Снежинка для белого волка

Я всегда была равнодушна к праздникам, но именно сегодня в груди щемило от неожиданного желания почувствовать на себе новогоднее чудо. Наверное, это из-за того, что впервые в жизни я осталась праздновать совсем одна. 

— Да все хорошо, дорогая, — нагло врала я в трубку сестре. 

— Мы можем приехать, взять детей и приехать, — отвечала она сквозь плач кого-то из близнецов. — Да ведь? Вот и мой благоверный согласен. 

— Я прекрасно понимаю, что и вам с малышами буду обузой, и вы до меня по пробкам не доберетесь. Так что не переживай и празднуй в кругу своей семьи. С наступающим, я вас очень люблю, — сказала я и поспешила сбросить вызов, чтобы не позволить ей придумать еще что-то. 

Тишина обрушилась на меня, как только я закрыла дверь своей крошечной квартирки. Двадцать пять квадратных метров в ипотеку на ближайшие пятнадцать лет — это не предел моих мечтаний, но это все, что я могла себе позволить. И сейчас она встретила неожиданной пустотой. 

Телефон снова завибрировал в моей руке. На экране высветилась улыбающаяся физиономия старшего брата. Артем, «тридцать лет, а ума нет», как говорят о нем родственники. Я же горячо любила нашего свободолюбивого брата. 

— Привет… я не… — послышались обрывки слов, но голосу Артема я была рада. — связь… С наступающим…, — и гудки. 

Следом за звонком пришло короткое сообщение: «Я в горах, связь скоро пропадет совсем. Поэтому, с наступающим, сестренка!» 

Я улыбнулась и перевела взгляд на стену с фотографиями. Моя галерея призраков. Вот Артем на фоне каких-то бескрайних трав. У него теперь новая жизнь: Аргентина, южное солнце. А здесь Лиза, вся в счастливом сиянии будущей матери. И мама с папой. Они смотрят на меня со старой фотографии, улыбаются, но не могут обнять. Никогда уже. На этой же фотографии они рядом со мной. Там мне двадцать лет: с крашеными волосами, в нелепой одежде. Сейчас, спустя пять лет я уже давно не изображала из себя блондинку, ни цветом волос, ни нарядами. 

Я перевела взгляд на зеркало. У маленьких квартир есть преимущество: все на расстоянии вытянутой руки, мелкой пробежки, взгляда. В зеркале меня встретила уставшая женщина. Ничего общего с той вылинявшей блондинкой с фотографии. Родные тёмные волосы, дорогая, но удобная одежда, скрывающая статную фигуру. И только глаза были всё те же тёмные, но уставшие.

Я включила телевизор. Глупая попытка заполнить пустоту. Пестрые картинки мелькали на экране. Я убавила звук. Пусть лучше шепчут, так не будет слышно фальши в таком заманчивом веселье.

Потом я открыла шампанское и достала ёлку. Маленькую, искусственную и нелепую, как все мое существование. Помню, как покупала ее в первый год самостоятельной жизни. Тогда она казалась символом свободы. Теперь же ее хрупкие ветки напоминают лишь о том, как мало места мне нужно, чтобы чувствовать себя дома.

Разбирая игрушки, я наткнулась на колечко.

Странно. Никогда раньше его не видела, а ведь все эти маленькие украшения из года в год собирала по магазинам да барахолкам. 

Я поднесла его к свету. Серебро снежинки, что украшала кольцо, отозвалось тусклым блеском. А потом пальцы нащупали гравировку. «Реши до боя часов». Что это значит? Решить что?

И тут я неожиданно остро поняла, что осталась совсем одна. Не просто на этот вечер, а в своей жизни. Все мои люди где-то там, в семьях, заботах, других мирах. А я вот она, с шампанским, которое не с кем разделить.

Я подняла бокал. В нем одиночество играло пузырьками.

«Хочу, чтобы этот вечер прошел не зря», — сказала я в пустоту.

А потом надела кольцо.

Оно оказалось на удивление теплым.

И вдруг мир задрожал.

Словно гигантская невидимая рука взяла мою реальность: стены с фотографиями, немой телевизор, уродливую ёлку. Очертания поплыли. Звук собственного сердцебиения в ушах превратился в оглушительный гул, забивая всё. Я почувствовала, как пол уходит из-под ног. Воздух загустел, стал тяжелым, чужим и пах пылью, камнем и леденящей свежестью вечного льда.

Потом всё так же резко остановилось.

Тишина и холод. Он обжигал щеки и заставлял тело содрогаться.

Я осмотрелась.

Мою крохотную гостиную сменил огромный, пустынный зал. Высоченные потолки терялись в полумраке, с них свисали гирлянды блестящих ледяных сосулек. Стены, резные каменные арки, всё было укутано толстым, искрящимся слоем инея, словно все пространство затаило дыхание и замерло. Сквозь окна пробивался серый свет, не освещая, а лишь подсвечивая ледяную пустоту.

А у подножия массивного каменного трона, больше похожего на гробницу, лежал Пес. Не просто большой, а огромный. Белоснежная шерсть отливала серебром в тусклом свете, мощные лапы были сложены под телом. Но самое пронзительное — это его глаза. Спокойный, бездонный, изучающий взгляд, полный такой усталости, что у меня перехватило дыхание.

Я снова нащупала кольцо на пальце и поспешно сняла. И вот снова передо мной моя квартира. Только холод что окутывал меня в том незнакомом зале, пришел за мной. Отдышавшись, я набралась храбрости и снова надела кольцо, до конца не понимая чего хочу больше, понять, что то было просто видением или снова вернуться в ту пугающую сказку. 

Морозный воздух снова ударил в лицо. Я зажмурилась, чувствуя, как мир плывет и обретает форму. И первое, что я увидела, открыв глаза — это пристальный взгляд огромного пса.

На этот раз он не лежал в бессильной позе, а сидел у подножия трона, прямой и невероятно величественный. Его белая шерсть шевелилась в такт ровному дыханию. Но главное, что привлекло мое внимание — это те самые, серебристые и бездонные глаза.

Я сделала шаг. Не знаю, почему мне захотелось подойти к нему, а не убежать, как должен был мне приказать разум. 

Мягкий тапочек вжался в шершавый, ледяной камень пола. Холод просочился сквозь тонкую ткань. Теперь я отчетливо понимала, что это не было видением. Это было так же реально, как и пар от моего дыхания, белыми клубами рассекающий морозный воздух.

Но я шла, чувствуя, как сердце колотится где-то в висках.

И вот оказалась так близко, что стало понятно — передо мной не пес. 

Это был волк. Он медленно поднялся и сделал шаг ко мне.

Он такой большой, что его морда была на уровне моего лица.

Я замерла, не в силах оторваться. Потом, повинуясь внезапному порыву, медленно подняла руку. Не знаю, что я хотела: проверить, отогнать, прикоснуться? 

Ладонь дрожала.

Он несколько секунд смотрел на мою протянутую руку. Потом, с невероятной, почти церемонной медлительностью, он наклонил голову и коснулся мокрым, холодным носом моих пальцев. Тепло его дыхания окутало кожу. 

Он разрешил себя погладить.

Его шерсть была удивительной. Прохладная на поверхности, невероятно густая и мягкая, а под ней живое, согревающее тепло. Мои пальцы утонули в этом белоснежном море. Я провела ладонью по его шее, чувствуя под шерстью упругие, мощные мускулы.

— Кто же ты? — выдохнула я. Мой голос прозвучал хрипло и был тут же поглощен тишиной. Но его уши дрогнули, уловив звук.

Он отступил к трону, к груде меховых шкур на камнях. Только в этот момент я заметила, что на одной из его лап смыкался металлический обруч, от которого к стене шла толстая тяжелая цепь. 

Я не знаю, что мною двигало, но я так же медленно села на устланный шкурами пол. 

Волк медленно, очень осторожно лег рядом, положил свою тяжелую голову мне на колени.

Вес был ошеломляющим, реальным, приковывающим к месту. Это точно было не видение. Я осторожно опустила руки на его голову, гладила за ушами, по макушке, по твердому черепу. 

Он прикрыл глаза, и все его огромное тело на мгновение обмякло, отдаваясь прикосновению.

Что-то внутри меня перевернулось. Щемящая пустота моей квартиры вдруг отступила, забитая этой новой реальностью.

— Все хорошо, — прошептала я, и сама поверила в эти слова. — Все хорошо. Ты не один. Вот видишь, я здесь.

Я говорила. Говорила ему о тишине, о звонках, об Аргентине и близнецах, о кольце. О том, как пахнет кофе по утрам, о назойливых голубях на подоконнике, о том, как сложно выбрать обои в квартиру, которую ты никогда по-настоящему не полюбишь. Изливала в ледяную тишину зала все свое одиночество, а он лежал на моих коленях, тяжелый, теплый, живой, и слушал. Мои пальцы скользили по его морде.

Я не знала, сколько времени прошло. Мои пальцы онемели от однообразного движения, но я боялась пошевелиться, чтобы не спугнуть этот хрупкий миг. 

— И знаешь, — шептала я, проводя ладонью по его мощному загривку, — я, кажется, уже лет пять ни с кем по-настоящему не разговаривала. Не «как-дела-всё-нормально», а вот так… чтобы молчание не было неудобным.

Вдруг его тело под моей рукой дрогнуло. Он издал тихий, почти стонущий звук и медленно, с невероятным усилием, приподнял голову с моих колен.

Я замерла, не в силах пошевелиться.

Его серебристые глаза на миг помутнели. Он отшатнулся от меня, его лапы подкосились, и он грузно осел на меховые шкуры. Тело его начало меняться.

Это не было красивым, кинематографичным превращением. Это было тяжело и мучительно. Тихий хруст, больше похожий на скрип старого дерева, стоял в воздухе. Свет в зале померк, будто сама магия мира затаила дыхание, наблюдая за этим актом.

Мне хотелось отвернуться, но я не смогла. В каждом звуке ломки его тела было что-то невыносимо человеческое.

Я замерла, объятая странной смесью страха и любопытства. Часть меня, та самая, что верила только в счета за ипотеку и утренний кофе, кричала, что нужно немедленно сорвать кольцо. Но другая... другая уже не могла просто сбежать. Мои пальцы сами сжали серебряную полоску на пальце, готовые в любой миг её снять, но я не сводила с него глаз.

Белоснежная шерсть таяла под моим взглядом, как иней под лучами солнца, обнажая бледную человеческую кожу. Исполинский зверь словно складывался, сжимался, и на его месте, среди смятых мехов, возник человек.

Он был высоким и поджарым. Он сидел ко мне боком, опираясь на одну руку, и я видела напряженную линию его спины, покрытую замысловатым узором татуировок.

Он был… голым.

Мужчина медленно, с усилием, повернул ко мне голову.

Его лицо оказалось неожиданно юным, лет двадцати пяти, не больше. Чёткий овал, прямой нос, упрямый подбородок. И человеческие серые, как зимнее небо, глаза. Такие пронзительные, усталые и бесконечно одинокие. 

— Ну, здравствуй, милое видение, — послышался хриплый, как после долго сна голос.