Смертник

- Я... - Хриплый мужской голос вырвался из плена мобильного телефона. - Я в мышеловке. Найди Глухаря... не откажет. Должен помочь... Ника... Долг... за ним долг... Он знает... квадрат шестьдесят четвертый...

Голос прервался и наступила тишина. Оглушительная - после посторонних шумов, свиста, шипения и эха далеких голосов.

Ника до боли сжала в руке трубку. Ей казалось, что так она сможет выжать из нее еще хоть одно слово.

Мобильный телефон молчал.

Ника совсем уж было собралась разжать сведенные судорогой пальцы, как вдруг:

- ... от Припяти. Он знает... Боровая.... водокачка. Деньги в тайнике... сколько нужно... Ника!!

Тонувший в эфире крик, полный безнадежной тоски, заставил девушку вздрогнуть. Она судорожно глотнула, пытаясь протолкнуть сквозь пересохшее горло обнадеживающие слова, но смогла только прошипеть в ответ.

В распахнутое окно заглянула луна. Лунный свет белил стены, старую мебель, красил серебром единственный выживший комнатный цветок, тянувший уродливые, темные колючки к потолку - вот во что переродилась недавно радовавшая глаз пышная драцена.

Ника разжала, наконец, непослушные пальцы.

- Да... Красавчик. Я слышу. Я сделаю все, что смогу, - сказала она в мертвую трубку. Но там, откуда только что шел голос, ее слышать не могли.

Ветер влетел с улицы в комнату, вздыбил занавески, прошелся по вороху газет, что лежали на журнальном столике, качнул оранжевый боксерский мешок, подвешенный к потолку.

Ника села на кровати, боясь опять погрузиться в сон.

Красавчик в беде. Он застрял в мышеловке недалеко от Припяти, в деревне… Вернее, в том, что от нее осталось, под названием Боровая. Еще каким-то боком там замешана водокачка. Это можно выяснить позже - Глухарь наверняка знает, о чем идет речь. Красавчик просит ее взять деньги в тайнике и обратиться к Глухарю за помощью.

Ника знала по рассказам, что такое мышеловка. Она догадывалась, что представляет из себя заброшенная деревня и как выглядит водокачка. Кроме того, Ника хорошо относилась к Глухарю и не сомневалась, что тот не откажет в помощи единственному другу.

Она ни разу не слышала только об одном. О том, что из Зоны можно позвонить по мобильному телефону.

- Хорошая ты баба, Ника, но дура, - опять повторил Глухарь. И подтвердил свои слова до хруста сжатой в руке банкой с пивом. Будь она полной, он ни за что не позволил бы себе такого кощунства - но до этого Ника минут пять наблюдала за тем, как бородатый мужик, запрокинув голову, тряс несчастной банкой, пытаясь выжать из нее хотя бы каплю.

- Глухарь, - уже безнадежно сказала Ника, потянувшись к нему через стол, заставленный грязной посудой. - Я нормальный человек, поверь мне: до вчерашнего дня глюки меня не беспокоили...

И с досадой поморщилась, заметив с каким удовольствием пьяный Глухарь уцепился за слова "до вчерашнего дня".

- Почему ты мне не веришь? - перекрикивая шум в зале, продолжала она. – И, может быть, через пару месяцев, когда оттуда еще кто-нибудь дозвонится, ты пожалеешь, что не послушал меня! Твой друг...

- Ника, - Глухарь облокотился на стол, попав локтем в переполненную окурками пепельницу. - Все забываю у тебя спросить: твое полное имя Вероника, что ли?

- Мое полное имя Ника, - сквозь зубы процедила она. - И другого у меня не было никогда.

- Тебе... двадцать?

- Двадцать один, - после паузы ответила девушка. Ей показалось, что ответа он не расслышал. Да и нужен был ему этот ответ как кусок хлеба голодному кровососу!

- Так, говоришь, связь по мобильному плохая была? - Он сдерживал смех.

- Да. - От злости ее затрясло. - Шум, треск.

Разговор не заладился с самого начала. Ее рассказ о ночном звонке не произвел на сталкера ни малейшего впечатления. И совсем не потому, что тот был пьян. Давно и беспросветно. Трудно отрицать очевидное - никто и никогда не звонил с Зоны. Даже для новичков не секрет: все приборы, чье действие основано на электромагнитных волнах могут подвести в любую минуту. Счетчик Гейгера – вот, пожалуй, и все, на что можно положиться.

Зона - это маленькая смерть. Всякий уходящий знает: она может настигнуть тебя сразу за периметром, в одной из тех аномалий, что как грибы после дождя плодит новый выброс. Может удовлетворить свое порочное любопытство, равнодушно наблюдая за тем, как распадается мертвая плоть, желтой слизью вытекают незрячие глаза и ты сам, лишенный сознания - не более чем пристанище для жирных червей - бродишь по запретным дорогам, куда живым вход воспрещен.

А может вдоволь натешиться и растянуть удовольствие, оставив тебе сознание, помещенное в гниющую оболочку мертвого тела.

Бар "Приют", где Ника по указке нашла Глухаря, оказался забит до отказа. Сквозь густой, тяжелый воздух, пропитанный запахом табака и мужского пота, сочился свет разноцветных мигающих ламп. Деревянный помост для стриптиза, накрытый металлическими листами и для верности укрепленный шестами, вбитыми в потолок, пока пустовал. Два десятка столиков занимали отдыхающие после праведных трудов сталкеры. И за каждым столом царила своя атмосфера. Кто-то справлял поминки по погибшему товарищу, кто-то радовался тому, что остался жив, кто-то в очередной раз рассказывал о том, как с честью вышел из, казалось бы, безнадежной ситуации.

Ровный гул голосов, изредка прерываемый отдельными возгласами, разговору не мешал. Ника кусала губы, отыскивая тот аргумент, что поможет качнуть чашу весов в ее пользу, и с каждой уходящей минутой затея казалась ей все более безнадежной.

Начать с того, Глухарь не поверил ни единому ее слову. Все попытки Ники как тяжелую артиллерию подключить такие давно потерявшие авторитет понятия, как "дружба" и "взаимопомощь" разбились о надежный как скала мужской прагматизм. В нескольких словах воспроизводимый как "этого не может быть, потому что этого не может быть никогда". Более весомое понятие - "деньги" - ожидала та же незавидная участь.

Но самое страшное случилось потом. Примерно через полчаса ее воззваний "к уму и сердцу" пьяного сталкера, Глухарь преподнес ей сюрприз. Тем ужасней, что явился для Ники полной неожиданностью.

Пуская струю сигаретного дыма через нос, Глухарь вдруг навалился грудью на стол, испачкав видавший виды комбинезон в подсохшем картофельном пюре, оставшемся от недавнего обеда.

- А теперь слушай сюда, девушка, - сказал он. Огромные глаза, полускрытые за набрякшими от беспробудного пьянства веками, недобро блеснули. - Даже! - Глухарь воздел к потолку указательный палец с траурной каймой под ногтем. - Даже, если все было так, как ты говоришь - никто! Слышишь? Никто не пойдет в Зону выручать твоего Красавчика. Даже за деньги. И даже такой законченный ублюдок, как Грек. Если единственный, к кому Красавчик тебе посоветовал обратиться это я - что ж, его дела обстоят еще хуже, чем мне казалось. - Он с неприкрытым злорадством следил за тем, как округлились от удивления глаза девушки. - Свой долг Красавчику я отдал. И теперь ничего. Ему. Не должен. Запомни девушка - ничего. Тебя извиняет то, что ты могла подумать, будто мы друзья, но...

Глухарь затушил в переполненной пепельнице обгоревшую до фильтра сигарету и задумался. Надолго.

Пока Ника пыталась осознать услышанное, перед сталкером, как по мановению волшебной палочки возникла бутылка водки и стакан. Ника собиралась с духом, чтобы вслух списать все сказанное на большое количество выпитого, когда Глухарь заговорил снова. На сей раз в собеседнике он не нуждался.

- И никто. Ни здесь, ни за кордоном... Никто не ринется в Зону выручать твоего Красавчика. Половина народа будет радоваться, когда он сгинет в Зоне. А остальная половина... обрадуется позже, когда станет известно точно. Сумел... Красавчик. Так еще уметь надо. Выжить уметь... Выживать. Везунчик, а не Красавчик... вот погоняло вполне подходящее для него... Когда Штоф подыхал в Темной долине... всего ничего - рукой подать. Вынес он его, твой Красавчик? Хрен тебе, вынес... И умер Штоф. Только перед смертью сказать успел. Вести в Зоне быстро разносятся. И далеко... как круги по воде. А как он обошелся с Параноиком?

Наполненный до половины стакан водки блеснул в свете фонаря - булькнула опрокинутая в жаждущий рот жидкость - и снова занял свое место на столе.

- Все знали, что Параноику "баклажан" нужен до зарезу, сына от гемофилии вылечить. - Глухарь плеснул в стакан водки. - Только пойди, отыщи его! Все мы тогда в Зону ходили с тайным умыслом помочь Параноику - мало он добра сделал? И что твой Красавчик? Нашел "баклажан", да торговцу в баре и толкнул. Тому, естественно, до наших бед как до звезды... Жучара, он Жучара и есть. Вот и достойная пара твоему... Так и не дождался Антошка помощи. А... - Глухарь едва удержался на стуле при попытке широко взмахнуть рукой. - Много чего вспомнится, если покопаться... А что меня спас от мертвяков, так выхода другого у него не было. Когда на них находит, уж лучше два ствола, чем один. Хрен тебе. Я отдал ему долг, - просипел он. - Отдал. Мы квиты.

Глухарь замолчал.

Бесполезно объяснять себе, что она не догадывалась об истинном положении вещей. Но одно дело подозревать, другое - знать наверняка.

В баре ничего не изменилось с тех пор, когда она была здесь в последний раз. Последний и единственный. Возможно, никто так и не увидел бы ее не только в "Приюте". Вполне возможно, в городе вообще. Если, конечно, считать квартиру, в которой она просидела безвылазно почти год, чем-то самостоятельным и обособленным.

Туда, в однокомнатную квартиру, с мебелью, протертой до дыр, с драценой, постепенно переродившейся в грозу растительного мира, Нику… А вернее, то, что она на тот момент собой представляла, привез Красавчик. Кем она была? Пугливым существом, вздрагивающим от каждого шороха, с трудом переставляющим ноги. Каждый шаг, насколько позволял свежий шов, стянувший кожу в промежности - давался болью и кровью. С незаживающими ранами на прокушенных губах и такой тоской в глазах, окруженных черными тенями, что отводил взгляд даже Красавчик, повидавший в Зоне немало.

- Живи, - сказал он. - Будет тебе пристанище.

И жила. В четырех стенах, с редкими вылазками в ближайший ларек и к Ляльке - неожиданно появившейся подруге. Все остальное - в чем она нуждалась, нуждается или будет нуждаться, приносил Красавчик. Он часто пропадал в Зоне - неделю, а то и больше. Первые два-три дня после возвращения пил беспробудно. Потом они долго говорили, иногда сутками напролет. И за все это время, пока заживали раны - телесные быстрее, душевные медленнее - Красавчик ни разу не увидел в ней женщины. И Ника была ему за это благодарна.

За это, и еще за то, что осталась жива...

В баре становилось шумно. Ника смотрела Глухарю в глаза, тщетно пытаясь поймать его взгляд. Знал ли он о том, какие пути привели ее в городок? Вряд ли. И рассказ, как на духу выложенный сейчас, прозвучит не к месту, как лечение после скоропостижной смерти клиента.

Гул пьяных голосов нарастал. Все было так же, как полгода назад: бывалые сталкеры пили молча, новички отрывались весело и шумно. Их накрывала эйфория, сродни той, что позволяет чувствовать себя крутым гонщиком новичку, отъездившим пару недель за рулем автомобиля.

- Тёмная ночь. Кровосос тащит за собой сталкера в канализационный люк, - хриплый тенорок выбился из общего шума. - Тот отбивается изо всех сил, орет матом...

Концовка анекдота утонула в начальных аккордах музыки, хлестнувшей по ушам. Тяжелый рок селевым потоком накрыл задымленный зал. Оглушительные низы, которым вторила стеклянным звоном посуда, оставшаяся без внимания на столах, заставили Нику оторваться от разглядывания защитного артефакта: на шее Глухаря дрожала в свете прожекторов капля воды, подвешенная на цепочке.

В сплошном сигаретном дыму, под оглушительный свист, стриптизерша выскочила как черт из табакерки. В полной сталкерской экипировке: тяжелых ботинках, зашнурованных почти до колена, защитных штанах и куртке, черной бандане - в ней не было ничего женственного. Звериная грация и упрямо сжатые алые губы - неприступная и оттого еще более желанная.

Гремел тяжелый рок, постепенно освобождая девушку от верхней одежды. Скупо, ни одного лишнего движения - она раздевалась так, что стихли и голоса, и свист. Сотня глаз, подогретых спиртным, не отрывали взглядов от помоста. За курткой обнаружились крепкие плечи, плоский живот. Когда в зал черной вороной полетел кожаный бюстгальтер, словно высокой груди с торчащими бусинами темных сосков стало в нем тесно - зал исторг мучительный утробный вой, как голодное чудовище перед стремительным броском.

В руках у стриптезерши неожиданно возникла потертая, так хорошо знакомая многим сталкерам фляга - именно такая, видавшая виды, с погнутым боком и обшитым кожей днищем. Девушка запрокинула голову и струи воды, задерживаясь на торчащих сосках, срывались на живот, катились вниз, теряясь в кожаных стрингах.

Единственной, кого абсолютно не интересовало, в какой позе стриптезерша снимает с себя одежду, была Ника. Она смотрела на то, как из полуоткрытого рта Глухаря, застывшего напротив вполоборота, тянется тягучая нескончаемая слюна. Смотрела и не могла оторваться. Наверное - ползи по стене таракан, он также притягивал бы взгляд. Но, скорее всего, не вызывал бы такого мерзкого чувства.

Пытаясь избавиться от волны отвращения, постепенно накрывавшей ее с головой, Ника прижала к боку руку - там, в уютной кобуре покоился ПМ - первый, но не единственный подарок Красавчика.

- Ты левша, это прикольно, - всякий раз говорил он, вывозя девушку в ближайший лесок на импровизированное стрельбище. Красавчик от души веселился, наблюдая за тем, как она училась стрелять из подаренного пистолета. - Левша - сюрприз для врага. Ты главное, меньше переживай, когда жмешь спусковой крючок. Пусть пуля за тебя поволнуется.

Вот так. Теперь Красавчик там, в мышеловке, ждет от нее помощи. А она сидит в баре, помахивая белым платочком вслед уходящему поезду: время идет и каждая секунда может стать точкой невозврата.

- Хороша Лялька, - Глухарь, наконец, развернулся и потянулся за бутылкой водки. - Вы ведь подружки. И как она, вообще? Я имею в виду в жизни? Такая же... горячая?

Да, местная звезда стриптиза считается ее единственной подругой. Их познакомил Красавчик год назад, чтобы помочь Нике прийти в себя после того случая. Вот уж поистине: кого терпеть не могут мужики, того любят женщины. Лялька хорошо к нему относилась, однако предпочитала держаться подальше. Вполне возможно, что-то у них и было, но Нике не хотелось знать ответа на этот вопрос.

Да, и в обычной жизни Лялька производила такое же впечатление - брутальной и независимой женщины. Но Глухарю об этом говорить не хотелось.

- Сколько он сможет продержаться в мышеловке? - спросила Ника, оставив его вопрос без ответа.

- Смотря, какая мышеловка, - без зазрения совести пояснил Глухарь. - День. Два. Максимум пять. Кто это выяснял?

- Глухарь, - девушка вскинула на него больные глаза, - забудь про все. Что было, что будет. Помоги ему. Ты ведь человек. Тебе зачтется, - и добавила обреченно, ловя ускользающий, как рыба в проруби, взгляд. - В конце концов, меня проводи! Я пойду с тобой!

Минута, если не больше, он таращился на нее. Потом вдруг запрокинул голову, обнажив свободную от волос шею, и захохотал. Кадык заходил ходуном, в горле что-то булькало.

Ника машинально прижала пригревшуюся на боку кобуру. Неожиданно сильно, до дрожи, захотелось выхватить ПМ и разрядить весь магазин, все восемь патронов прямо в горло, колыхавшееся от смеха.

Будто вняв ее чувствам, Глухарь успокоился. Вытирая выступившие на глазах слезы, он хмыкал, вспоминая причину веселья.

- Баба в Зоне… Сказала тоже – баба в Зоне, - давясь от смеха, повторял он. - Додуматься надо. Вряд ли во всей Зоне сыщется хоть одна. Я, конечно, не имею в виду мертвяков, оставшихся там от прежней жизни. Повести бабу в Зону... на подобное даже такой говнюк как Грек не пойдет...

- Глухарь...

Ника не заметила как у стола возникли двое сталкеров, изрядно поднабравшихся и, по всей видимости, разгоряченных стриптизом.

- Слышь, Глухарь, - тот, что был покрепче и потрезвее не отрывал от Ники прямого и откровенного взгляда. - Твоя девушка, Глухарь?

- Не-а, - пожал плечами Глухарь. - Не моя. Ничья теперь. Бери, если хочешь.

- И возьму. - Тот, что был пониже и пьянее, сделал шаг и положил тяжелую руку Нике на плечо. – Пошли, что ли. Имей совесть, девушка. Мы тут люди, между прочим.

- Убери руку, - медленно процедила она.

- Не слышу? - Сталкер наклонился к ней.

По-хозяйски лежащая на плече рука давила. Но более всего пугала духота, что стянула горло удавкой.

Той самой удавкой.

Ника не стала повторять дважды. Тяжело, вложив в удар всю силу, снизу вверх, как весь год отрабатывала на оранжевом боксерском мешке, что свисал с потолка в одинокой, оставленной без присмотра квартире, Ника ударила парня в лицо. Привычно заныли костяшки пальцев. В ушах как оценка три с минусом прозвучал голос Красавчика: "Завалила руку, завалила".

Парень всплеснул руками и непременно опрокинулся бы на спину, если бы его не поддержал друг. Тот соображал быстрее. Он усадил пострадавшего товарища на стул и медленно выпрямился. В светлых глазах застыло удивление.

- Могла бы просто объяснить, что не в настроении. - Развел он руками. - Зачем же сразу драться?

Ника не отвечала. Она осторожно, боясь повернуться к сталкерам спиной, отступала к двери.

В зале царил привычный шум. Никто не обращал внимания на возникшую ссору. Да и сколько бывало таких разборок за вечер, и не сосчитать! Возможно, ей так и дали бы уйти. Но тут пришел в себя пострадавший. Взревев как раненый зверь, он вскочил на ноги. Отлетел к стене стул, потревоженный резким движением. Невзирая на предупреждающий жест товарища и соответствующие слова, по силе воздействия способные остановить собаку в прыжке "брось, брось, да ну ее!", парень бросился к девушке.

Сталкер, стремящийся восстановить пошатнувшийся авторитет, успел сделать два шага. Ему в лицо, как та пресловутая точка в любом споре уставилось черное дуло пистолета Макарова, наконец-то дождавшегося своего часа.

Ника шагнула назад, не забыв быстро оглянуться: никто теперь не достанет ее сзади. Она не сводила взгляда с лица сморщенного в жестком прищуре сталкера. Из его разбитого носа капала кровь. Он втягивал сопли, пытаясь остановить кровотечение. Но добился лишь того, что кровь пошла сильнее.

Ника попятилась. Она видела, как непроизвольно дернулась у парня рука - видимо там, в наплечной кобуре лежал пистолет. Однако черный зрачок наставленного ему в лоб оружия давно приучил его быть покладистым. Парень замер на месте, медленно разводя руки в стороны.

Ника не смотрела ему на руки - она смотрела ему в глаза. Там ясно читался страх: еще бы, остаться в живых после заброса и получить пулю от полоумной девчонки!

- Оставь ее, Хамса, - тихо, но внятно сказал Глухарь. - Будешь ты ее, - он добавил ругательство, - после Красавчика...

На них никто не обращал внимания, однако последнюю фразу расслышали многие. Смех заплескался в зале, соперничая с гулом голосов.

Под этот смех, сжимая в руках рукоять пистолета, Ника пятилась к выходу. В пропасть.

Ту самую, черную пропасть, что навсегда отделила ее от человека, которому она обязана жизнью.

Где-то капала вода. Вполне возможно, что капала она и рядом. Но дотянуться взглядом до источника звука, терзающего барабанные перепонки, Красавчик не мог. Капля за каплей, как стук метронома, отсчитывали последние минуты его недолгой жизни.

Собственно, отчего же недолгой? Кому-то и двадцати лет хватило за глаза и за уши. А он, несмотря ни на что, тридцатник справил почти год назад. Выходит, кто-то решил, что ему достаточно. Там, на воле, все решает - на выбор: слепой случай, бог, судьба, провидение. Здесь нет ни того, ни другого. Зона - вот кто решает все. Именно "кто", потому что назвать ее "что" язык не поворачивался. И если до сих пор Зона щадила, то лишь для того, чтобы ударить больнее.

Красавчик поморщился от боли в спине. Удовольствие еще то - лежать на голой земле, подложив под голову тяжелый рюкзак. Нет, он не отказал бы себе в удовольствии полежать и на голой земле. И не только без рюкзака под головой, но и без рюкзака вообще. Да что там мелочиться: и голым, в крайнем случае! Без оружия, денег, без добычи. Но живым, мать твою!

Только не здесь, а в паре метров отсюда.

Зона решила, что хватит ему топтать землю. Она, стерва, отмерила срок. Сколько там осталось?

Красавчик задрал голову и посмотрел наверх. День, два? Максимум еще три дня отмерила ему Зона. Много давала, еще больше обещала - а отняла все, что имел. Как иная баба.

Сталкер мстительно усмехнулся в угоду своим мыслям - вслух ничего говорить не стал. Не дождется, стерва. Удержался от шумных обвинений вовсе не потому, что не хотелось впервые за двое суток отвести душу - еще как хотелось. Нервы, они, брат, не железные, тоже отпущенный предел имеют. Но если продолжить рассуждать на данную тему, то неизбежно наступает момент, когда хочется наплевать на то, что диктует здравый смысл.

Постаралась Зона. Уж мышеловку подсунула на славу - просторную, впору десятку людей разместиться и еще место останется для одного кровососа. Но небольшого, так, средних размеров.

Никто и никогда не проводил экспериментов, поступает ли в мышеловку воздух снаружи. Вполне возможно, что и поступает. Тогда ему предстоит смерть не от удушья - ему предстоит умереть, постепенно сходя с ума от голода и жажды. Те, кого спасли, знать этого не могли. А те, кто подох...

Кто ж их разберет? От мышеловки он сдох или от чего иного - мертвяк, он и есть мертвяк - обстоятельно не расскажет. А мышеловка что? Сделала дело и лопнула. Как мыльный пузырь.

Именно на мыльный пузырь мышеловка больше всего и походила. Большой мыльный пузырь, в центре которого скорчилось в позе зародыша человеческое существо, еще сохраняющее способность мыслить. Тончайшая, в радужных разводах полусфера над землей, и такая же под землей. Уж у Красавчика была возможность в этом убедиться. Одно дело верить рассказам очевидцев, и совсем другое удостовериться на собственном опыте. Печальном, мать твою.

Красавчик насилу сдержал глубокий вздох - побережем кислород, раз делать ничего не оставалось.

Самое... неприятное заключалось в том, что достаточно было коснуться радужной оболочки, чтобы мыльный пузырь лопнул - и следа не останется.

Но коснуться, черт возьми, с другой стороны! И не имело значения кому - хоть слепой собаке, хоть кровососу, хоть крысе - и это бесило больше всего. Любую из тварей, в изобилии заселивших Зону, Красавчик встретил бы как избавителя. Пусть после возникнет новая проблема! Любая! Тогда и будет решаться - три полных магазина для АКМ, пара гранат - уж сумеет как-нибудь отблагодарить за помощь.

Однако Зона как вымерла. Не выли собаки, не скреблись крысы, не говоря уже о человекоподобных. Тишина, лишь изредка нарушаемая стуком капель о каменный пол. Мелькнула, было, шальная мысль о том, что Зона действительно вымерла и после последнего выброса не более чем пустыня и последняя ее жертва - он - скорчилась в центре мышеловки. Мысль угасла, задавленная на корню. Главное, сохранять спокойствие. Если весь отпущенный воздух имелся лишь внутри мыльного пузыря, то его как раз хватит на одну бесконтрольную вспышку.

Наступало утро. Здесь, в сарае, со временем вросшем в землю по самые окна, свет проникал в дыры, давно лишенные стекол. В тусклом свете наступающего дня оболочка мыльного пузыря празднично переливалась - ни разрезать ножом, ни пробить пулей, ни сжечь огнем. Хрупкая с одной стороны и прочнее титанового сплава с другой.

Сон не шел, и Красавчик сел на землю, тупо уставившись перед собой. Какой придурок додумался назвать эту аномалию мышеловкой? Причем здесь мыши? Очевиднее было бы назвать вещь своим именем. Красавчик назвал бы ее мыльным пузырем. Кто надул тебя, совершенное орудие пытки, так и не узнать, а так хотелось обругать хоть кого-нибудь напоследок!

Мышеловка - аномалия редкая, если не сказать редчайшая. Надуться может где угодно. Вот теперь надулась как раз под ним. Вполне подходящий конец для него - любителя редкостей.

Вторая такая редкость - "шар Хеопса" - мирно покоилась на дне контейнера. И даже сейчас, за шаг до смерти, эта мысль доставила Красавчику радость. Не существует, говорите? Может быть, и не существует - для всех. Кроме него. Вот так и встретились две редкости - мышеловка и "шар Хеопса".

Тот, кто впоследствии обыскал бы его труп, был бы приятно удивлен. Был бы - но Красавчик не привык делиться. Сюрприз с гранатой - достойный подарок для того, кто придет слишком поздно. "Шар Хеопса" уцелеет, скорее всего. А может и сдетонировать - чем Зона не шутит? Да так, что воспоминания могут остаться не только от самой Зоны, но и...

От всего земного шарика.

Красавчик вздохнул, забыв на секунду о том, что собирался экономить воздух. Оставалось в сотый раз вспоминать, как все начиналось...

***

Серый лес, покрытый слоем пепла, остался далеко позади. Огонь проявил избирательность: сжег листья, но не тронул ни ветвей, ни стволов. Так и тянулись вдоль просеки голые деревья, прежде бывшие березами. Вместо листьев уродливая слипшаяся труха отвечала редким порывам ветра.

Красавчик вздохнул полной грудью и поправил рюкзак, чтобы не так давил плечо. Причин для особой радости не было, но два дня, прошедшие относительно спокойно, вселяли если и не уверенность, то, по крайней мере, настраивали на рабочий лад.

Слепая собака, следовавшая за ним по пятам от самого "Агропрома", наконец отстала. Красавчик несколько раз хотел ее пристрелить, но всякий раз останавливался. В сыром воздухе звук выстрела разнесется далеко, а привлекать к себе нездоровое внимание не хотелось. И патроны следовало беречь. То, что за два дня не было сделано ни единого выстрела, еще не являлось залогом того, что оставшийся путь пройдет в таком же режиме. Одна неприятная стычка - и будешь счастлив, если останутся патроны хотя бы к пистолету.

Красавчик не собирался сворачивать в деревню с соответствующим общей атмосфере Зоны названием Чернушки. Свободная от аномалий, она с первых дней служила для вольных сталкеров своего рода перевалочным пунктом. Для тех, кто задержался, да и поиздержался в дороге. Патронов у него хватало, а встречаться с кем-нибудь из знакомых, тратить время на бесконечные разговоры о смысле жизни - это атрибуты другого мира. Без бутылки водки смысл жизни не отыщется. А где одна бутылка, там и вторая – так и сутки улетят в никуда.

Кроме того, на взгляд Красавчика такие посиделки в Зоне расслабляли. Каждая ходка, как глубокое погружение, требует предельной собранности.

Еще у кордона, при пересечении контрольной полосы, ограниченной колючей проволокой… Точнее, сразу после нее, на Красавчика накатывало. С чем можно было сравнить это чувство? С воздействием, оказываемым легкими наркотиками сравнивать не хотелось. С точки зрения Красавчика, они расслабляли или наоборот, возбуждали без меры, если дело касалось всякого рода веществ. До тяжелых, типа герыча, руки не дошли. А может, помешал внутренний барьер, который возникал каждый раз при необходимости втыкать иглу в собственное тело. На нем и так, на этом теле, мест живых не осталось.

Вообще он рос бедовым ребенком, и отец с малолетства пытался направить его неукротимую энергию в мирное русло. По решению отца им стал бокс. Как показали дальнейшие события, мирным это русло называлось с трудом, однако за определенный сдвиг в мировоззрении Красавчик был ему благодарен. Боксу или отцу? Да, пожалуй, всем сразу.

В четырнадцать лет на городских соревнованиях за первенство среди юношей, Красавчику сломали нос. Травма явилась не основным украшением, а скорее дополнением к уже имеющимся. Еще лет в десять, проверяя на прочность строительные леса подготовленного для ремонта дома, он сорвался. Железные прутья, торчавшие из отслужившего свой срок куска арматуры, запросто могли снести полчерепа. Однако Красавчику повезло: слегка задело лоб. Зажимая рукой рваную рану, чтобы меньше пачкать кровью недавно купленные штаны, он побежал домой. Швы накладывал настоящий мясник в районном травмпункте. С тех пор остался шрам, пересекающий левую половину лба. Он тянулся над бровью и заканчивался у глаза, чуть подтягивая вверх внешний край. Малознакомые люди не раз вменяли ему в вину иронично поднятую бровь.

Таких замечаний стало на порядок меньше вскоре после того как выяснилось, что бокс не только придает уверенность в своих силах, но и имеет еще одну особенность. Когда в опасных ситуациях от обиды начисто сносило крышу, именно боксерские навыки становились залогом того, что и без крыши тренированное тело справится с защитой собственного достоинства. Иными словами, от обиды Красавчик поначалу впадал в некую прострацию. Вдруг оказывалось, что между тем как темнело в глазах и наступало прояснение, лежал целый промежуток времени. Приходя в себя после приступа, Красавчик с удовлетворением отмечал, что у ног его лежат поверженные противники, размазывая по щекам кровавые сопли. В то время как он не получил ни царапины.

С тех пор прошло много лет. Вспышки ярости остались в прошлом: с крышей удалось подружиться. И потом, с годами находилось все меньше желающих упрекать его в ироническом отношении к действительности.

Пересечение границы, за которой лежала Зона, можно было сравнить с отходняком после наркоза. В какой-то мере. Однажды Красавчику удаляли аппендицит, и память сохранила то состояние. Нет, не эйфории, а момент кратковременного просветления и внезапного осознания смысла жизни.

Так или иначе, Красавчик в деревню не свернул. Ему не хотелось растерять раньше времени чувство внутренней сосредоточенности.

Он - одиночка. Кто-то предпочитает ходить в Зону с напарником, кто-то с группой. Как в сексе - у каждого свои предпочтения.

Чтобы избежать встречи со сталкерами, Красавчик миновал поворот на деревню, прошел бывшими огородами и спустился в канаву.

Во время весенних паводков по дну расщелины струилась вода. Сейчас, в разгар лета русло пересохло. С каждым годом подмытые водой стены рушились. Канава расширялась, грозя превратиться в полноценный овраг. Красные от глины стены выступали выветренными пластами. Не так давно порода обрушилась, и по крепким еще выступам как по ступеням выбраться наверх не составляло труда.

Красавчик долго шел по старой проселочной дороге. Она настолько заросла травой, что ничем не отличалась от обычной лесной тропы. По обеим сторонам тянулись полосы лесозаготовок. Бывшие пни проросли толстыми стволами, торчавшими в разные стороны, как иглы у морского ежа. Свалки неизбежных отходов производства, так называемый некондит, скрыл от любопытных глаз буйно разросшийся ядовитый мох.

Так и перемежались вздувшиеся ковры с получившими вторую жизнь пнями - зрелище совершенно отличное от обычных земных пейзажей.

Красавчик вздохнул с облегчением, когда уродливый лес сменился обычным. Во всяком случае, что-то внутри, взведенное до предела, медленно отпустило сжатую пружину.

Проселочная дорога не делала различий между тем лесом и этим. Она упрямо тянулась вперед. Красавчику с ней было не по пути. Он свернул направо. От редколесья брали начало бывшие колхозные поля. Сторонясь открытых мест, сталкер держался ближе к деревьям.

Неглубокий овраг, покрытый рыжей, жесткой травой заставил Красавчика остановиться на краю. Он придирчивым взглядом окинул открывшуюся местность, и не нашел ничего лучшего, как спуститься в заболоченную низину давно потерявшего русло ручья.

Обычный поход за артефактами не принес желаемого результата. В контейнере сиротливо покоилась пара "кошачьих глаз" - металлических кругов, в центре которого плавала, не удерживаемая ничем капля воды, да безразмерные кольца неизвестного сплава, сужающиеся и расширяющиеся по желанию заказчика. Ничего выдающегося. Все вместе тянет сотни на три баксов - и незачем было ради подобной чепухи в Зону ходить - больше потратил на экипировку.

Мысленно кляня себя за то, что продолжает идти в сторону Припяти, а не повернул на Янтарь, Красавчик долго шел вдоль обрыва, стараясь держаться нависших над низиной кустарников. Любые аномалии, включая изнанку, были заметней на фоне растительности, пусть даже такой чахлой, чем на голой земле. Там и для комариной плеши раздолье - так и стремится разгуляться на свободе, выжимая все соки из израненной земли как стакан из теста, приготовленного для пельменей.

Вот на этой приятной мысли - о том, что неприметно заставит кого-нибудь наделать себе домашних пельменей - Красавчик и остановился как вкопанный, глядя на то, что открылось ему после того, как он обогнул невысокий холм.

С первого взгляда сталкеру показалось, что это зрелище ничего приятного не сулит. То же показалось и со второго.

Осторожно ступая, чтобы шорох листвы или треск сбитых ветром сучьев раньше времени не известили о его присутствии, Красавчик затаился за невысоким кустарником. Камуфляж сливался с грязно-зеленой листвой, и сталкеру хотелось верить, что его неосмотрительный выход в полный рост остался незамеченным.

Слева, насколько хватало глаз, до самого горизонта тянулась выжженная, изуродованная последним выбросом земля - и с этим все более или менее было ясно.

С другой стороны, у подножья невысокого холма, ощетинившегося скальными выступами, лежала мертвая деревня. Исхоженная вдоль и поперек, она предстала в новом обличье. Пару десятков разрушенных домов, включая и хозяйственные постройки, получила в безраздельное господство аномалия, в просторечье ласково именуемая "снежок".

В воздухе кружили мириады сверкающих блесток. Промерзшие насквозь деревенские срубы покрывал матово блестевший иней. Длинное, наводящее на мысль о холодном оружии, с уцелевших крыш свисало нечто, отдаленно напоминающее сосульки. Острые, они почти касались земли. Черные провалы окон, давно лишившиеся стекол, дышали холодом. Прямо за белым, покосившимся забором, навеки застыл остов сенокосилки со сверкающими лезвиями. Тревожную тишину чужой зимы, вторгшейся в лето, нарушал звук далеких шагов.

Все было предельно ясно. Однако Красавчик не спешил убирать в рюкзак армейский бинокль. В лицо пахнуло морозным воздухом. Звук шагов - единственный в царившем безмолвии - то приближался, то удалялся. Значит, хозяин аномалии находится где-то поблизости. У кого еще из живых, да и неживых тварей достанет способностей разгуливать по промороженной насквозь деревне?

Четыре трупа - сколько их пряталось за домами так и осталось неизвестным, но этих Красавчик хорошо разглядел. Вернее, то, что от них осталось. Жалкие останки, покрытые хрустким одеялом инея. По всей видимости, аномалия застала сталкеров врасплох. Сидели себе парни у костра, сон одолел, а проснуться так и не смогли. Трое так и не поднялись с земли, а один боролся за свою жизнь до конца. В прямом смысле - половина ноги в ботинке, как остаток разрушенного памятника, врос в белую землю. Тело, лишенное ног и головы, с выставленной вперед шеей, где еще виднелись белые, мумифицированные ткани, повисло на заборе - как убедительный знак того, что хозяин шутить не любит.

Близился вечер. Сплошная белая облачность, за которой не угадывалось солнце, посерела.

Красавчик сжимал в руках бинокль, пытаясь правильно оценить все за и против. Самым разумным решением ему виделась дорога назад - и святое правило сталкеров "не возвращаться той же дорогой, что пришел", следовало засунуть подальше. В таком случае на всей ходке следовало поставить жирный крест. Неделя, и Зона опять позовет. Потому что есть собственные принципы, от которых Красавчик не отступал никогда: каждая очередная ходка должна приносить доход. А надрываться за жратву и пойло - это удел Глухарей всех мастей. Стоило только начать, как скатишься на самое дно. И вот тогда от всех многочисленных ценностей, включая и бабло, останется великий и могучий общесталкерский Кодекс. "Не бросать в Зоне раненых" - к тому же относилось. К детсадовским играм для взрослых мужиков. Если так хочется разложить все по полочкам, то к каждому правилу должно прилагаться исключение. Да, не бросать раненых, но лишь легкораненых, способных передвигаться самостоятельно. И так далее.

В Зоне есть только одно правило - остаться в живых. И работает оно безотказно, если послать на хрен все остальные.

Дорога вперед являла собой чистой воды дилемму. Однозначно смертельно опасную - и с одной, и с другой стороны.

Все естество Красавчика протестовало против долгого броска по открытому участку, испещренному следами аномалий. Да черт с ними, с аномалиями, уж разобрался бы как-нибудь - с чувством, с толком, с расстановкой. Но одинокая фигура, блуждающая в полях - отличная мишень для всех, кому вздумается поразвлечься. Включая мертвяков, не разучившихся пользоваться оружием... А где вы найдете зомби, добровольно расставшихся с тем же автоматом? То, что вбито в голову намертво, умирает последним. Другое дело, что не у всех появляется желание пострелять - но ведь появляется! И списывать со счетов внезапный приступ агрессии нельзя.

Не следует забывать о "славных" представителях группировки "Патриот", обожающих вести с безопасного расстояния отстрел всего, что движется. Вот тот лесок, что маячит на горизонте - просто подарок для блюстителей чистоты человеческой расы в Зоны. Что вы говорите, вон тот, с дыркой в голове, был простым сталкером? Ой, извините, погорячились. Все равно мутант, если и не внешне, то, во всяком случае, внутри. А лечение? Оперативное, естественно: пуля в лоб и - почувствовали? - дышать стало легче.

Но это все цветочки. В мертвой деревне, особенно и не скрываясь, топтался хозяин аномалии. Одна из разновидностей Полтергейста. Существо беспощадное и к тому же наделенное зачатками разума. А отмерено ему ровно столько, чтобы заметив добычу, тотчас устремиться следом за ней. Криогенный выхлоп убивает все живое. Вот только кто ответит на вопрос: на каком расстоянии? Те, кто навеки упокоился в мертвой зоне, наверняка знали ответ.

Если пораскинуть мозгами - а до наступления сумерек время еще есть - то можно вспомнить о замечательных качествах обычного Полтергейста, впадающего в другую крайность - огонь. Его выдох может убить на расстоянии в десять, пятнадцать метров. Выдохнет огненной струей - живым огнем может и достанет, а вот от высокой температуры кожа на открытых участках начет лопаться как на печеном яблоке.

Если хозяин "снежка" при направленном потоке покрывает примерно такое же расстояние, то действовать предстоит крайне осмотрительно.

Красавчик и не заметил, как сделал выбор. И дорогу назад, и забег на длинную дистанцию с препятствиями он отверг сразу. Оставалось одно: воспользовавшись наступающими сумерками, пройти по краю аномалий - между «снежком» и вон той комариной плешью, настоящей иллюстрацией к "Пособию для начинающего сталкера". Имелась и такая брошюрка, в свое время широко обсуждаемая в узких кругах. Известностью тоненькая книжка была обязана перлам, типа: "Полтергейст - аномалия, характеризующаяся свободно висящим положением тела, то есть, когда ноги не имеют под собой опоры". Особенно, если учесть тот факт, что целому ряду Полтергейстов не только с ногами, но и с телом совершенно не повезло.

Однако смех смехом, а как бы он не стал последним.

Хруп. Хруп.

Нестрашный, знакомый звук ползет из детства, постепенно оставляя позади и первый снег, и мандарины, и праздничное шампанское. Надвигается, впивается в кожу острыми шипами действительности, проникает в кровь, постепенно растворяясь в адреналине.

Хруп-хруп.

Стремительно угасал небосвод. Если серые сумерки еще дают надежду на спасение, то ночь ее отнимет. Каких-нибудь полчаса спустя решение будет принято независимо от желания: здесь, в кустах предстоит встретить рассвет. А уж как пройдет ночь решит Зона.

И Полтергейст.

Хруп-хруп. Хруп.

Красавчик упаковал в рюкзак бинокль, проверил, легко ли вынимается запасной магазин, снял автомат с предохранителя. Нет, он был далек от мысли применять оружие. Что оно против криогенной твари? Разве что поцарапает. Сюда бы огнемет, тогда поговорили бы. Если и не равных, то, по крайней мере, по душам. Автомат дарил обманчивую уверенность в том, что лезет сталкер по доброй воле в дерьмо не с пустыми руками.

В наступивших сумерках светлым пятном проступала обреченная деревня. Между покосившимся забором и оврагом лежала узкая окольная тропа. То, что она не была покрыта иголками инея, вселяло надежду на то, что здесь у "снежка" проходила граница.

Сжав в руках автомат, готовый в любой момент огрызнуться огнем, Красавчик двинулся вперед. Он выбирал место, куда можно поставить ногу, краем глаза отмечая то, что мертвая деревня пока не спешит оказывать ему "гостеприимного" приема.

Потянулось медленное время, когда секунда перерождается в минуту, а минута в час. А уж от часа до вечности - рукой подать. Оставалось надеяться на то, что тебе не предстоит принять эту вечность руками, промороженными до кости.

Хруп. Хруп.

Красавчику показалось, что звуки шагов стали отдаляться. Он подавил в себе острое желание наплевать на все, и броситься вперед, невзирая на неожиданности, что наверняка готовит ему тропа за поворотом.

Адреналин гнал кровь по жилам. Он не просил - требовал решительных действий.

Красавчик осторожно переступил через ствол поваленного дерева, густо поросшего сизым мхом. Забор приближался.

Пахнуло чужим холодом. Не тем холодом зимнего утра, когда под лучами солнца тает первый снег, а хорошим, не выше градусов двадцати морозцем, от которого мгновенно немеют пальцы и стынут уши.

Кожаные перчатки без пальцев предательски скрипнули, когда Красавчик сжал руку, проверяя подвижность. Металл обжигал. Кожа прилипала к магазину. Не осталось времени, чтобы отогреть руки дыханием. Темной тенью скользя вдоль забора, Красавчик старался лишний раз не вертеть головой: от любого движения щеки обжигало морозом. Скоро поворот откроет то, что пока скрыто от глаз. Тогда можно будут рвануть напролом, не опасаясь вляпаться в еще большее дерьмо.

Сердце ровно билось о ребра, пережидая вынужденное безделье. Рано. Еще немного... Еще...

Хрусткие шаги стихли, и установилась тишина.

И тогда Красавчик всерьез поверил в то, что его отчаянная вылазка осталась незамеченной для хозяина аномалии.

А зря.

Сталкер оглянулся перед тем, как перейти на стремительный бег. Он и побежал. Зрелище только что увиденного стоп-кадром застыло перед глазами.

Метрах в двадцати - двадцати пяти за белой проломленной изгородью стоял хозяин. Огромное человекоподобное существо с гипертрофированными мышцами, лишенными кожного покрова. Тонкий налет инея не скрывал подробностей, в прямом смысле леденящих душу. Наоборот, будто истончившаяся до прозрачности кожа покрывала вспухшие сухожилия и мышцы. Черепная коробка блестела, отражая неизвестный источник света. Глазные яблоки треснули как битое стекло, выпустив навеки застывшую желтыми нитями линзу.

Красавчик по инерции пробежал еще, прежде чем стало ясно, что путь к спасению отрезан. Прямо перед ним, перегораживая тропу, протянула щупальце к самому забору комариная плешь. Голова, как всегда в смертельно опасных ситуациях стала ясной. Пока сталкер поворачивался, чтобы встретится с хозяином лицом к лицу - нет ничего хуже смерти, выстрелившей в спину - успел оценить то, что на этот раз вляпался по самое не могу.

Нечего было и думать о том, чтобы подойти вплотную к забору. Если здесь в каждую долю секунды температура стремительно падала, то там, скорее всего криогенная температура в минус сто пятьдесят показалась бы оттепелью в солнечный день. Быть может, пройдет какое-то время прежде чем некроз дойдет до кости, однако выбраться оттуда, не оставив хозяину на память о себе что-нибудь ценное - мечта несбыточная.

О комариной плеши вообще думать не хотелось. Плешь, она везде плешь - и чирикнуть не успеешь.

С разворота Красавчик надавил на спусковой крючок. Длинная очередь сухим треском потревожила мертвую зону. Палец плохо слушался, но пули нашли свою цель. Черные дыры дымились на груди хозяина аномалии. Он застыл метрах в двадцати. Требовательно склонив голову, таращил на сталкера разбитые стекла глазных яблок.

Коротко и резко взвыло окружающее пространство. С оглушающим треском ломая промороженный забор, из мертвой деревни потянулось в сторону тропы облако ледяной крупы. Завертелось в воздухе, словно занятое поиском ускользающей жертвы, и стремительно рвануло в сторону комариной плеши.

Красавчик почти успел закрыть рукавом глаза. Ледяные иглы впивались в лицо и не таяли. Капли крови, выступив из многочисленных порезов, застыли мгновенно. Сталкер коснулся лица, избавляясь от игл. Изо рта клубами валил пар. Кожа потеряла чувствительность, и Красавчик не чувствовал боли. Хуже всего - от холода глаза заволокло туманом. Он истово заморгал, пытаясь восстановить зрение. Левая рука намертво прилипла к магазину и оторвать ее можно было только с кожей.

Не спуская глаз с хозяина, приближающегося так же неумолимо как день и ночь, Красавчик выпустил еще одну очередь. На это раз прицельно - в голову. Толку от нее было столько же, сколько от попадания в грудь. Пули рикошетом скользнули по черепу, оставив едва заметные полосы. Красавчик и не надеялся на то, что черепная коробка разлетится на куски, но все же, результат мог бы быть более обнадеживающим!

Теперь их с Полтергейстом разделяли от силы метров десять - пятнадцать. Опережая хозяина, по тропе стелилась особенно заметная в наступающей темноте серебристая дорожка. О том, что будет, когда она коснется его берцев, Красавчик старался не думать.

Сталкер непроизвольно шагнул в сторону комариной плеши, спасаясь от смертоносной дорожки. Он старался дышать через раз - немыслимо холодный воздух наждаком обжигал горло.

- Чего ты ждешь..., - он добавил непечатное ругательство, удивляясь, что губы еще слушаются.

Хозяин поплыл левее, наслаждаясь видом жертвы, угодившей в западню. Блестели трещины глаз. Словно в угоду человеку, потянулись в стороны круговые мышцы рта, обнажая крупные, отстоящие друг от друга белоснежные зубы.

Автомат сухо щелкнул, возвещая о том, что в магазине кончились патроны.

- Тварь. - Красавчик с трудом, оставляя на металле куски кожи, вырвал пустой магазин.

Будет тебе удовольствие, говнюк! С этой злорадной мыслью он кубарем скатился в канаву. Вернее, свалился, как промерзший насквозь мешок с костями. Он молил Зону о том, чтобы сюда комариная плешь не дотянулась. Если ж чуда не случится, то уж лучше сразу хлопнет, чем...

Поднявшись на одно колено, негнущимися руками сталкер попытался достать гранату. Он не выпускал из виду хозяина, надвигавшегося неотвратимо, как снежная лавина.

Для Красавчика так и осталось загадкой, как он умудрился не попасть в гравиконцентрат, когда бежал по тропе. Метрах в семи от него, аномалия перебиралась через канаву и вдавалась в тропу. С ровными краями, вырезанный словно ножом кусок торта, чудовищная сила впечатала в почву пласт земли.

А вот хозяину "снежка" не повезло.

Остервенелый вой резанул по ушам. Отчетливо слышалось как туда, в звуки, которые человеческое горло издавать не может, вплелся тонкий, на грани восприятия, жалобный визг.

Полтергейста развернуло. Он застыл в воздухе, повернувшись к Красавчику боком. Правая сторона с безвольно опущенной рукой, перетянутой белыми змеями сухожилий, осталась неизменной. Долгую секунду, пока хозяин поворачивался, Красавчик ждал, не в силах поверить в удачу.

Хозяин завис у края плеши. Всю левую половину срезало начисто. Заиндевелые, сплющенные в тонкую бумагу куски плоти таяли в гравиконцентрате. Полтергейст еще пытался двинуться вперед, но тело потеряло способность парить в воздухе. Тяжело навалившись на единственную ногу, хозяин подался вперед. Колено подогнулось, и он стал медленно падать на бок. Облако шипящего пара укрыло его с головой. Из тумана стремительно высунулась рука. С сухим треском лопались жилы. Пальцы с желтыми когтями в последний раз загребли промерзшую насквозь землю. Как нечто, живущее отдельно от тела, рука передвинулась вперед, дернулась в последний раз и затихла.

Холод отступал. Красавчик еще некоторое время просидел в канаве, дожидаясь пока на тропе растает иней. Потом выбрался на дорогу. От Полтергейста не осталось ничего.

Стараясь обойти то место, где недавно лежала рука хозяина, сталкер думал о том, что сегодня разрушился один из мифов Зоны. Считалось, что все твари, являющиеся ее порождением, чуют аномалии априори. Как говорится: свояк свояка видит издалека. И заманить ту же слепую собаку в вакуумную яму, например, - задача нереальная. Наверняка с зачатками разума у Полтергейста был перебор и как всегда в таких случаях - если где-то приобретаешь, то ровно столько же и убывает в другом месте. Зона наградила хозяина проблесками разума, а хваленное звериное чутье отняла.

Не стоит отрицать очевидного - Красавчик рад был бы принимать такие подарки хоть каждый день.

Мертвая деревня по-прежнему хранила белый саван.

Разросшуюся до колоссальных размеров комариную плешь сталкер обошел по полю, старательно обозначив ее границы пущенными вперед камнями.

Лицо нестерпимо жгло, когда он привалился спиной к дереву. Глоток коньяка из фляги, припасенной как раз для такого случая, немного успокоил. На левой руке краснели пятна и вызывали легкое беспокойство. Однако пара глотков коньяка сделала доброе дело и его отпустило.

Позже он наложил на руку повязку, смоченную в растворе антисептика, чтобы предотвратить возможное заражение.

Ему долго не спалось. Он надеялся на то, что все худшее позади, и дальше будет полегче.

Дурак.

Дальше было еще хуже.

***

Красавчик очнулся от зыбкого полусна. Радужные разводы на мыльном пузыре затеяли игру со светом.

Есть не хотелось. Сталкер достал из рюкзака маленькую частицу большого мира - мобильный телефон. Попробовал проделать то же, что и вчера, но экран остался черным. Он мог бы поклясться, что заряжен мобильник на сто процентов. Обычно после выхода с Зоны его неделю не приходилось заряжать - работал и работал, как зверь.

Для чего он носил его собой? На этот вопрос он предпочитал не отвечать. Все, что было в рюкзаке, и то, что на нем: и оружие, и костюм, все принадлежало Зоне. И лишь вот это - то, что грелось в руке, уставившись на него черным оком мертвого экрана - осколок большого мира. Только так можно было себе объяснить, что не затерялся ты на просторах чужого мира, давно живущего по своим законам, отличным от земных.

Удалось ли Нике расслышать все, что он хотел сказать? Оставалось надеяться на то, что она уяснила тот последний аргумент, призванный сыграть решающую роль в убеждении Глухаря. Деньги, долг, понятие о сталкерской чести - и так ясно, что ни на что подобное Глухарь не купится. Приплетет сюда "гремучую змею", за которой ходил аж за Росток. А по поводу предложенных денег вообще рассмеется - идальго, твою мать.

Однако последний довод засунет ему смех назад в глотку.

Пойдет Глухарь, никуда не денется.

Главное - оставалось главным. Хитрая Зона, расщедрившаяся на такой подарок как телефонный звонок, могла бы быть последовательной до конца.

А могла и не быть.

Если Ника расслышала все, что он сказал, Глухарю будет не отвертеться. Счет идет на дни и теперь все решает время.