, мама любила петь... А папа обожал музыку... Поэтому я пою им, приходя сюда... Каждую субботу, они ведь в субботу погибли... Я сделала что-то не то?

Чувство неловкости всё усиливалось, словно я была нормальным человеком, которого можно смутить подобной мелочью. И именно оно сорвало с моих губ последний вопрос. Странно, слишком странно на меня действует этот мужчина. Словно делает меня живой.

– Нет-нет, – покачал головой мужчина, мягко улыбнувшись и смотря на меня с каким-то особенным, тоскливым, но вместе с этим каким-то родным – вот уж глупость! – теплом. – Просто... Вы очень похожи на своих родителей и одновременно с этим будто не похожи на них совсем. Не знаю, как это сочетается. Вы как будто переняли от них всё, что только можно было перенять, и при этом в вас слишком много своего собственного, ни на кого не похожего. Но когда вы запели, мне на миг показалось, что я вновь вижу рядом с собой Марину. Глупо, конечно. Простите, если невольно смутил вас.

И, будто бы сам смутившись, отвёл взгляд. Какое-то время мы просто смотрели на могилу и молчали, но при этом у обоих – я чувствовала, что и у него тоже – крепло в душе чувство, словно с каждой минутой этого молчания мы становимся друг другу всё более «своими». Наверное из-за этого чувства я и произнесла вдруг неожиданно даже для самой себя:

– Сегодня ровно девятнадцать лет с момента их гибели, помните? Хотя чего я спрашиваю, конечно же помните. А выпить опять не с кем. С дядей пить – чистый мазохизм, а одной – слишком похоже на начало алкоголизма. И так каждый год. Пойдёмте вместе по рюмке выпьем за них, как положено, раз уж столкнулись, а? Всё равно соседи ведь, в одну сторону уходить.

И эти собственные слова заставили меня окончательно убедиться, что со мной происходит что-то не то рядом с этим мужчиной. Словно бы другим человеком становлюсь. Раньше я в свою квартиру пускала только дядю, а тут вот так легко пригласила человека, которого знаю едва ли день. «Раз уж первая моя стратегия показала себя несостоятельной, ибо судьба нас зачем-то то и дело сталкивает, значит, нужно действовать от обратного,» – на ходу поменяла планы я. – «Нужно воспользоваться этими встречами и произвести на него такое впечатление, чтобы у него никогда не возникло и тени подозрений относительно меня».

Светлый удивлённо вскинулся, посмотрел на меня долгим задумчивым взглядом, а потом вдруг кивнул:

– А давайте. В одиночку поминать действительно как-то некрасиво, а помянуть их в такой день надо.