Снежная Нега хана Ротмира

Как блестят утренние лучи на новых монистах Гориславы! Подарок молодого хазарского хана Ротмира выделил ее среди сотни пленниц, захваченных в северных землях. Но почему её серые глаза смотрят безрадостно? Сегодня Ротмир лично посмотрел на богатую добычу и выбрал её, дочь опального боярина. Были у хазарина наложницы на любой вкус: чернокосые и волоокие половецкие дочери, что носят под юбками шелковые шаровары с соблазнительными разрезами, луноликие тайбугинки, кутающиеся в меховые шубы, которые они надевали прямо на обнаженные тела, рыжеволосые веснушчатые мадьярки, похожие на маленьких степных лисичек. И только гордые славянки не попадались хазарскому хану.

— Хочу попробовать вкус этих губ, — ткнул пальцем Ротмир в невысокую белокожую девушку, чьи волосы струились, как темные волны непокорной Вольги-реки.

 Он дал распоряжение старой служанке установить новой наложнице отдельный от других девушек шатёр, устлать его коврами, украсить дорогими шалями и тонконосыми кувшинами, курительницами благовоний и расшитыми подушками. Горислава теперь не дочь боярина Доброжира. Не жить ей в тереме, не гулять по зелёной роще с подружками, не слушать слепого гусляра. Боярин пошел против князя Владимира, и судьба его детей была решена. Дочь продали как кобылу на торжище, а младшего сына владыка отдал псарям в учение. Может, от того и темны глаза Гориславы, что кажется ей, будто счастье отвернулось от неё навеки.

Старая служанка толкнула в спину боярышню, и та послушно пошла в новый шатёр. Не хозяйкой, а игрушкой будет она в жестоких руках Ротмира.

— Чего ты на дыбы становишься, точно необъезженная кобыла! — приговаривала служанка, срывая с Гориславы пыльное платье. — Молодой хан красив и богат. Доброта и справедливость его не знает границ. У кого еще есть такие тёмные кудри и глаза, подобные звёздам на небесах? У кого поступь мягка, как у горного барса, а сила не уступает медвежьей? Он будет с тобой ласков, если ты поймешь, какая честь выпала тебе.

— Боярские дочери кочевникам ложе никогда не грели.

Отборная пощечина заставила девушку замолчать.

— Твои глупые речи заведут тебя в могилу! — буркнула служанка и принялась тереть жёсткой мочалкой плечи и грудь девушки, поливая её холодной водой.

Закончив умывание, служанка расчесала мокрые кудри Гориславы и велела их заплести с алыми лентами. Незнакомое парчовое платье с чужого плеча пришлось пленнице впору. Да и не всё ли равно, что надевать? Горислава не желала никому нравиться.

Ротмир пришёл, как только луна выкатилась из-за горной гряды. Горислава покорилась всем его желаниям, но оставалась холодна. Её руки висели, как плети, а лоно было сухо. Вместо нежности тёмные глаза были наполнены слезами. Лежа на боку, поигрывая золотистыми кудрями северной девы, хан спросил её, чего она хочет.

— Вернуться в отцовский терем и выкупить Тихомира.

— Ты же знаешь, что прошлое никогда не возвращается к нам. Забудь то, что было до встречи со мной. Теперь твои желания должны будут принадлежать только мне.

— Если ты можешь владеть моим телом, к мыслям моим тебе не добраться, — дерзко ответила Горислава, и привстала на локте, ожидая, что молодой хан ударит её. В глазах Ротмира блеснул гнев, но он подавил его.

— Старуха ведунья знает средство, как приручить буйные мысли. Она приготовит питьё, и тебя охватит сладкое забвение. А когда морок рассеется, голова будет пуста, как кувшин. И её можно будет наполнить другими, счастливыми мыслями. Но если и это не поможет тебе, то ты вернешься в шатёр к другим пленницам. Или я отдам тебя плешивому Мурату, я видел, как он зыркал в твою строну.

Горислава вспомнила косоглазую рожу надсмотрщика, располосованную наискось уродливым шрамом, вспомнила его короткие и кривые ноги, поросшие жёстким волосом, грубые руки.

— Прости меня, светлый хан, я не хочу печалить тебя, — прошептала она, — но мне трудно притворяться. Я не привыкла к жестокости, к принуждению.

Ротмир усмехнулся и, поднявшись с ложа, потянулся за халатом.

— Забудь прошлое. Ты больше не боярская дочь. И тебя больше не зовут Гориславой. Твое имя Нега. И ты будешь со мной нежной. Я хочу, чтобы завтра ты была весела и пела мне, — бросил он и, не оборачиваясь, вышел из шатра.

На другой день, когда солнце клонилось к закату, ведунья сама пришла в шатёр новой наложницы. Ротмир назвал ведунью старухой, но он умолчал об её безобразии. Более отвратительной жабы представить себе было трудно. Распухшее лицо, усеянное бородавками, длинный крючковатый нос, достававший до нижней губы, спутанные седые космы, торчавшие из-под косо повязанного платка, наклонились над лежавшей на подушках девушкой. На Гориславу пахнуло болотным смрадом, и она отшатнулась.

— Я Наина и знаю толк в снадобьях. Ты должна быть весела, чтобы твой муж был доволен. Хан не хочет видеть твоё прокисшее лицо, приходя ночью после многотрудного дня.

— Он мне не муж, — упрямо сказала Горислава.

— Муж, — подтвердила старуха, усаживаясь рядом с девушкой на ковры и вынимая из складок одежды цветные склянки, заткнутые деревянными пробками, — но ты ему не жена, вот что главное. И никогда ею не станешь. Но если ты родишь Ротмиру сына, он возвысит тебя в гареме, и госпожа Фарангис станет покровительствовать тебе. Ротмир заплатил мне, поэтому я помогу пережить тебе длинный переход в земли твоего хана. Дни станут короче, а ночи длиннее, и тебе будет легче ублажать своего мужа. Твои ласки не позволят ему забыть тебя, и когда отряд прибудет в Дербент, он не отдаст тебя надсмотрщику Мурату, хотя тот глаз с тебя не сводит.

—Я не стану пить зелье, — упрямо сказала Горислава, — не хочу, чтобы голова была дурманной.

— Станешь, — кивнула Наина и резко навалилась на девушку, сдавив ей горло костлявой цепкой рукой.

Горислава начала брыкаться, пытаясь ударить старуху, но та душила её с неистовой силой, пока в глазах у девушки не померк свет. Отпустив Гориславу и дав ей прокашляться, Наина влила в неё приторно сладкое питье. Густой туман наполнил шатёр изнутри, поглотив силуэт старухи, убранство и еле теплящийся очаг.

Когда туман рассеялся, и Ротмир поднял полог, чтобы войти к наложнице, он увидел её, томно возлежавшую на подушках. Из одежды на ней были только мониста, которые она перебирала тонкими пальчиками.

— Иди ко мне, любимый, — позвала его девушка певучим голосом, но когда он опустился перед ней на колени и прижался губами к обнаженной груди, она дико вскрикнула и вцепилась ногтями в его плечи, раздирая их до крови. Ротмир схватил её за запястья, но Горислава продолжала царапать его и норовила укусить. В её темных расширенных зрачках плескалось безумие раненой степной кошки. Ротмир грубо отбросил её, и девушка откатилась с подушек к очагу, продолжая визжать и сыпать проклятиями на языке, которого Ротмир никогда не слышал.

Скосив глаза на разодранное левое плечо, молодой хан вытер пот ладонью с лица.

— Завтрашняя ночь будет последней. Если не образумишься, я за себя не ручаюсь.

До утра Горислава пролежала у затухающего очага без сил. Наутро с тяжелой головой она поднялась, чтобы напиться воды. Девушка взяла в руки берестяной ковшик и увидела запекшуюся кровь на пальцах и ладонях: «Проклятая ведунья! Чем ты опоила меня, чтобы я подняла руку на мужчину? Я тебе отомщу, только узнаю сперва, за что ты так со мной поступила».

Едва прожевав пресную лепешку и горсть ягод, которые принесла служанка, Горислава попросила кликнуть Наину, и та не замедлила прийти.

— Тебе помог мой сладкий дурман? — хитро ухмыльнулась она.

Горислава медленно приблизилась к старухе, смерила её взглядом, обошла со всех сторон. Ветхие лохмотья прикрывали морщинистое тело, но было видно, что сила в нём всё еще скрыта.

— За что ты так со мной, ведунья? — спросила наложница. — Чему позавидовала? Что я у тебя забрала?

Засмеялась Наина, словно крышка медного котла застучала над кипятком.

— Скоро я покину обоз, раненые излечились, мои знания больше тут не нужны. Ведьме не положено служить одному хозяину, я вернусь в свои горы, где вольному воля. А вы поедете по плоской степи, всё дальше и дальше от твоих родных мест. Прочь от сгоревшего отцовского терема в Старом Посаде. Как же он был богат и роскошно украшен, твой дом. На его крыше сиял новый жёлтый лемех, точёные балясины поддерживали мощные перила крыльца. Ты так любила выбегать во двор покормить разноцветных курочек. Только для нищенки у тебя не нашлось куска лепёшки и глотка молока.

Страшная догадка озарила Гориславу и заставила отшатнуться.

— Меня прогнали со двора боярского дома, а ваш Тихомир бросал мне в след сухие комья грязи. Мне нужен был только один грошик, и я ждала, кто из вашей боярской семьи сжалится над убогой.

— Ты не нуждалась в нашей доброте, притворщица, — ответила ей Горислава, — ты приходила со скоморохами, прятала лицо под берестяной личиной. А таким в доброй семье куска не подадут.

— За добро и зло люди платят. Ни один поступок не канет в воду.

— Пошла прочь, змея подколодная, — замахнулась Горислава на Наину, и та отпрянула с тихим смехом, — не нужны мне твои зелья. И любовь хана Ротмира не нужна. Я не стану для него Негой.

— Пожалеешь ещё, не один раз меня вспомнишь, — поклонилась старуха и выскользнула струйкой дыма из шатра невольницы.

 Дербентский дворец хана Тюктиша был красивейшим местом на земле. Не случайно он переходил из рук в руки от одного завоевателя к другому. И неспокойные и воинственные хазары уже не впервые устанавливали тут своё господство, пользуясь роскошью предыдущих властителей. Расположенный в самом сердце пышного сада, дворец был устроен на восточный манер, разделён на мужскую и женскую половины.

Ограждающие дворец высокие стены, украшенные изысканной резьбой из дерева и камня, символизировали могущество хана Тюктиша и защищали его владения от внешнего мира. Внушительные ворота из тёмного дерева, инкрустированные слоновой костью и драгоценными камнями, вели во внутренний двор, словно приоткрывая тайны. Но никаких тайн и чудес не было, кроме сонного бормотания фонтанчиков, пения птиц и резких вскриков павлинов, которые по своему обыкновению боролись за своих пав, сереньких и невзрачных. Благоухание редких цветов, до разведения которых мать Ротмира, Фарангис, была большая охотница, навевало сон, создавало иллюзию спокойствия и умиротворения. Но посвящённый в жизнь хазарского хана Тюктиша знал, что эта иллюзия обманчива: сыновья разных жён еще не похоронили отца, а уже задумываются о том, кто станет во главе каганата, жёны оплакивали свою будущность, министры и приближенные искали, как можно потихоньку обчистить казну.

Ротмир старался не думать о том, что ждёт его в ближайшем будущем. Он лишь радовался возвращению домой и с нетерпением ждал встречи с отцом, которого почитал и любил.

 Пристрастие Тюктиша к росокши было видно во всём: в том, как были украшены многочисленные залы и покои, в их богатой отделке из мрамора, дерева и драгоценных металлов, в изысканной росписи на стенах. Веротерпимость не запрещала изображать сцены из жизни хана, мифологические сюжеты и орнаменты. И подобно тому, как в бурю молились всем богам, в дербентском дворце были следы всех религий и идолов.

Ноги Ротмира утопали в мягких коврах, а взгляд скользил по шёлковым вышивкам, украшавшим стены. Мебель, обитая бархатом и парчой, невысокие шкафчики, наполненные золотыми и серебряными блюдами и кубками, были выставлены напоказ, потому что хан не боялся ни воров, ни завистников.

Всякий раз, когда Ротмир шёл длинными анфиладами в покои отца, его сердце замирало от гордости. И хотя Дербент не был родиной династии Тюктиша, он стал домом для большого клана хазар. «Надеюсь, что после смерти отца, мы с братьями не перережем друг друга. Я не претендую на старшинство в семье, пусть правит Абай. Наша мудрая матушка всегда найдёт способ уберечь нас от распри. Мне немногого надо, я бы отправился на южную границу, за Кавказский хребет. Сколько всего неизведанного там…» — размышлял он.

Ротмир застал отца в полузабытьи. Странная хворь, поразившая его ноги, сделавшая его бездвижным, поднималась всё выше, как обугленная головешка. От тела веяло жаром, а глаза старого Тюктиша были зажмурены в приступе боли. Молодой хан опустился на колени перед постелью отца в ожидании приказаний.

— Ты справился, Ротмир, — глухо произнес хан Тюктиш, — не опозорил своего рода. Из тебя выйдет искусный правитель. Когда Аллах заберёт меня…

— Твои годы будут счастливыми и долгими, — поспешил сказать Ротмир, но отец жестом прервал его.

— Ты только приехал домой, но я вынужден отправить тебя с поручением обратно. Оно не придется тебе по нутру. Но теперь, когда киевский князь пошёл на уступки, нам стоит показать его место. Иди к матери, она объяснит лучше. И ничего не говори своему брату Абаю.

Расстроенный и обескураженный Ротмир вышел из покоев отца и отправился на женскую половину, где всецело царила Фарангис. Весёлые черноглазые наложницы приветливо улыбались сыну правителя, как стайка синичек порхали по комнате, предлагая сласти, сушёные фрукты и прохладный чай. С приходом госпожи, они скрылись из виду. Ротмир поклонился матери, а она ласково потрепала его по кудрям.

— Я не видела тебя так долго, месяц трижды рождался на тёмном небе Дербента. Ты возмужал и стал красивее своего отца в его годы. Пора подумать о женитьбе.

— Я выполню вашу с отцом волю, — сказал Ротмир, а мать продолжила.

— Дербент отойдёт старшему сыну Тюктиша, этому хитрецу Абаю. Тут я уж ничего не поделаю. Его мать всегда была шустрее меня. И тут обошла. Он родился на полгода раньше тебя, и потому после смерти отца…

Ротмир побледнел, глядя на то, как мать тяжело опустилась на низкий диван и задумчиво взяла виноградную гроздь. «Она уже немолода, что с ней будет, если Абай сядет на трон отца? Мачеха ему в живых не нужна, — мелькнуло в голове молодого хана. — Уж не за тем ли мать отсылает меня подальше, чтобы сохранить мою жизнь и не дать начаться резне?»

— Князь Владимир не говорил тебе, что у него есть единственная дочь, Людмила? — спросила Фарангис, жуя тёмные ягоды.

Ротмир покачал головой.

— О красоте её ходят легенды. Поэты воспевают её лилейные плечи, золотые кудри, стройный стан.

— Северные девушки бывают очень красивы… Но не все они нежны, попадаются и строптивые, — промолвил Ротмир.

— Я знаю, сынок, — лукаво улыбнулась мать, и Ротмир подумал, что ничего от неё скрыть нельзя. По-прежнему Фарангис знает всё, что происходит в Дербенте и за его пределами. Донесли ей уже и о Гориславе, потому и добавила, — простолюдинки и боярыни — это не те девушки, что достойны моего сына. У киевского князя нет сыновей, и потому после его смерти русскими землями будет владеть тот, за кого выйдет Людмила. Подумай о том, что после тебя твой сын станет правителем бескрайних земель.

С поклоном Ротмир покинул женскую половину дворца. Ещё не побывав в своих комнатах, он отправился в конюшню. Славный его Ветер встрепенулся, почуяв хозяина. Хан потрепал его по смоляной гриве.

— Добрый мой друг, — шепнул он, — скоро мы снова отправимся в путь. Отдых нам только снится. Дед говорил мне: «Спеши, пока молод, а для раздумий пригодится и старость». Но как же мне не думать о том, что готовит для меня новый поход.

В тусклом свете узких окон конюшни вороная масть Ветра отдавала густой синевой. Если бы мать увидела сына и его друга рядом, то не отличила бы кудрей Ротмира от гривы его коня.

Нетерпение молодого хана передалось и Ветру, и вот он уже стал бить копытом, взрывая мягкую землю.

— Скоро! — сказал ему Ротмир и протянул на ладони кусок лепёшки.

***

Невольничий рынок Дербента был не самым большим в округе, хотя походы хана Абая и хана Ротмира не давали ему покоя, пополняя всё новым живым товаром. Жадные перекупщики забирали себе львиную долю угнанных в плен мужчин, женщин и детей, плененные семьи разрушались, рабы перепродавались с выгодой поодиночке. Ханство имело нерушимый фундамент, основанный на жадности к власти и деньгам, и хану Ротмиру не приходило в голову, что должно быть как-то иначе.

Вот и князь Владимир расправился с бунтарями, отсёк их бородатые головы, дома разорил, а детей продал в рабство. Ещё недавно свободная, гордая девица стала невольницей, и проклинала свою долю. Ротмир вспоминал жгучий взгляд Гориславы, полный ненависти. Не так на него смотрели другие женщины. Может, потому она и не выходила у него из головы?

Ротмир шел мимо шатров с людьми, слышал гортанные крики надсмотрщиков, вдыхал смрад тел, видел искажённые страхом лица. Палящее солнце над узкими улочками немилосердно жгло плечи и спины невольников. Надсмотрщики специально раздели мужчин, оставив им лишь набедренные повязки. Товар следовало показать лицом. Бледнокожие русичи и мадьяры были слабы, и вряд ли могли долго выдержать пытку жарой. Их могли спасти только быстрая покупка и доброта нового хозяина.

Ротмир не стал задерживаться в этих рядах и отправился туда, где аппетитно пахло пряностями и специями, где продавались восточные товары. Возле древних стен крепости, хранивших тайны веков, уютно расположились нарядные лавчонки. Яркие платки, шали, мониста и отрезы пёстрых тканей манили сюда красавиц со всех окрестностей. Юные девушки, стыдливо прикрывавшие лицо, в сопровождении матушек и нянек выглядели пёстрыми райскими птицами, которым были не нужны эти украшения, ведь сама природа щедро одарила их. Вишенки губ, персики щёк. Быстрые взгляды из-под соболиных бровей вразлёт.

— Сам молодой хан изволил почтить своим присутствием ряд с тканями. Для кого он выбирает подарок?

— Разве вы не слышали, что он привёз из далёкого русского каганата боярыню? А, может, и саму княжну?

—Конечно, слышали! Только строптивая девушка отказала красавцу Ротмиру, и за это он отсёк её непокорную голову вместе с длинными косами!
Да! Старая Фатима, которая не дождалась своего сына из похода, рассказывала, что её Мурат был истинной любовью боярыни. И за это убил этих двоих жестокий Ротмир.

Щебет женских и девичьих голосов смолк, когда молодой хан приблизился к лавочкам. Смотрели девушки на хана, сына старого Тюктиша, и смеялись. Ну, разве можно поверить в то, что пучеглазый и плешивый Мурат мог кому-то понравиться сильнее этого статного красавца? Высокий, стройный, с уверенным взглядом тёмных глаз, с чувственным изгибом губ, которые сейчас мечтательно кому-то улыбаются. Разве не желает каждая из них стать возлюбленной Ротмира? Но Фатима врать не станет: Мурат лишился головы, и никакая боярыня в Дербент не прибыла. А Ротмиру теперь в самый раз обзаводиться гаремом…

Не в силах выносить откровенных женских взглядов молодой хан с досадой покидает ряд лавочников, так ничего и не купив. Длинная белая шаль с кистями подошла бы Гориславе, она нежно обняла бы её плечи или скользнула на талию и завязалась на ней плотным узлом, открывая стройные резвые ножки.

Где ты, Горислава, почему не идёшь из головы?

Глава 4

Как не спешил Ротмир с тайным поручением хана Тюктиша, а исполнить его не смог. Попал в Киев на свадебный пир. В просторной, с высокими сводами гриднице, в окружении могучих своих дружинников, восседал князь Владимир. Любили русичи своего правителя, звали его ласково Красным Солнышком. И озарял он народ своей милостью, точно небесное светило своим теплом и благодатью. Ротмиру надо было бы досадовать на себя. Ведь не успел он с письмом от отца, и поручение не выполнил. Даже говорить о сватовстве с князем не стал: гордость не позволила. Но молодой хан не расстроился, а разомлел и наслаждался свадебным пиром. Он сидел среди равных ему богатырей, обласканный гостеприимством старого Владимира.

Что ж поделаешь, если выдаёт киевский владыка свою дочь замуж за храброго князя Руслана. За их счастье и благополучие придётся осушить Ротмиру не один тяжёлый стакан мёда.

Не спеша, с достоинством, пировали гости. Неторопливо двигались по кругу ковши и серебряные чаши, наполненные пенным пивом и вином. Важные чашники почтительно и низко кланялись. Радость и веселье наполняли сердца собравшихся. Разговоры слились в невнятный гул, точно в пчелином улье, но разговоры умолкли, когда вошёл слепой гусляр Баян и тронул звонкие струны. Все прислушивались к сладостной песне о красоте Людмилы и храбрости Руслана.

 
"Про славу княжьей стороны

Бряцайте, струны золотые,

Как наши деды удалые

На Царьград войною шли.

Придёт покой на их могилы!

Да будет мир среди сердец,

Пою я о красе Людмилы,

И славлю я её венец.

Взгляд Ротмира скользнул на жениха. Он не ел и не пил, не сводя страстного взгляда с невесты. Руслан пощипывал русый ус, выдавая своё нетерпение. Он не мог дождаться, когда же закончатся все песни и удалые пляски, длинные речи и славословия, пенный мёд и горы яств. В его глазах читалось: «Когда же я смогу взять возлюбленную за руку и отвести в брачные покои?»

 Ротмир понимал его как никто, ведь он сам горел желанием к Гориславе, но она отвергла хана и не один раз. Он остался ни с чем, как жаждущий у пересохшего колодца, как нищий на восточном базаре. И это воспоминание жгло его сердце до сих пор, хотя черты гордой девушки уже стали покрываться в воспоминаниях пеленой тумана. 
Хмель ударил в голову Ротмира, и лицо исказилось злобой от обиды на Гориславу. Пусть все вокруг думают, что он завидует Руслану и его счастью со златокудрой красавицей. Пусть соперники Рагдай и Фарлаф пристально рассматривают его, Ротмира. Пусть думают, что он, также как и они, полон чёрной злобой на Руслана, сумевшего пленить сердце дочери самого Владимира Красного Солнышка. Пусть никто и никогда не узнает истинной причины приезда Ротмира в русские земли. Пусть никто не узнает, как унизила хана его пленница.

Завершилась длинная песня-былина про богатство русских земель и отвагу воинов, зашумели снова хмельные гридники и заморские гости. Громче всех бахвалился Рагдай. Он во всеуслышание заявлял, что ни в чём не уступает Руслану, и пределы Киевских земель раздвинуты благодаря его мечу, а не Руслана, который ни в чём себя пока не проявил. Как ни старался Рагдай, а сердце Людмилы не трогала его похвальба. Скромно сидела она подле жениха и украдкой бросала на него нежные взгляды.

Крикливые скабрёзные шутки Фарлафа, который любил и пиры, и битвы на кулачках, веселили только гридников. Ни жених, ни невеста не обращали внимания на пьяного глупца. Фарлаф был готов уже и жениха на бой вызвать, да мудрый слуга увёл пьяного соперника жениха в дальние покои.

Всё затихло в княжеских палатах, и Ротмир отправился в опочивальню. Мягкие перины на высокой кровати и атласное одеяло приняли его уставшее от дороги и пира тело. Мечтательно посмотрел он в окно и попросил ночь навеять ему спокойный сон. 
Где-то в этих краях жила совсем недавно Горислава со своим своенравным отцом и братом. Может, бывала и у Людмилы в гостях. Пели они вместе, вышивали и смеялись тонкими девичьими голосами, щебетали, как синицы на ветке. Но всё в один миг разрушил дерзнувший против князя Владимира боярин. И теперь его кости клевали вороны, а Гориславу погребли пески страшной степной бури.

Ротмир сомкнул глаза, и явилась ему в грёзах тёмная пещера. Она тускло освещалась плошками, наполненными чадящим маслом. Неровные стены и шершавые своды, казалось, не знали грубой обработки человеческих рук. Сама природа выточила её родниками, теперь иссякшими. Седобородый старец, склонившийся над древней книгой, медленно поднял голову и взглянул прямо на Ромтира. Его ясный и строгий взор проник глубоко в сердце хана. «Вот какие вы, знаменитые волхвы русичей, — подумал Ротмир, — не друг ли ты Наины?» Но у старца было такое благообразное лицо, что молодой хан устыдился подозрения. В пещере волхв был не один, и книгу он читал вслух не для себя. Возле очага хлопотала девушка в тёмном длинном платье. Её волосы были спрятаны под платок, и нельзя было разобрать лица, склонённого над котлом. Сердце Ротмира вздрогнуло, а по спине пробежал холодок. Как был знаком ему силуэт неизвестной девушки! Где хазарский хан мог видеть такие грациозные, полные достоинства движения, наблюдать скользящую лебединую походку?

Внезапный грохот вырвал Ротмира из сна, точно грубая рука вышвырнула младенца из его колыбели грёз. Молнии сверкали и сотрясали терем князя Владимира. Ничего не понимающий хан спрыгнул с кровати, и, едва одевшись, схватил меч. Разом погасли все лампады, дым заполонил горницы и широкие коридоры. Гридники князя, заспанные и хмельные, выскочили наружу. Терем погрузился во мрак, отовсюду были слышны беспорядочные крики, девичий плач. В дымной мгле что-то чёрное, напоминавшее огромного ворона, взметнулось и пропало за окном.

 Наступила гробовая тишина, словно страшная тень лишила людей дара речи. Из светлицы выбежал растерянный жених и дрожащим голосом позвал:

— Людмила!

Никто не ответил ему, но спешно зажигались сальные свечи, лампады, кем-то открывались окна. Сенные девушки метались по комнатам, силясь отыскать пропавшую невесту. Людмилы нигде не было. Растерянные гридники, Ротмир и Рогдай пересматривались, не находя слов, чтобы что-то сказать в утешение Руслану. Пьяный Фарлаф кривлялся:

— Хорошим же ты оказался, муженьком, что девица от страху сбежала от тебя!

Руслан вскинулся на обидчика, но его руку перехватили.

— Что толку теперь кулаками махать… — вздохнул Ротмир, — видно, без колдовства не обошлось. Что за проклятые края тут…

Он недоговорил начатого, и никто не спросил, что именно держал на уме хазарский хан. Да Ротмир бы и не раскрыл тайны, что из-за козней Наины пропала его Горислава. Но он был уверен, что очередной колдун разлучил молодую чету. 

— Суженая моя, Людмила…— шептал Руслан побелевшими от горя губами.

Тщательный обыск терема ничего ему не дал, и в округе никаких следов пропавшей красавицы не нашли.

Тем временем царёв писец, трясясь от страха, сообщил, что князь Владимир призвал к себе всех воинов и двор. С понурым видом богатыри и челядь вошли к потрясённому князю. Его гневное лицо пылало

—Где, где Людмила? — яростно повторял он, обращаясь к каждому, кто попадался на его глаза.

Руслан был словно оглушён и не слышал слов тестя. Он еле стоял на ногах, прислонившись к витому столбу, поддерживающему потолочный свод.

—Дети мои, други мои! — воззвал безутешный отец. — Я помню ваши прежние заслуги, но и вам всегда был справедливым и милосердным правителем. О, сжальтесь над стариком! Кто из вас знает, что случилось?

Молчание было ему ответом.

Хан Ротмир не мог сдержаться и тихо молвил:

— Слишком много воли в твоём княжестве дано колдунам и ведьмам. Чую я, что тут происки злых сил. Я и сам претерпел немало, едва выжил по пути в Дербент. В моих краях злых шептунов, кудесников и икотников изводят под корень. А в киевских землях чуть не в каждом лесу и чуть не в каждой деревне идолам жертвы приносят, в пещерах на костях волхвуют, младенцев из люлек крадут.

— Правда твоя, — вздохнул старый князь, — думаю, что без колдуна тут не обошлось. Кто готов отправиться на поиски моей дочери? Тот, кто совершит этот подвиг, получит её руку и половину моего царства. А тот, кто не смог защитить её, пусть терзается угрызениями совести! Кто отважится на подвиг?

Изумлённые богатыри и челядь переглядывались. Разве у Людмилы теперь не было законного мужа? Почему князь Владимир не хочет признать, что именно Руслан обязан защищать дочь киевского князя? Зачем он взывает о помощи, даже не взглянув в сторону зятя?

— Я! — ответил горестный жених. Но князь промолчал.

—Я! Я! — воскликнули Фарлаф с Рогдаем. И князь кивнул им.

Ротмир, вспомнив о письме отца, его наказе свататься за Людмилу вздохнул и сказал твёрдо:

— Я.

—Сейчас оседлаем коней, мы готовы объехать весь свет. Отец, мы не будем медлить. Едем за княжной! — обрадовано тараторили Фарлаф с Рогдаем. 

Владимир с немой благодарностью простирал к ним руки. Руслан старался не смотреть в его сторону и первым вышел из терема.

Богатыри покинули дворец. Фарлаф и Рогдай явно радовались открывшейся возможности побороться за красавицу Людмилу, а Руслан был подавлен. Мысль о потерянной невесте терзала его, словно волк добычу. Ротмир был погружен в свои мысли.

Вскочив на резвых коней, они скрылись из виду, а князь Владимир ещё долго смотрел в предрассветную темень, а его мысли летели вслед за всадниками.

 Когда крепостной вал со стенами остался позади, соперники остановились. Ротмир бросил взгляд на Руслана. Богатырь был вне себя: власть над ним захватывала жажда мести, оскорблённое самолюбие и неудовлетворённая страсть. «Как же я понимаю тебя, мой соперник, — усмехнулся про себя Ротмир, — ведь ты до конца не можешь быть уверен, что Людмила сама не подстроила своё похищение. Ведь она не сказала тебе ни единого слова любви. У вас, русичей, так не принято. И до самой свадьбы жених не может знать о том, что на уме у его избранницы». Но Руслан понял его усмешку по-своему.

— Фарлаф и Рогдай просто охотники до приключений. А ты действительно намерен становиться поперёк моей дороги? — грозно спросил он.

— Людмила не стала твоей женой. Она покинула брачное ложе до того, как свершилось таинство любви, — рассудительно ответил Ротмир, — мы все в равной мере женихи. К тому же я не слышал от неё клятв верности тебе. Людмила подчинилась воле отца, а князь Владимир в гневе. Все понимают, что он не считает тебя своим зятем.

— Я убью тебя первым, Ротмир, а этих двоих позже, — крикнул Руслан, и ответом ему был хохот Рогдая.

— Лучше начни с меня, князь! Я ждать не хочу своей очереди! — крикнул хвастливый богатырь, не дав хану ответить.

Ротмир пришпорил коня и рванул прочь от Киева. Но путь его лежал не по следу похищенной девушки, а совсем в другом направлении, потому он быстро скрылся из виду.

Фарлаф и Рогдай самодовольно похвалялись друг перед другом похмельной доблестью и быстротой коней. Хмель еще не выветрился из их буйных голов, и слова Руслана о том, что он убьёт всякого, кто станет на его пути, казались им шуткой.

— Что на уме у хазарского хана? — весело перешучивался Фарлаф,— неужели он приехал на свадьбу Людмилы простым гостем?

— Я думаю, что он просто не успел выполнить наказ своего отца, — подхватил шутку Рогдай, — а всё потому, что конь его нерасторопный, да и сам он…

Но Ротмир не слышал оскорбительных речей, и Ветер нёс его прочь от Днепра, в самую гущу лесов.

*** 

            «Что я хочу найти в сожжённой усадьбе боярина Доброжира? — размышлял хан, — не вернётся Горислава на пепелище. Если она осталась жива, то будет избегать мест, которые напоминали бы ей о прежней жизни и жестокости князя Владимира». Но Ротмира непреодолимо влекло туда, где он ещё ни разу не был.

Обугленные сосны скрипели на ветру, точно это был погребальный стон о былом величии. Терем, некогда гордость боярского рода, теперь стоял изуродованный огнём. Он напоминал скелет великана, чьё тело истлело, а кости обуглились. Нельзя было поверить, что в этих стенах гремели пышные пиры, что здесь громко спорили, нежно шептались и напевали колыбельные. Окна, когда-то украшенные витражами, зияли чёрными пустыми глазницами. Пламя не пощадило и лесные угодья. Когда-то деревья были раскидистыми и могучими, а теперь их изувечил огонь.

Даже зелёной поросли, дававшей робкую надежду на возрождение, нельзя было найти на выжженной земле. Богатая и славная жизнь боярской семьи была погребена под слоем пепла, и горький запах гари ещё не унесли ветра.

Ротмир спешился и привязал коня к чудом уцелевшей коновязи. Ветер нервничал, по спине и крупу пробегали волны дрожи.

— Ну-ну, — сказал громко хан и успокаивающе погладил своего друга по морде и легонько дёрнул за гриву, зная, что она нечувствительна, и Ветер не обидится, — волков тут нет, а люди нам не страшны.

Но тут же Ротмир выхватил лук и пустил стрелу, которая вонзилась в ближайшую сосну. Послышался резкий вопль, и с верхушки слетела драная тень. Ротмир метнулся к ней.

— Вот ты где, старая сволочь, — захохотал он, поднимая за шиворот колдунью, — сидишь ночной совой и высматриваешь лёгкую поживу?

— Пусти меня, добрый молодец, — заверещала Наина, — знать я тебя не знаю, ведать об тебе не ведаю.

— А ты присмотрись, чертовка, — сказал Ротмир, хорошенько встряхнул её и поставил на ноги, но хватки не ослабил.

— Ой, — с притворным удивлением сказала Наина, — светлейший хан хазарский! Каким ветром тебя занесло в наши края?

Оглянувшись на коня, который на коновязи встал на дыбы, чуть не вырвав из земли вкопанные колья, она добавила:

— И вправду на крыльях чёрного ветра ты прилетел в наше убогое селенье. Уж не Людмилу ты ищешь тут? Зря.

— А ты будто знаешь, где она? — с недоверием спросил Ротмир.

— Отпустишь — скажу.

— Скажешь — отпущу, — отшутился хан.

Наина притворно вздохнула и поджала губы.

— Не справиться тебе с колдуном, который похитил златокудрую красавицу. Унёс он её через леса и поля в место древней силы и волшбы. Там он сделает её своей женой, чтобы род Черномора не прервался. Нужна ему Людмила не для обычной любовной забавы. Так что бороться за неё придётся насмерть.

Отпустил Ротмир старуху и пристально на неё посмотрел.

— Дальше говори.

— Черномора победить не всякий может, а только тот, кто готов жизнь положить ради Людмилы. Разве это твой выбор? Разве ради неё ты на землю русичей вернулся?

— Меня сюда отправил мой отец, хан Тюктиш, скорую гибель которого ты предсказывала. Так вот, ведьма, ты ошиблась. Я застал отца живым, и он полон замыслов, которым суждено сбыться совсем скоро.

Захохотала ведьма, затряслись её хилые телеса под грязными лохмотьями. Она тряхнула нечёсаными патлами и сказала:

— Разожги костёр. Тут на пепелище будет несложно это сделать. Земля ещё полна скрытого жара. И тогда я покажу тебе правду, в которую ты поверишь.

В седельной сумке Ротмира было и огниво, и кремень, и трут. Разведение огня было привычным делом для хазарского воина, и как только он прикоснулся к ним, высеченная искра упала на сухие ветки. Они вспыхнули и занялись огнём. Наина вытащила из кармана, которым изобиловали её лохмотья, мешочек сухой травы и бросила в костёр щепотку. Яркая вспышка озарила её полубезумное лицо, полетели белые хлопья пепла, похожие на последних летних мотыльков.

— Гляди! — скомандовала она, и Ротмир приблизил лицо к огню.

Увиденное ужаснуло хана. Это был обряд погребения какого-то тела. Он увидел свирепое лицо старшего брата Абая, который огромным молотом дробил кости умершего. Не было ничего страшнее этого обычая, но ведь иначе покойник вернётся ранним утром и заберёт кого-то живого с собой… Кого же мог хоронить Абай? Рядом стоял средний Малей и младшие братья, которые ещё не научились сдерживать слёзы. Ротмир и сам не раз участвовал в таких ритуалах. Но теперь среди толпы плачущих жён и детей хана Тюктиша, он не видел самого отца и тщетно искал его. Глаза натыкались на лица младших братьев, которые дрожали от страха, потому что их принудили к участию в погребении. Сомнений не оставалось: именно тело Тюктиша должно было упокоиться в земле, под толщей кургана. По всем правилам и обычаям хазар: с молодым барашком, с кувшином вина и сосудом с полбой. Путь к предкам небыстрый, Тюктиш проголодается. И для того, чтобы обороняться от злых духов, ему нужен поясной кинжал. Любимый кинжал хана. Его лезвие блеснуло в пламени костра.

— Мой отец скончался…— прошептал Ротмир, и Наина кивнула.

— Чью волю ты будешь исполнять теперь, молодой хан? Может быть, Абая, который займёт его место?

Глубоко посаженные глаза ведьмы сверкали хитростью.

Ротмир со злостью затоптал огонь, разбросал дымящиеся сучья и злобно глянул на старуху.

— Ты слишком болтлива. Не укоротить ли тебе язык?

— Тогда ты не узнаешь, где искать боярыню! Глупый, горячий, совсем юный хан, — засмеялась Наина и легко взлетела на сосновую ветку.
«Вот так ведьма!» — с досадой подумал хан и бросился за ней, ловко карабкаясь по сучьям старого ствола, осыпаемый насмешками и оскорблениями. Ухватился за толстый сук, но тот не выдержал веса хана и треснул. Ротмир упал на сухую хвою и перекатился, как огромный кот в сторону. И не зря! Наина прыгнула сверху, как рысь, стремясь вцепиться в горло, но промахнулась.

Ротмир скрутил ведьму и крикнул ей в ухо:

— Теперь ты меня к боярыне точно приведёшь, старая кочерга! Иначе прощайся с жизнью, и Черномор тебе не поможет!

Теперь путь хана лежал туда, куда его вела хитрая Наина. Связанная по рукам и ногам колдунья, лежала поперёк крупа Ветра. Может, она и злоумышляла козни, но дорогу показывала исправно, точно чуяла, что несдобровать ей. Изредка она поднимала косматую голову и подсказывала, куда свернуть, если на пути попадался перекрёсток, или тропинка обрывалась.

Чело хазарского хана было темно от печали. Он и верил, и не верил колдунье. И как узнать, что боярыня действительно теперь в плену волшебника в чёрных скалах. В его гарем не захотела, так отправилась прямо на поживу Черномору? Людмилу он забрал у Руслана, а Гориславу у Ротмира?

Но если участь Людмилы была не так ужасна, то судьба Гориславы казалась Ротмиру чудовищной. Стать наложницей старого, отвратительного колдуна, пребывать под чарами, не имея ни сил, ни воли, чтобы сопротивляться его насилию… Ты такой судьбы для себя жаждала, глупая боярыня? Для Черномора свой девичий цвет берегла?

— А ты щедро меня наградишь за услугу? — скрипучим голосом спросила Наина, когда вдали показались шпили странного замка, и Ротмир ответил:

— Щедрее не бывает. Ты останешься жива, и это самый ценный дар, подлая старуха.

Он почувствовал, как затряслось от смеха горбатое тело колдуньи. Ветер фыркнул и остановился на пути, не желая нести своих седоков дальше.

Перед Ротмиром открылась безрадостная картина. Впереди высились высокие, почти отвесные скалы. Острые утёсы, словно зубья гигантской пилы. вгрызались в тёмные облака. Каменистая поверхность, испещрённая глубокими трещинами и бороздами, была окрашена в цвет воронова крыла. На вершине, точно гнездо грозной птицы, торчал замок. В том, что он служит пристанищем колдуна, хан не сомневался.

Ротмир потерял счет времени и не представлял, как далеко он был теперь от Киева. И хана очень смущало, что никогда и никто не говорил о такой скале или замке. Казалось, что его воздвигла нечеловеческая сила. Ведь и природа вокруг была совсем другой, не похожей на пологие холмы и степь, к которым привык хан.  

Сумерки сгустились, и всем требовался отдых. Но дадут ли им приют здесь, куда привела путников тропинка? Задрав голову, Ротмир рассматривал стены замка, сложенные из грубо отёсанного чёрного камня, они сливались с окружающими скалами. Неприступная крепость, казалось, выросла из самой горной породы. Чёрные башни, подобные могучим пальцам, тянулись к небу. Не было видно ни единой тропки, вырубленной в скале, и Ротмир не представлял, как попасть в эту обитель, не имея крыльев.

Он привязал коня и отпустил Наину, не боясь, что она навредит ему. Старуха тут же рванула прочь и быстро скрылась из виду. Хану было очевидно, что путь его окончен, и в этом замке он найдёт ответы на все вопросы. Ротмир внимательно рассматривал местность, ища пещеру или расщелину в скале. Но казалось, что вход в тёмную обитель запечатан изнутри. Вконец измучившись, мужчина опустился на землю возле Ветра, мирно щипавшего траву. Ротмир решил дождаться рассвета и продолжить поиски с лучами солнца.  

Его веки смежил сон, но тут же молодой хан услышал тихое пение. Нежные девичьи голоса звали его, и он вскочил на ноги, вертя головой, волнуясь и дрожа от нетерпения.

            — Ночь опускается на поле, холодный ветер поднимается от волн подземной реки, питающей нашу обитель. Уже поздно, храбрый путник! Укройся в нашем уютном замке. С восходом луны здесь воцаряются покой и нега, а с лучами солнца властвуют шум и веселье. Приди на наше дружеское приглашение, приди, молодой путник! Тебя ждут красавицы, их нежные речи и поцелуи заставят тебя забыть горести и печали, — вторили друг другу голоса, сливаясь в хор. 

Хан увидел свет, лившийся через расщелину. И как он мог раньше не заметить прохода внутрь! Ротмир вскочил и побежал навстречу неизвестности. Прямо из прохода в скале вышла прекрасная девушка в длинном белом одеянии, она высоко поднимала над головой факел, приглашая Ротмира следовать за ней. Дева манила и пела, и юный хан, увлечённый новым приключением, не заметил, как вошел внутрь скалы. Он поднимался по высоким ступеням, потеряв счёт времени. И когда он очутился у стен замка, то даже не мог сказать, сколько ступеней он преодолел. Ему казалось, что прошло одно мгновение, как по мановению волшебного посоха кудесника.

Очарованный мужчина был окружён прекрасными девушками, их стройные фигуры и обворожительные лица приковывали взгляд и заставляли волноваться молодое сердце. Каждая из них была красивее любой из хазарянок или пленниц хана. Девушки ласково прикасались к его плечам, рукам, гладили волосы. Они спрашивали, устал ли он с дороги, хочет ли отдохнуть, предпочитает ли он русскую парную или прохладное омовение из ключа. Желает ли он вина или меда, свежего барашка или горячего хлеба.

Окружённый ласковыми речами, хан не мог оторвать от прекрасных отшельниц своих глаз. Он забыл о коне, Наине, Гориславе, поручении отца, об увиденном в костре погребении. Вслед за юными чаровницами он вошел в их роскошные чертоги.