Снегурка и контракт на чудо

Воздух в банкетном зале «Платинум Холла» был густым, как кисель. Запах подгоревшего карпа под майонезом, дешёвого парфюма и тщетных попыток веселья висел тяжёлым облаком, цепляясь за блёстки на костюмах и натянутые улыбки. Из колонок лилась бессмертная кавер-версия «Jingle Bells» в стиле техно, под которую невозможно было танцевать, но было стыдно просто стоять.

Я, Снежана Морозова, менеджер по особым поручениям отдела ивентов (читай: профессиональный тушитель пожаров), стояла у стены, будто на дежурстве. Мой костюм был верхом иронии — короткое платье Снегурочки из синтетического синего сатина, обшитое белым мехом, похожим на обработанную пластмассу. Всё это я натянула на себя в последнюю минуту, потому что мой собственный, купленный со скидкой деловой костюм был залит шампанским ассистенткой ещё на этапе подготовки. «Снежана, ты же у нас главная по празднику! Будь душой компании!» — сказала тогда HR-менеджер Катя. В её глазах читался не просвет, а приказ.

«Душа компании, — мысленно фыркнула я, наблюдая, как начальник отдела логистики в костюме оленя пытался станцевать что-то подозрительно похожее на танец маленьких лебедей, наступив на подол платья бухгалтерши-снежинки. — Скорее, её призрак».

Корпоратив в самом разгаре. Директор, Сергей Петрович, решил, что классических розыгрышей призов мало. Нужен был «живой символ удачи и корпоративного духа». Так в программе вечера появился «Хомяк удачи» — золотистый, пушистый комок с чёрными бусинками-глазами в позолоченной клетке. Подарок тому, кто лучше всех споёт караоке на новогоднюю тему. Победителем, под дружный (и немного пьяный) аккомпанемент, объявили Марту из бухгалтерии. Но когда Сергей Петрович с пафосом открыл клетку, чтобы вручить «награду», шустрый зверёк юркнул между его пальцами, спрыгнул со стола и исчез в лесных дебрях под скатертями, ног и дамских сумочек.

Наступила тишина. Потом — хохот. А потом на меня уставился сам директор.

«Снежана, — сказал он с той сладковатой интонацией, от которой у меня ёкнуло в желудке. — Ты же у нас находчивая. И главная по празднику. Найди, пожалуйста, наш символ удачи. Чтобы всё было… чики-пуки».

Чики-пуки. Да. Пока коллеги пили и смеялись, я, в своём идиотском костюме Снегурочки, ползала по ковровому покрытию «Платинум Холла», заглядывая под стулья и пытаясь не думать о том, как моя жизнь скатилась к этому моменту.

Когда-то, в далёком детстве, Новый год пах мандаринами и тайной. Он был полон ожидания не подарка-гаджета, а чуда. Шёпота под ёлкой, обещания, что в эту ночь возможно всё. Теперь же это был просто ещё один квартальный отчёт, обёрнутый в фольгу и гирлянды. И я — его менеджер, ползающий в поисках сбежавшего грызуна.

Я нашла его спустя сорок минут. Не под столом, а за тяжёлой бархатной портьерой, ведущей на служебный балкон. Он сидел там, неподвижный, будто и не собирался никуда бежать. Его крошечные лапки сжимали какую-то крошку от печенья. Он смотрел на меня. И в его чёрных глазах-бусинках не было ни страха, ни паники. Была… усталость. Такая же глубокая и знакомая, как моя собственная.

— Ну что, беглец, — прошептала я, медленно протягивая руку. — Пойдём. Тебя ждёт торжественное вручение и жизнь в позолоченной клетке. Как у меня.

Он не шелохнулся. Позволил взять себя. Его шёрстка была на удивление тёплой и мягкой. Я прижала его к себе, к этому дурацкому синтетическому меху на груди, и вышла на балкон, чтобы перевести дух. Мне нужно было хотя бы на минуту сбежать от этого ада с гирляндами.

Тишина обрушилась на меня, почти физически ощутимая. Здесь было темно, холодно и пусто. Город внизу сверкал миллионами равнодушных огней, ни один из которых не был гирляндой для меня. Лёгкий морозец пробирался под тонкую ткань платья. Хома зашевелился у меня в ладонях, устроился поудобнее и уставился куда-то вдаль, за огни, будто видел что-то, чего не видела я.

Я вздохнула, и моё дыхание превратилось в маленькое облачко.

— Жалко тебя, малыш, — сказала я тихо, больше себе, чем ему. — Попадёшь ты к Марте… Она через неделю забудет тебя кормить. Или кот съест. Лучше бы ты сбежал по-настоящему. И меня бы с собой прихватил. Куда-нибудь… где нет этих дурацких корпоративов. Где новогоднее чудо — не опция в договоре с ивент-агентством.

Хома повернул ко мне голову. И чихнул. Маленькое, деликатное «Пфф!».

И всё.

Мир не замер. Музыка за стеной не стихла. Только в самой сердцевине этого чиха, будто в спрессованной точке, мелькнула искра. Не световая, а какая-то… иная. Как вспышка на экране выключенного телевизора — быстрая и ничего не значащая.

Я моргнула. И поняла, что держу в руках пустоту.

Там, где только что был тёплый, пушистый комочек, теперь висел в воздухе золотистый отблеск, похожий на растянутую каплю мёда. А сам Хома…

Сам Хома сидел у меня на ЛАДОНИ. Но не на этой, а на какой-то другой. Прозрачной, едва заметной, будто отражённой в тысячах разбитых зеркал. И смотрел на меня уже не с усталостью. А с… нетерпением.

Я услышала, как из зала донёсся особо оглушительный хлопок петарды. Или это было что-то другое?

Золотистое пятно передо мной пульсировало и начало расширяться, поглощая края балкона, стекло, огни города. Не поглощая — стирая, как ластик стирает карандашный набросок.

Последнее, что я успела понять, — это то, что я не чувствую под ногами холодного бетона.

А потом не стало ничего. Кроме этого взгляда. Двух чёрных бусинок в кольце растекающегося золотого света, которые тянули меня за собой в тишину, густую, как смоль, и холодную, как космос.

И одной чёткой, дикой мысли, пронесшейся в голове перед тем, как сознание поплыло:

Боже. Он же не сбежал. Он меня ПОХИТИЛ.

Сознание вернулось ко мне медленно, неохотно, будто продираясь сквозь слой ваты и колючей проволоки. Первым пришло ощущение — холодная, липкая влага, просачивающаяся сквозь синтетический мех моего костюма прямо к коже. Потом — запах. О, боги, этот запах! Он ударил в нос сложным, тошнотворным коктейлем: палёная резина, прокисшее молоко, металлическая пыль и что-то сладковато-гнилостное, от чего свело скулы.

Я открыла глаза. И сразу захотела закрыть.

Над моей головой было не привычное новогоднее небо Москвы, а свинцово-серый потолок из клубящихся, грязных облаков, с которых моросил противный, едкий дождь. Я лежала не на бетоне балкона, а в куче… хлама. Но такого хлама, который не снился самым отчаянным сновидениям урбаниста-футуриста.

Вот в двух шагах от моей руки торчала из груды ржавых шестерёнок и обгорелых книг изящная хрустальная туфелька, треснувшая пополам. Рядом с ней мирно посапывал, испуская розовые пузыри, небольшой… череп какого-то гуманоида. Чуть дальше лежал скрученный в бараний рог меч с надписью «Победителю», который медленно и печально плавился под дождём, превращаясь в лужу серебристой жижи. Повсюду были обломки посохов, потухшие магические кристаллы, смятые баннеры с нечитаемыми заклинаниями, сломанные волшебные палочки и горы какого-то мерцающего шлака.

Это была свалка. Грандиозная, бесконечная, простирающаяся до горизонта под печальным дождём. Свалка волшебства.

Меня трясло. От холода, от шока, от полного и абсолютного непонимания происходящего. Я медленно поднялась, поскребя ладонью по липкой, разноцветной жиже под ногами. Мой кокошник съехал набок. Платье было испачкано в саже и чем-то фиолетовым, светящимся тусклым светом.

— Х… Хома? — хрипло позвала я, озираясь.

Тихое шуршание послышалось у меня за спиной. Я обернулась. На обломке мраморной колонны, увенчанной разбитой короной, сидел он. Мой похититель. Он вылизывал лапку, совершенно невозмутимый, как будто мы приехали на дачу, а не в самый сюрреалистичный кошмар его (и теперь моего) существования.

— Ты… — я сделала шаг к нему, и моя нога провалилась во что-то мягкое и издавшее обиженный булькающий звук. — Ты что наделал?! Где мы?!

Хома закончил умывание, посмотрел на меня тем же усталым взглядом и… спрыгнул с колонны прямо мне на плечо. Его маленькие коготки впились в ткань, он устроился, свернувшись калачиком у моей шеи, и, кажется, приготовился вздремнуть.

«Всё. Я сошла с ума. Корпоратив, стресс, шампанское… У меня галлюцинации. Сейчас придут санитары в белых халатах и увезут. Или Сергей Петрович скажет, что это тимбилдинг».

Резкий, скрипучий звук, похожий на скрежет железа по стеклу, заставил меня вздрогнуть. Из-за ближайшей горы магического мусора, состоящей преимущественно из потрёпанных ковров-самолётов, выполз… транспорт.

Это была тележка. Нет, катафалк. Нет, нечто среднее. Деревянная, на кривых колёсах, запряжённая тощей, шестиногой тварью, покрытой чешуёй вместо шерсти. На облучке сидело существо ростом с ребёнка, но сложенное из углов и недовольства. Длинные уши, острый нос, кожа землисто-зеленоватого оттенка, одет оно было в промасленный непромокаемый плащ и держало в руках длинный шест с крюком на конце.

Гоблин. В мозгу само собой всплыло это слово из прочитанных в детстве сказок. Только этот гоблин выглядел не злобным воином, а… муниципальным работником. Крайне недовольным своей сменой.

Тележка скрипя остановилась рядом со мной. Существо медленно, с похрустыванием шеи, повернуло ко мне голову. Его жёлтые глаза с вертикальными зрачками осмотрели меня с ног до головы, задержались на кокошнике, скривились ещё больше, а потом уставились на Хому у меня на плече.

— Эй, ты, — проскрежетал он голосом, который звучал так, будто он годами глотал наждачную бумагу. — Ты. Новый мусор?

Я открыла рот, но ничего не вышло. Я просто стояла, мокрая, грязная, в дурацком костюме, с хомяком на плече, и пыталась найти хоть какую-то логику в происходящем.

— Я… Я человек, — наконец выдавила я. — Я попала сюда случайно. Мне нужно… в посольство. Или куда-то, где можно позвонить.

Гоблин хмыкнул. Звук был похож на падение пустой канистры.

— Чело-век? — он растянул слово, как будто пробуя его на вкус и находя его прогорклым. — Не числится в каталоге утилизируемых артефактов пятой категории. Хотя… — Он прищурился, внимательнее оглядывая моё платье. — Кривой предмет одежды с остаточными следами низкосортного гламур-заклятья… Может, и числится. Инвентарный номер?

— Какой ещё инвентарный… У меня нет номера! Я живая!

— Все здесь живые, пока их не списали в утиль, — философски заметил гоблин, спрыгивая со своей тележки. Он приблизился, и я почувствовала запах старого масла и мокрой глины. Его крюк щёлкнул в воздухе в сторону Хомы. — А вот это. Живой инвентарь. Самовольное перемещение по свалке категории «Альфа» без бирки и сопроводительной манифестации. Нарушение. Серьёзное.

Хома, казалось, только этого и ждал. Он не стал ни убегать, ни пищать. Он просто повернул голову и уставился на гоблина своими чёрными бусинками. И чихнул. Совсем тихо. «Пфф».

И вдруг гоблин сморщился, будто унюхал невыносимую вонь. Он отпрыгнул на шаг, махнув перед носом ладонью.

— Фу! Что это? Незарегистрированная эманация? Ты, артефакт, что за несанкционированный выброс? У тебя лицензия на спонтанные манифестации настроения?

— Он… он просто чихнул, — неуверенно сказала я, чувствуя, как погружаюсь в безумие всё глубже.

— «Просто чихнул», — передразнил меня гоблин скрипуче. — У нас тут порядок. Всё по статьям, всё по формам. Должен быть акт о чихании! Форма 7-Г! А у него что? Ни бирки, ни чипа, ни сопроводиловки! И ты, кстати, тоже. — Он ткнул крюком в моё направление. — Подозрительный кривой артефакт с неизвестным живым инвентарём. По закону, пункт 14, подпункт «Ж», я обязан вас обоих конфисковать и доставить на станцию для сортировки и определения категории опасности.

Он сделал шаг вперёд, и его крюк занёсся, чтобы зацепить меня за воротник. В этот момент инстинкт пересилил шок. Я рванулась назад, поскользнулась на чём-то склизком и упала на спину в липкую холодную грязь. Хома взвизгнул и спрятался у меня за шею.

— Постойте! — закричала я, отползая. — Я не артефакт! Я Снежана! Я из другого мира! У меня там квартира, ипотека, кот!

Гоблин остановился, и на его морщинистом лице впервые появилось выражение, отдалённо напоминающее интерес.

— Другой мир? — переспросил он. — Межплановая контрабанда? Это ещё хуже. Тогда по статье 309…

Он не закончил. С далёкого края свалки, сквозь шум дождя, донёсся новый звук. Низкий, нарастающий гул, словно приближался гигантский пылесос. Гоблин насторожился, поднял голову и выругался на своём скрипучем наречии.

— Чёртов компактор… Надо валить.

Он бросил на нас последний оценивающий взгляд, полный сожаления об упущенной «законной добыче», и ловко вскарабкался на свою телегу.

— Тебе повезло, кривой артефакт, — бросил он на прощание, щёлкнув вожжами. — Но, если ты тут застрянешь, компактор сомнёт тебя в аккуратную магическую болванку. Удачи. Если, конечно, это не запрещённая к ввозу удача без сертификата.

И он умчался прочь, скрываясь за горами хлама. Гул нарастал. Воздух начал вибрировать. Где-то вдалеке я увидела, как огромная гора обломков вдруг резко сжалась, стала плоской, как блин, и исчезла в клубах пара.

Хома пискнул мне прямо в ухо, и его писк звучал как самое ясное за всю мою жизнь сообщение: «БЕГИ!»

Я вскочила. Не зная куда. Просто от. От этого гула, от этой свалки, от этого безумия. Я побежала, спотыкаясь о волшебный хлам, шлёпая по лужам радужной жижи, с хомяком, цепко вцепившимся в моё плечо.

Куда бежать? Как выбраться? Кто этот гоблин? Что такое компактор?

Но один вопрос звучал в голове громче всех, подгоняя меня вперёд сквозь чужой, враждебный и абсолютно бюрократический кошмар:

Если я тут «кривой артефакт», то что же тогда считается здесь нормальным?

Бежать по свалке волшебного хлама — это особый вид ада. Он не только физический, но и психологический. Каждый обломок, каждая потухшая реликвия кричала о чьей-то неудаче, о провалившемся заклинании, о сломанной судьбе. Я спотыкалась о пустые склянки, из которых ещё сочилось слабое, ядовитое свечение, перелезала через груды книг с вырванными страницами, где буквы медленно ползли, как черви. Гул компактора нависал сзади, как учащенное дыхание голодного зверя.

В конце концов, я выбежала на что-то вроде просвета — площадку, усыпанную мелким, похожим на битое стекло шлаком. И прямо на неё, бесшумно спустившись с пепельного неба, приземлился экипаж.

Это была не карета. Это был идеальный параллелепипед из матового серебристого металла, без окон, без украшений. Только на боку горела неяркая надпись на незнакомом, но почему-то понятном языке: «Инспекция. Магический карантин и утилизация. Сектор 7-Г».

Бежать было уже некуда. Я стояла, тяжело дыша, чувствуя, как грязь с платья каплями стекает на чистую, стерильную поверхность площадки. Хома замер у меня на плече, его крошечное тельце напряглось.

Боковая грань параллелепипеда растворилась без звука. Изнутри, в облаке прохладного, пахнущего озоном воздуха, вышел он.

Эльф.

Но не из моих детских книжек — не лесной певец в зелёных одеждах с лирой. Этот был одет в идеально сидящий костюм стального цвета. Безупречный галстук, белоснежная рубашка, тонкие черты лица, лишённые каких-либо эмоций. Его светлые, почти серебристые волосы были коротко и строго подстрижены. Уши, конечно, были заострёнными, но выглядели скорее, как дорогой анатомический аксессуар, а не признак расы. В руках он держал тонкий планшет, с поверхности которого струились бледно-голубые строки текста.

Его взгляд — холодный, как лёд на далёкой звезде, — скользнул по мне, оценивающе и безразлично, будто я была очередным неотсортированным предметом.

— Объект А-7783, — произнёс он. Голос был ровным, мелодичным, но абсолютно пустым, как звук дорогого аудио-интерфейса. — Самопроизвольная материализация в зоне утилизации категории «Альфа-Запрет». Нарушение протокола 1.1, параграф 4.7 «О несанкционированном межпространственном мусоре». Вы задержаны.

Я попыталась что-то сказать, выдавила из пересохшего горла: «Я… я не объект…»

Он не стал слушать. Легким движением пальца по планшету он вызвал из экипажа два тонких щупальца энергии, которые мягко, но неотвратимо обвили мои запястья. Они не жгли, а лишь излучали лёгкое покалывание. Я была «в контактах».

— Сопротивление бесполезно и повлечёт за собой дополнительные обвинения по статье 15.3, подпункт «В», — сообщил он, разворачиваясь и жестом приглашая меня следовать в экипаж. — Вам будут предоставлены все права, предусмотренные Кодексом магической юрисдикции Арканум-Града.

Что я могла сделать? Я вошла. Внутри это было похоже на стерильный кабинет врача или, скорее, на кабинет следователя. Никаких сидений, только гладкие поверхности, струящийся свет и парящий в воздухе перед эльфом его планшет.

Экипаж взмыл, движение было настолько плавным, что я лишь по изменению картинки за исчезнувшей стенкой поняла, что мы летим. Передо мной материализовалась прозрачная преграда. Камера. Предварительного заключения.

— Я — следователь 7-го ранга Фэриан, — представился эльф, не глядя на меня, его пальцы порхали над планшетом. — Сейчас вам будут зачитаны ваши права и предъявлены обвинения. Процесс записывается.

Он сделал паузу, и из ниоткуда зазвучал тот же бесстрастный голос, перечисляя пункты и подпункты. Я слышала лишь обрывки: «…несанкционированная эманация в защищённой зоне…», «…живой инвентарь без чипа идентификации…», «…подозрение в контрабанде примитивных эмоциональных паттернов…».

Когда голос умолк, Фэриан наконец поднял на меня глаза.

— По совокупности нарушений, — произнёс он, — вам грозит принудительная дематериализация с последующей реконституцией в полезные магические элементы. Либо…

Он сделал движение, и передо мной в воздухе вспыхнул договор. Текст был мелким и сложным, но заголовок светился чётко: «ДОБРОВОЛЬНЫЙ АКТ О ДЕПОРТАЦИИ И РЕПАТРИАЦИИ ОБЪЕКТА НЕНОРМАТИВНОГО ВИДА».

— …вы можете подписать этот контракт, — закончил он. — В нём вы признаёте факт незаконного проникновения и добровольно соглашаетесь на возвращение в точку происхождения. Все расходы по проведению межпространственного ритуала репатриации, — он сделал едва заметную паузу, — ложатся на вас. Предварительная стоимость — три тысячи солнечных крон. Оплата вносится до проведения процедуры.

У меня отвисла челюсть. Даже сквозь толщу шока это пробилось.

— Вы… вы хотите, чтобы я заплатила за то, чтобы меня выгнали? Или меня убьют? Это чёрный пиар!

Фэриан слегка нахмурился, будто услышал неприятный статистический выброс.

— Это — стандартная процедура, прописанная в межпространственных соглашениях. Арканум-Град не может нести финансовые потери из-за… случайного мусора. У вас есть пять минут на принятие решения.

Пять минут. Моя жизнь, моё будущее — или то, что от него осталось, — свелось к пяти минутам в стерильной камере с эльфом-бухгалтером. Отчаяние, холодное и острое, подкатило к горлу. Я обречённо посмотрела на Хому. Он сидел у меня на коленях, поджав лапки, и смотрел на Фэриана. И в его взгляде я не увидела страха. Я увидела… оценку. Как будто он взвешивал этого эльфа на каких-то своих, древних весах.

И вдруг, откуда ни возьмись, во мне что-то щёлкнуло. То самое, что заставляло меня в нашем мире выбивать бюджеты у скупердяев-заказчиков и уговаривать примадонн от шоу-бизнеса выйти на сцену. Менеджерская жилка. Рудимент нормальной жизни, проснувшийся в самом её конце.

Я выпрямила спину. Собрала всё своё достоинство, какое можно собрать в грязном костюме Снегурочки с хомяком на коленях.

— Следователь Фэриан, — сказала я голосом, который старался звучать твёрдо, невзирая на внутреннюю дрожь. — Вы совершаете серьёзную административную ошибку.

Его бровь поползла вверх на миллиметр. Это был целый спектакль эмоций.

— Объясните.

— Вы классифицируете меня как «объект» и «мусор», — продолжала я, цепляясь за эту новую, безумную логику, как утопающий за соломинку. — Но вы не провели экспертизу. Не установили мою… функциональность. А что, если я — не мусор? Что, если я — специализированный инструмент? Потерпевший, в конце концов!

— Ваши эмоциональные паттерны примитивны и не несут магической ценности, — парировал Фэриан, но в его голосе появилась едва уловимая нотка любопытства. Как у учёного, увидевшего неожиданную реакцию в пробирке.

— Эмоции — это не единственный параметр! — я сделала шаг вперёд, уперев руки в бёдра, в лучших традициях презентации перед советом директоров. — У меня есть навыки! Опыт! Я — менеджер по ивентам! Я могу организовать что угодно! От корпоратива до… до… — мой взгляд упал на сияющий где-то вдали, за стеклом камеры, неоном город. — До магического фестиваля!

Фэриан смотрел на меня так, будто я предложила продать ему воздух, которым он дышал.

— Навыки организации примитивных социальных ритуалов не являются лицензируемой магической деятельностью, — произнёс он. — Ваше предложение нерелевантно.

Отчаяние снова накрыло с головой. Я проиграла. Я просто болтала чепуху. Сейчас он вернётся к своему договору, и…

И тут Хома чихнул.

Негромко. «Пфф». Прямо в сторону эльфа.

Ничего не произошло. Ни вспышки, ни переноса. Но Фэриан… моргнул. Он медленно перевёл взгляд с меня на хомяка. И в его ледяных глазах промелькнуло что-то похожее на… распознавание. Как будто его внутренний сканер наконец-то нашёл в своей базе соответствие.

— Этот… живой инвентарь, — медленно сказал Фэриан. — Его происхождение?

— Я не знаю! Его подарили на… на одном мероприятии.

Следователь поднял планшет и навёл его на Хому. Прибор тихо запищал, и на экране замелькали строки нечитаемых символов, окрашиваясь в тревожный оранжевый цвет.

— Неопознанная сигнатура, — пробормотал Фэриан, и в его голосе впервые прозвучало нечто, отличное от безразличия. Осторожность. — Глубокий временной срез. Отсутствие регистрации в общих реестрах… Это не просто инвентарь. Это…

Он замолчал, резко опустив планшет. Его взгляд стал ещё холоднее, ещё сосредоточеннее.

— Объект А-7783, — сказал он, и его тон снова стал официальным, но теперь в нём чувствовалась стальная хватка. — Ситуация изменилась. Ваш «инвентарь» представляет собой потенциально неклассифицированный артефакт с неизученными свойствами. Его бесконтрольное перемещение и ваше с ним появление являются нарушением уже иного, более серьёзного порядка.

Я почувствовала, как похолодело всё внутри. Казалось, стало хуже.

— Депортация, — продолжил Фэриан, — временно откладывается. Вы оба будете перемещены в карантинную зону до выяснения обстоятельств. И до принятия решения о дальнейшей утилизации… или изучения.

Он сделал жест, и стены камеры снова стали непрозрачными. Экипаж плавно повернул, взяв новый курс.

Я опустилась на гладкий пол, обхватив голову руками. Хома перебрался ко мне на плечо и уткнулся холодным носиком в щёку.

— Что ты за существо такое? — прошептала я. — И что ты мне сделал?

Но ответа не было. Только тихое, равномерное дыхание и чувство, что я попала в ловушку, которой даже не понимала. Менеджерские навыки дали лишь небольшую отсрочку. Теперь мы с ним были не просто мусором. Мы были проблемой. А проблемы в этом идеальном, стерильном мире, судя по всему, решали радикально.

И самый главный вопрос теперь висел в стерильном воздухе камеры, страшный и неумолимый:
Изучение или утилизация — что для них окажется выгоднее?

Слова «изучение или утилизация» повисли в стерильном воздухе камеры, как приговор. Я сидела на холодном, гладком полу, обхватив колени, и чувствовала, как паника, холодная и липкая, медленно подбирается к горлу. Меня сомнут в магическую болванку. Или разберут на части в лаборатории. А Хому… Что сделают с ним? Подключат к какой-нибудь машине, чтобы выкачивать из него эту странную силу?

Нет. Нет-нет-нет.

Я подняла голову. Фэриан стоял спиной ко мне, его внимание было приковано к планшету, где мелькали какие-то схемы, вероятно, маршрут до той самой карантинной зоны. Он был воплощением бездушной системы: идеальный, холодный, неопровержимый.

Но в этом и была его слабость.

Мой мозг, отчаянно цеплявшийся за выживание, переключился в режим, который я называла «аудит клиента». Когда заказчик в ярости, когда всё катится в тартарары, нужно найти не слабое место в проекте, а слабое место в человеке. Что ему на самом деле нужно? Не то, что он кричит, а то, что он боится признаться даже самому себе.

Я пристально смотрела на эльфа. Идеальный костюм. Безупречная осанка. Но… уголки его губ были чуть более напряжены, чем того требовала нейтральная маска. В его движениях, когда он прокручивал данные, была нечеловеческая точность, но также и какая-то механическая тоска. А ещё… я вдруг заметила едва уловимый жест. Он провёл пальцем по планшету, вызывая новое окно, и на долю секунды его взгляд задержался на фоновом изображении. Это была не схема, не график. Это была… картинка. Смутная, размытая, но в её зелёно-золотых разводах угадывались деревья. Настоящие деревья, а не голограммы.

Он скучал по лесу!

Это было предположение, почти мистическое. Но у меня не было других козырей. Только интуиция бывшего организатора праздников, который научился читать людей по вздохам и взглядам в окно.

— Следователь Фэриан, — сказала я тихо, но твёрдо. Я встала, отряхивая грязное платье. Жест был абсолютно бессмысленным в этой стерильности, но психологически важным. Я выпрямлялась. Выходила из роли «объекта».

Он медленно обернулся, его ледяные глаза выражали лишь ожидание дальнейшего бессмысленного шума.

— Я отказываюсь подписывать контракт о депортации, — заявила я. — И я не согласна на статус объекта для изучения или утилизации. Это некорректная классификация.

— Ваше несогласие не является релевантным фактором, — парировал он, но не стал возвращаться к планшету.

— Потому что вы рассматриваете ситуацию односторонне, — продолжала я, делая шаг к прозрачной стене. — Вы видите нарушение. Я вижу… возможность. Культурного обмена.

Его бровь снова дрогнула. «Культурный обмен» явно не входил в его протоколы.

— Объясните.

— Вы задерживаете меня из-за этого существа, — я кивнула на Хому, который сидел у меня на плече, как живой аксессуар к безумию. — Вы считаете его неклассифицированным артефактом. Но что, если он не артефакт, а… посол? Или носитель уникальных данных? Данных, которых нет в ваших реестрах.

— Каких данных? — в его голосе зазвучала тонкая, как лезвие бритвы, опасность.

— Данных о другом мире. О его… экосистеме. В том числе, эмоциональной и сенсорной. — Я делала вид, что говорю уверенно, хотя сама едва понимала, что несу. Но я видела, как его взгляд на долю секунды снова скользнул к планшету с той размытой картинкой. — Я могу предоставить образец. Прямо сейчас. Бесплатно.

Фэриан замер. Его лицо оставалось непроницаемым, но в воздухе повисло напряжённое молчание. Он ждал.

— В моём мире, — начала я, понизив голос, будто делясь секретом, — есть места, где магия… другая. Она не в заклинаниях и не в кристаллах. Она в запахе мха после дождя. В шелесте листьев на ветру. В холодной тишине соснового бора, где воздух такой чистый, что им можно напиться. Это то, чего не купишь за солнечные кроны и не опишешь в отчёте.

Я закрыла глаза, по-настоящему стараясь вспомнить. Не картинку из интернета, а то самое чувство. Десять лет, поход с родителями. Страх заблудиться, смолистый запах на пальцах, крик какой-то невидимой птицы и абсолютное, всепоглощающее чувство принадлежности чему-то огромному и живому.

— Вот, — прошептала я, открывая глаза и смотря прямо на него. — Возьми.

Я не знала, как это работает. Я просто очень сильно хотела, чтобы он это почувствовал. Чтобы он понял.

Хома у меня на плече тихо запищал. И снова чихнул. На этот раз не «пфф», а более мягко, почти как вздох.

И произошло нечто. Не вспышка, не телепортация. Воздух в камере будто… дрогнул. На миг показалось, что стерильный запах озона сменился влажным, терпким ароматом хвои и влажной земли. Звук бесшумных двигателей экипажа отступил, уступив место далёкому, призрачному шелесту. А в глазах Фэриана… в его идеальных, холодных глазах, вспыхнуло что-то неузнаваемое. Острая, болезненная вспышка тоски. Такой глубокой и древней, что она, казалось, потрескала его безупречный фасад.

Длилось это всего две, может, три секунды. Потом видение рассеялось, как дым. Стерильный воздух вернулся. Но Фэриан стоял, не двигаясь. Он смотрел сквозь меня, в какую-то точку в пространстве, которую видел только он. Его рука непроизвольно поднялась к горлу, будто поправляя галстук, но вместо этого лишь коснулась кожи у ворота рубашки.

Он медленно перевёл на меня взгляд. В нём уже не было презрения или холодного интереса. Было нечто сложное. Шок. Растерянность. И… жадность. Не материальная, а та жажда, которую испытывает умирающий от обезвоживания при виде капли росы.

— Что… что это было? — его голос потерял свою идеальную ровность, в нём проступила хрипотца.

— Образец, — сказала я просто, чувствуя, как сердце бешено колотится в груди. — Тот самый «примитивный эмоциональный паттерн». Не зарегистрированный в ваших реестрах. Прямой, не опосредованный сенсорный опыт биосферы нулевого уровня магического загрязнения.

Я сыпала терминами, которые сама только что придумала, но они звучали убедительно. Научно.

Он молчал ещё секунд десять, что в его быстром, цифровом мире, наверное, было равно часу раздумий.

— Вы предлагаете обмен, — наконец произнёс он. Не как вопрос, а как констатацию.

— Да, — я кивнула, стараясь сохранять деловой тон. — Вы предоставляете мне и моему… спутнику временный легальный статус. Виза на ограниченный срок. Справка о культурном обмене для сбора данных. Мы покидаем ваше заведение и не являемся больше проблемой для вашей статистики. А я… — я сделала паузу для драматизма, — могу быть источником подобных данных. Для дальнейшего, уже легального, изучения. По контракту.

Я играла ва-банк. Предлагала себя в качестве экзотического поставщика «ностальгических сенсоров».

Фэриан медленно опустил планшет. Он подошёл к самой прозрачной стене, разделявшей нас, и пристально посмотрел на меня. Его взгляд скользнул по моему грязному платью, кокошнику, задержался на хомяке, а потом вернулся к моему лицу.

— Временная виза категории «Омега-Икс», — произнёс он отчётливо. — Для неклассифицированных разумных видов и их сопутствующих артефактов. Срок действия — семь солнечных циклов. Вы не имеете права на работу, получение магических лицензий или доступ к критической инфраструктуре. Вы обязаны отмечаться в миграционной службе каждые два цикла. В случае нарушений — немедленная дематериализация без права на репатриацию.

Это был не договор. Это был ультиматум. Но в нём была лазейка. Жизнь. Пусть на семь дней, но жизнь.

— Согласна, — сказала я, не раздумывая.

— Что касается «культурного обмена»… — он произнёс эти слова с лёгким, едва уловимым оттенком иронии, впервые показавшим что-то человеческое. — Это будет отдельный, частный контракт. Между мной, как физическим лицом, и вами, как источником. Вне служебного протокола.

Я едва не фыркнула. Он хотел приватизировать мои воспоминания. Сделать их своим личным, неучтённым активом.

— Обсудим детали позже, — кивнула я.

Он что-то быстро ввёл в планшет. Стеклянная стена исчезла. В воздухе передо мной материализовалась тонкая пластиковая карта с моим размытым изображением (как они его сделали?!) и странными символами. Рядом — такой же, только крошечный, брелок для Хомы.

— Ваша виза и чип для инвентаря, — сказал Фэриан. Он протянул мне ещё один предмет — гладкий чёрный камень с выгравированным адресом. — Жильё. Временное. На окраине Туманов. Там селятся… нестандартные мигранты. Не задавайте вопросов и ни во что не ввязывайтесь.

Я взяла карту, брелок и камень. Они были тёплыми на ощупь.

Экипаж начал снижение. За прозрачной стеной показался уже не хаос свалки, а фантасмагорические очертания города — башни, парящие острова, реки света.

— Фэриан, — сказала я, прежде чем мы приземлились. — Спасибо.

Он посмотрел на меня, и в его глазах снова была лишь ледяная профессиональная дистанция. Но в уголке его рта дрогнула едва заметная мышца. Не улыбка. Скорее, признание того, что в его безупречно отлаженный механизм попала песчинка. Опасная, неизученная песчинка.

— Не благодарите. Вы — временная статья расходов с неясным потенциалом доходности. Я лишь минимизирую убытки своего сектора. Удачи, объект А… — он запнулся. — Удачи, Снежана. Вам понадобится её в избытке. И помните: в Арканум-Граде за всё платят. Даже за воздух, который пахнет лесом.

Экипаж коснулся земли. Стена растворилась, впуская внутрь шум, гам и странные запахи чужого мира.

— Семь циклов, — бросил он мне вдогонку. — После этого — либо продление контракта, либо компактор.

Дверь закрылась. Импровизированная карета скорой магической помощи взмыла в небо и исчезла.

Я стояла одна. Вернее, не одна. С хомяком на плече, с магической визой в руке и с адресом на чёрном камне. На краю самого невероятного и самого опасного города во всех мирах.

Первый шаг был сделан. Я выторговала себе неделю. Но холодные слова Фэриана эхом отдавались в ушах:
«За всё платят». А что я могла предложить этому миру, кроме призрачных воспоминаний о соснах?

Дверь экипажа растворилась, выпустив меня в Арканум-Град. И я просто застыла на месте, вжавшись спиной в ещё тёплую металлическую стену, пытаясь осмыслить это безумие.

Это не был город. Это была нервная система какого-то колоссального, сверхразумного механизма, вывернутая наизнанку и украшенная гирляндами.

Во-первых, небо. Его не было. Вернее, оно было, но на высоте, которую я не могла определить, перекрытое многослойной паутиной транспарантов, светящихся труб, парящих платформ и летательных аппаратов самых немыслимых форм. Они не летали хаотично — они двигались по строгим, светящимся траекториям, словно кровяные тельца в артериях гиганта. Дождь, моросивший на свалке, здесь не шёл. Вместо него с определённых точек на «небосводе» периодически изливались вертикальные потоки золотистого света, которые на лету собирались в шары и уносились в вентиляционные шахты зданий. Собирали солнечный свет на продажу, что ли?

Во-вторых, здания. Они не просто стояли. Они проявлялись. Один небоскрёб, похожий на кристалл дымчатого кварца, медленно вращался вокруг своей оси. Другой, обвитый живыми, светящимися лианами, периодически испускал с вершин брызги искр, складывавшихся в рекламные слоганы: «АУРА-ЛАЙТ: ОСВЕЩЕНИЕ ВАШЕГО КАРМИЧЕСКОГО ПУТИ!», «ЗАКЛИНАНИЯ ОТ ПРОСТУДЫ И ЭКЗИСТЕНЦИАЛЬНОГО КРИЗИСА! АКЦИЯ!».

В-третьих, и это било по мозгам больше всего, — прайсы. Они висели в воздухе, привязанные к предметам, зданиям и даже, кажется, к некоторым прохожим. Плывёт по «тротуару» (движущейся ленте из уплотнённого света) эльфийка в изысканном платье — над её шляпкой мерцает: «АУРА УСИЛЕНИЯ +3. ЕЖЕДНЕВНАЯ АРЕНДА: 50 КРОН/ДЕНЬ». Проходит гном с тяжёлым чемоданом — на нём табличка: «ЭКСПРЕСС-ДОСТАВКА МАГИЧЕСКИХ ГРУЗОВ. ДО 100 КГ. СТРАХОВКА ВКЛЮЧЕНА». Даже на простой, казалось бы, каменной скамье в нише светилось: «ЗОНА ОТДЫХА. 5 КРОН/ЦИКЛ. ДОПОЛНИТЕЛЬНО: ШУМОИЗОЛЯЦИЯ (+10 КРОН), ВИД НА ФОНТАН СЛЁЗ ФЕЙ (+15 КРОН)».

У меня закружилась голова. Это был мир, где абсолютно всё, включая воздух и собственное настроение, было товаром, услугой или арендованной опцией. Моя тоска по простому чуду казалась здесь не просто наивной, а криминально-нелепой, как попытка расплатиться ракушками в центральном банке.

Хома пискнул мне в ухо и потянул за прядь волос, словно говоря: «Не стой столбом, иди».

Я оттолкнулась от стены и ступила на движущуюся ленту «тротуара». Меня сразу же понесло в общем потоке. Я чувствовала себя последним нищим, затесавшимся на светский раут. Мой грязный, помятый костюм Снегурочки, самодельный кокошник и, прости господи, живой хомяк на плече вызывали у прохожих не смех, а… лёгкое недоумение, быстро сменяемое безразличием. Я была для них не диковинкой, а неоптимизированным визуальным шумом. Кто-то из эльфов в деловом костюме даже брезгливо сморщился, когда я поравнялась с ним, будто учуял запах настоящего дерева и простоты.

Мы проплыли мимо гигантской витрины с надписью «ЭМОЦИОНАЛЬНЫЙ ТЮНИНГ». За стеклом в изящных колбах переливались разноцветные туманы: «РАДОСТЬ (ПРЕМИУМ)», «СПОКОЙСТВИЕ (БЮДЖЕТ)», «МОТИВАЦИЯ (БЕЗ ПЕРЕГРУЗКИ НА СЕРДЦЕ)». У входа стоял автомат с надписью: «ПРОБНИК — 1 КРОНА. ВЫБЕРИТЕ ОТТЕНОК СЧАСТЬЯ».

«Боже правый, — подумала я, — да они здесь счастье в пробирках продают. И у него есть бюджетная версия».

— Нравится? — раздался у меня прямо в голове голос. Сухой, усталый, с лёгкой хрипотцой, как у человека, который давно разучился говорить и делал это теперь только по необходимости.

Я вздрогнула так, что чуть не упала с движущейся ленты. Обернулась. Никого знакомого рядом не было. Только Хома, сидящий на плече и методично умывающий лапкой мордочку.

— Это… ты? — прошептала я, наклонив голову к нему.

— Кто же ещё? — «проговорил» он, не открывая рта. Мысленный голос звучал прямо в сознании, чётко и ясно. — Твои примитивные слуховые аппараты для моего языка не приспособлены. Так эффективнее. И дешевле. Не трачу энергию на вибрации воздуха.

— Ты умеешь говорить! — это было и потрясающе, и жутковато.

— Я много чего умею. Например, сидеть в пластиковой клетке и делать вид, что я обычный грызун. Это очень экономит силы. Пока не приходят такие, как ты, с дурацкими речами о «настоящем чуде». — В его мысленном тоне сквозила такая сокрушительная усталость, что ей бы позавидовал любой офисный работник после годового отчёта.

— Это ты нас сюда перенёс?

— Транслокация низкоуровневая, да. Спонтанная реакция на концентрированный запрос, подкреплённый искренней, хоть и глупой, тоской. Ты хотела «не корпоративного чуда». Поздравляю, ты его получила. В полном объёме. — Он закончил умывание и уставился своими чёрными бусинами на мелькающие рекламные голограммы. — Прекрасный мир, не правда ли? Всё учтено, всё расписано, всё имеет цену. Кроме того, что не должно её иметь.

— А что не должно? — спросила я, чувствуя, как начинаю втягиваться в этот сюрреалистичный диалог.

— Вера. Надежда. Нежность. Бескорыстная радость. Мимолётная красота, которая не оставляет материального следа. Всё то, что является для них «нерентабельным шумом». И чем я, собственно, и питаюсь.

Я чуть не споткнулась.

— Ты… питаешься верой?

— Нет. Я питаюсь моментом её воплощения. Мигом, когда абстрактная вера становится осязаемым чудом. Когда ребёнок действительно верит, что Дед Мороз придёт. Когда взрослый, вопреки всему, загадывает желание под бой курантов. Когда кто-то дарит подарок не по обязанности, а от чистого сердца. Это… вкусно. И очень, очень калорийно. — Он вздохнул прямо у меня в голове. — Раньше, во времена тёмных веков и эпических поэм, это было просто. Люди верили в каждую тень и в каждый луч. Теперь… — он кивнул в сторону витрины с эмоциями, — теперь они покупают суррогаты. А я сижу на голодном пайке. В вашем мире я чуть не умер от истощения, Снежана. От тотального дефицита искренности.

Мы свернули с центральной ленты в менее оживлённый переулок. Здания здесь были ниже, кривее, на них было меньше рекламы и больше настоящей, потрёпанной временем каменной кладки.

— Так почему же мы здесь? — спросила я. — Тут же, получается, ещё хуже?

— Хуже? Да. Но и… интереснее. Здесь магия — основа экономики. Они её выжали, упаковали, поставили на поток. Но саму суть — ту самую искру, которая делает магию ЖИВОЙ, а не технологичной, — они упустили. Потеряли. Выбросили на свалку, — он кивнул в общем направлении того ада, из которого мы выбрались. — Здесь, Снежана, голод. Но голод — это тоже форма веры. Острая, болезненная потребность. И где есть спрос… рано или поздно появляется предложение. Даже если оно выглядит как промокшая Снегурочка с полумёртвым хомяком.

Я остановилась, прислонившись к прохладной стене какого-то дома. До меня начало доходить.

— То есть… я для тебя что? Таксист? Или… поставщик?

— Ты — аномалия, — мысленно ответил он, и в его «голосе» впервые прозвучало нечто, отдалённо похожее на любопытство. — В мире, где всё продаётся, ты ностальгируешь по тому, что бесплатно. В мире цинизма ты по-детски наивна. Твои «примитивные эмоциональные паттерны», как изволил выразиться тот ледышка-эльф, для них — диковинка. А для меня… — он замолчал на секунду, — …пока что просто странный, но стабильный источник фонового шума. Немного грустного, немного светлого. Как дождь. Им не наешься, но и не умрёшь с голоду сразу.

Я не знала, обижаться мне или смеяться. В итоге выдохнула короткий, нервный смешок.

— Значит, мы с тобой, Хома, команда? Два нерентабельных артефакта в мире сверхприбыльной магии?

— Команда — это громко сказано. Скорее, временный симбиоз. У тебя есть тело, чтобы таскать меня с места на место, и какая-никакая социальная гибкость. У меня есть остатки силы, чтобы не дать нам умереть в первую же ночь. И знание местных… «правил игры». Договорились?

Он протянул мне крошечную лапку. Я осторожно коснулась её кончиком пальца. Было странно и смешно заключать договор с хомяком.

— Договорились. Начнём с того, что найдём этот адрес, — я достала чёрный камень, подаренный Фэрианом. Надпись светилась тускло: «ТУМАНА, КВАРТАЛ 7, ШЛАКОВЫЙ ТУПИК, НИША 13».

Я посмотрела на Хому.

— «Ниша 13». Звучит многообещающе. Как думаешь, там есть хоть что-то похожее на кровать?

— Судя по району, там есть, скорее всего, четыре стены и надежда, что крыша не протечёт. Но зато, вероятно, дёшево. Или бесплатно. Что в нашем случае одно и то же, — мысленно процедил он.

Мы двинулись дальше, вглубь переулка, который становился всё уже, темнее и пахнул всё менее озоном, а всё больше — плесенью, варёной серой и чьей-то безысходностью. Я шла, а в голове крутился диалог с этим циничным существом. Он был несносен, саркастичен и, кажется, видел меня насквозь. Но в его усталой отрешённости было что-то… честное. Он не пытался меня обмануть или использовать. Он просто констатировал факты. Как бухгалтер, подводящий печальные итоги года.

И в этой чудовищной, тотальной коммерциализации всего сущего, этот говорящий, голодный хомяк, жаждущий бескорыстных чудес, оказался самым адекватным и понятным существом.

Впереди, в конце тупика, затянутого сизой, неестественной дымкой, я разглядела ряд тёмных, уродливых выступов в стене. Ниши. Наша, под номером 13, была самой дальней и самой тёмной.

Я сделала шаг вперёд, но Хома вдруг напрягся на моём плече, и его мысленный голос прозвучал резко и тревожно:

— Стой.

Я замерла. Из тени рядом с нишей 12 отделилась фигура. Невысокая, плотная, с насторожённо поднятой головой. Пара жёлтых, светящихся в полумраке глаз уставилась прямо на нас. На меня. И на хомяка у меня на плече.

Это был не гоблин. И не эльф. Что-то другое.

— Эй, новенькая, — проскрежетал низкий, хриплый голос, принадлежавший, судя по всему, этой тени. — С ручным зверьком? Интересно… У тебя на него, случаем, лицензия на мелкую магическую фауну есть?

Ледяная струя пробежала по спине. Фэриан дал нам визу. Но о лицензии на Хому… не упомянул. Ни слова.

Хома тихо прошипел у меня в голове, и в этом шипении было всего одно слово, полное древней, усталой ярости:

— Вот. Начинается.

Тень оказалась кобольдом. Его кожа напоминала потрескавшуюся глиняную кружку, а огромные уши нервно подрагивали, словно ловя на частоте нашего страха звук прибыли. Жёлтые глаза упёрлись не в меня — в Хому. В них был холодный, практический интерес, как у оценщика лома, рассматривающего необычную, но вероятно, бесполезную деталь.

— Лицензия на фауну? — скрипел он, вытягивая морщинистую шею.

Я полезла в карман. Пальцы наткнулись на что-то липкое — след от какой-то светящейся слизи со свалки. С отвращением вытащила визу Фэриана.

— Временный статус. «Омега-Икс».

Кобольд взял карту не рукой — из его рукава выскользнуло нечто вроде хитинового щупальца, липкого и холодного. Он сунул карту в то, что я с ужасом приняла за рот. Раздался звук сканера. Карту выплюнули обратно в мою ладонь, теперь она была мокрой и пахла старой рыбой.

— М-да. Виза есть, — процедил он. — А на зверька? «Омега-Икс» — это про тебя и твою одёжку. Пушистое — это уже подкатегория «Малые магоносители». Штраф — пятьсот. Или животное изымается для определения энергоемкости.

У меня в животе всё сжалось в ледяной ком. Хома на плече не шелохнулся, но я почувствовала, как его крохотные коготки впились мне в кожу так, что стало больно.

— Он не магоноситель, — голос мой прозвучал тоньше, чем хотелось. — Он… для психологической разгрузки. По регламенту межвидовой адаптации, пункт… — Я замолчала, поняв, что выдумываю на пустом месте. Воздух здесь был густым и тяжёлым, пах пылью и озоном от чьих-то дешёвых чар.

Кобольд смотрел на меня так, будто наблюдал, как ожившая кукла пытается цитировать уголовный кодекс.

— Брешешь, — беззлобно констатировал он. — Но раз виза от Фэриана… Значит, ты ему пока нужна. Живи. — Он мотнул головой в сторону чёрного провала ниши 13. — Твоя нора. Аренда — двадцать крон. Вода — пять. Тишина после десятого звонка — десять крон. Оплата вперёд.

В кармане звенящая пустота. Только камень, липкая карта и брелок.

— Денег нет, — сказала я, и это прозвучало как приговор самому себе.

Жёлтые глаза сузились. Он что-то быстро соображал, щёлкал языком, будто складывая в уме столбики из моего безденежья и возможных хлопот с эльфом-следователем.

— Тогда катись. В стоки. Там бесплатно. И ароматно.

Он уже разворачивался, чтобы уползти в свою нору, как у меня в голове, поверх шума в ушах, возник голос Хомы. Не просто усталый, а какой-то… плоский. Как будто он экономил каждую мысленную калорию.

Спроси, принимает ли он альтернативные активы. Нематериальные.

— Подождите! — крикнула я ему в спину, и от собственного голоса вздрогнула. — А… вы бартер принимаете? Не вещами. Знаниями, например?

Он обернулся. Во взгляде вспыхнул быстрый, как щелчок зажигалки, огонёк.

— Знания? Ты карты сокровищ знаешь? Рецепт эликсира бессмертия?

— Нет, — призналась я, чувствуя, как жар поднимается к щекам. — Я… я знаю, как мероприятие организовать. Праздник.

Он фыркнул — звук, похожий на лопнувший пузырь.

— Праздники нам сверху спускают. По графику. Следующий — «День Повышения Магической Грамотности». Всё по смете. Неинтересно.

Занавеска из грязной шкуры захлопнулась за ним. Мы остались одни в тупике. Ветер гулял между стенами, и казалось, он выл не просто так, а вытягивал из меня последние остатки тепла. Я прислонилась лбом к холодному камню. Всё. Просто пустота и холод. Где-то там, наверху, сиял неоновый ад Арканум-Града, а здесь, в его подбрюшье, пахло тленом и отчаянием. И я была его частью.

— В сказках, — мысленно произнёс Хома, и его «голос» был похож на скрип несмазанной двери, — в такие моменты появляется добрая фея.

— А в жизни появляется кобольд и предлагает ночевать в канализации, — огрызнулась я, но без злости. Какая-то апатия растекалась по конечностям.

— Канализация, — задумчиво повторил он. — Там может быть сыро. И… энергетически нестабильно. Твоя биомасса может простудиться. Моя — получить неконтролируемый всплеск от соседства с эмоциональными стоками. Рискованно.

— То есть?

— То есть ищи крышу. Любым способом.

Мы поплелись назад. Я не искала вывеску — я просто шла, уворачиваясь от струек какого-то едкого дыма, выбивавшегося из решётки в стене. В глазах плавали зелёные круги от усталости. И тут я увидела дверь. Не увидела — наткнулась на неё плечом. Дерево, обитое железом, потертым до блеска в одном месте, будто об него долго терлись спиной. Над ней висела дощечка. Кто-то выжег на ней буквы, и сделал это криво, будто писал левой рукой в полной темноте: «Ночлег. Без вопросов».

Без вопросов. Это звучало как музыка.

Я толкнула дверь. Она поддалась с таким скрипом, что, казалось, разбудит весь квартал.

Внутри было тесно, темно и… тихо. Не благородной тишиной, а глухой, как в забитом вагоне. Воздух пах не просто дымом и пивом — пахло пылью на давно не стиранных портьерах, кислым хлебом и чем-то ещё, пряным и горьким, что щекотало ноздри. Мои глаза привыкали к полумраку, и я разглядела за стойкой гнома.

Он был не похож на гномов из книжек. Никакой роскошной бороды, никаких сверкающих глаз под мохнатыми бровями. Он был гладко выбрит, и лицо его напоминало старый, измятый пергамент, на котором жизнь что-то писала, а потом в ярости зачеркивала. Он не делал ничего. Просто сидел, уставившись в стену перед собой, и в руках его лежали не монеты, а какие-то однородные металлические пластинки. Он перебирал их пальцами — не считал, а просто водил по гладкой поверхности, будто это были чётки, от которых уже не было спасения.

— Есть комната? — спросила я, и мой голос прозвучал громко и неуместно, как хлопок в библиотеке.

Он медленно, с трудом, словно его шея заржавела, повернул голову. Взгляд скользнул по мне, по хомяку, вернулся к моему лицу. В его глазах не было ни интереса, ни раздражения. Было ничего. Такая пустота, что мне стало не по себе, а потом я начала беситься. Чёрт возьми, да я сама на дне! Мне не до ваших вековых скорбей!

— Сто крон. Ночь. Залог — двести, — сказал он голосом, который звучал так, будто годами не использовался по назначению. — Оплата вперед. Правила на стене.

Я посмотрела на стену. Там висел пожелтевший лист, испещренный микроскопическим почерком. Я разобрала только «…ответственность за нарушение магического баланса…» и «…утилизация отходов жизнедеятельности за счёт постояльца…». У меня заныло в висках.

— У меня нет крон, — сказала я уже в который раз за этот вечер, и это начало звучать как моя личная, дурацкая мантра.

— Тогда нет комнаты, — он стал поворачиваться назад, к своей стене, к своим пластинкам. Разговор окончен.

Но я не ушла. Я стояла и смотрела на него. На согнутую, будто под невидимым грузом, спину. На руки, которые бесцельно гладили металл. Он был похож на автомат, который когда-то выдавал счастье, а теперь только тикал в пустоту, потому что его забыли выключить. И эта пустота была заразной. Я чувствовала, как она подбирается и ко мне, холодными щупальцами.

— Он выгорел, — мысленно сказал Хома, и в его «голосе» не было даже привычной иронии. Полный эмоциональный нуль. Как глубокая шахта, из которой вывезли всю руду и бросили.

И тут меня дёрнуло. Не озарение. Скорее, отчаяние, принявшее форму безумной идеи. Рот открылся раньше, чем мозг успел её обдумать.

— А если я предложу другой залог? — выпалила я.

Он даже не повернулся.

— Только кроны. Или ликвидные артефакты с печатью гильдии.

— Не артефакт. Нечто… что не имеет цены. Поэтому и ценно.

Он замолчал. Затем очень медленно, с глухим скрипом позвонков, развернулся ко мне. Его взгляд был тяжёл, как гиря.
— Например? — в этом слове прозвучало не любопытство, а вызов. «Удиви меня».

Я глотнула. Посмотрела на Хому. Он сидел, свернувшись, и смотрел на гнома своими чёрными, не отражающими свет бусинками. И едва заметно кивнул.

— Например… тридцать секунд чистого, детского смеха, — прошептала я. — Не из бутылки. Не по рецепту. Настоящего. В обмен на ночь. Без залога.

Воцарилась тишина. Только где-то капала вода, отсчитывая секунды моего позора. Гном смотрел на меня. Его каменное лицо не дрогнуло. Но в глубине глаз, в этих двух колодцах беспросветной тьмы, что-то шевельнулось. Не надежда. Голод. Древний, первобытный, как жажда в пустыне.

— Ты… с цепи сорвалась? — хрипло спросил он. Но не чтобы оскорбить. А чтобы убедиться. Что это не галлюцинация.

— Нет. — Я сделала шаг к стойке, мой сапог с противным чмоком отлип от липкого пола. — У меня правда ничего нет. Но я чувствую… вам это нужно. Сильнее, чем мне — крыша.

Он молчал. Его пальцы сжали металлическую пластину так, что костяшки побелели. Он боролся. Не с доверием — с самим понятием такого обмена. Это ломало все его алгоритмы.

— И как… — он кашлянул, будто слово застряло комком в горле. — Как ты это сделаешь?

Я не знала. Честно. Я посмотрела на Хому. Он уже сидел, собравшись, его крошечные бока ходили ходуном. Я закрыла глаза. Не просто вспоминала. Я пыталась нырнуть туда. В тот день, в лес, мне пять лет. Не просто картинку: жёлтые листья. А ощущение: холодный, колкий воздух, ворвавшийся в лёгкие, запах прелой листвы и грибов, солнце, пробивающееся сквозь ветки пятнами на руке, и этот смех — не от шутки, а от бега, от скорости, от того, что мир огромен, а ты в нём — быстрая, маленькая, счастливая точка.

Я не знала, что делаю. Просто отдавала это. Всё, что осталось.

Хома чихнул.

Это был не «пфф». Это был звук, похожий на то, как лопается мыльный пузырь, полный света. Тёплый, пушистый комок невидимой энергии вырвался от него и поплыл через стойку.

Гном ахнул. Буквально. Его тело дёрнулось, будто от удара током. Он откинулся на спинку стула, и стул жалобно заскрипел. Глаза округлились, в них отразился немой ужас. А потом… Потом его губы задрожали. Из груди вырвался странный звук — не смех, а скорее стон, хриплый и надломленный. Потом ещё. И ещё. А потом его накрыло.

Он захохотал.

Это не был весёлый смех. Это был смех-прорыв. Смех-катарсис. Он смеялся, давясь, фыркая, и слёзы текли у него по щекам не тонкими струйками, а целыми потоками, оставляя блестящие дорожки на пыльной коже. Он смеялся, хватая ртом воздух, и в этом смехе было всё: и боль, и облегчение, и дикий, животный восторг от того, что внутри ещё что-то может так болеть и так радоваться.

Это длилось не тридцать секунд. Это длилось целую вечность. Или одно мгновение. Время споткнулось и упало.

Потом смех стих, перешёл в прерывистые всхлипы, а затем и в тишину. Громкую, звенящую. Гном сидел, опустив голову в ладони, и могучие плечи его всё ещё вздрагивали.

Я стояла, не дыша. На мне не было сухой нитки — от страха, от холода, от этого чудовищного, интимного зрелища. Я чувствовала странную пустоту в груди, будто отдала ему не воспоминание, а кусок собственного лёгкого.

Он поднял голову. Лицо было опустошённым, мокрым, красным. Как после бури. Он не смотрел на меня. Просто протянул руку, нащупал под стойкой огромный железный ключ и швырнул его на дерево между нами. Звякнуло громко.

— Вторая дверь. Налево, — прохрипел он. Голос был совершенно другим — севшим, живым. — Утром… будет похлёбка. Простая. Без… доплат.

— Спасибо, — выдохнула я, беря ключ. Он был ледяным и невероятно тяжёлым.

— Не… — он мотнул головой, отвернулся, снова уставившись в свою стену. Но теперь он не был похож на автомат. Он был похож на человека, который только что проснулся после долгого сна и не понимает, где находится. — Просто уйди. Пока я не начал думать, как это посчитать в кронах.

Мы пошли по тёмному коридору. Пахло сыростью и мышами. Я шаталась.

— Ты… в порядке? — мысленно спросил Хома. Его голос звучал приглушённо, но в нём была какая-то новая, дрожащая нота.

— Не знаю. А ты? Тебе… хватило?

Он помолчал.

— Это было… интенсивно. Как будто я съел не порцию, а целый пир. Очень… яркий пир. Спасибо.

Мы вошли в комнату. Койка, табурет, луна в крошечное зарешеченное окно. Дворец, по сравнению с нишей 13.

Я рухнула на жёсткий матрас, не раздеваясь. Хома устроился в ногах, свернувшись калачиком. Тело горело, а внутри была ледяная, звенящая пустота.

Внизу, в зале, гном не считал пластинки. Он сидел, положив голову на стойку, и смотрел в темноту. И по его щеке, смешиваясь с остатками старых слёз, медленно ползла новая. Он не улыбался. На его лице было выражение человека, который вдруг вспомнил, что у него когда-то было лицо. И это было страшнее и прекраснее любой улыбки.

А за пределами дома, в сизой мгле Туманов, несколько пар глаз, уловивших странную, немеркантильную вибрацию в магическом эфире, повернулись в сторону гостевого дома. Что-то несанкционированное произошло. А за всё несанкционированное здесь рано или поздно приходилось платить.

Я проснулась оттого, что зашевелились волосы на затылке. Не от сквозняка — от пристального взгляда. Открыла один глаз. На подушке в сантиметре от моего носа сидел Хома и смотрел на меня. Его черные глаза-бусинки в предрассветном сумраке казались огромными и бездонными.

«Ты храпела», — прозвучало у меня в голове сухое сообщение.

— Не храпела, — прохрипела я, отворачиваясь и натягивая на голову одеяло, от которого пахло пылью и чужими снами. Все тело ныло, будто меня протащили через бетономешалку, а в груди по-прежнему была та самая звенящая пустота. «Уступка. Часть души в обмен на кров».

«Храпела. Как уставший тролль. Очень нерентабельно с точки зрения энергозатрат».

Я села на кровати. В горле першило. Вчерашний день встал перед глазами калейдоскопом ужаса и абсурда: свалка, эльф-следователь, гном… Гном, который плакал. Мне вдруг стало неловко, как будто я подсмотрела что-то интимное и теперь не знала, как смотреть ему в глаза.

Спускаться вниз пришлось, скрипя каждой ступенькой, как преступник на эшафот.

Запах в общей зале сменился. Теперь пахло не пылью и тоской, а чем-то дымным, зернистым и… съедобным. На краю стойки стояли две глиняные миски. В одной — серая, густая похлебка с плавающими кусочками непонятных кореньев. В другой — вода. Рядом лежали две черствые лепешки, больше похожие на строительную плитку.

Гнома за стойкой не было.

Мы с Хомой переглянулись. Я пододвинула миску, взяла деревянную ложку — грубо обтесанную, но чистую. Первая ложка обожгла язык и не имела никакого вкуса, кроме соли и дыма. Вторая оказалась такой же. Но это была еда. Горячая. Настоящая. Я ела, стараясь не причмокивать, чувствуя, как тепло растекается по промерзшему за ночь телу.

Хома пристроился рядом, аккуратно грызя свою лепешку, отламывая крошечные кусочки. Он делал это с сосредоточенным видом, будто выполнял важный ритуал.

Из-за занавески в глубине комнаты послышались шаги. Тяжелые, грузные. Гном вышел, держа в руках грязную кружку. Он не посмотрел на нас. Прошел к бочке с водой, сполоснул кружку, поставил на полку. Его движения были медленными, но уже не такими механическими. Будто шестеренки в нем, наконец, смазали. Он повернулся, и его взгляд скользнул по моей почти пустой миске.

— Добавить? — спросил он хрипло. Никаких «доброго утра». Просто «добавить».

— Нет. Спасибо. Этого… достаточно.

Он кивнул и стал вытирать стойку тряпкой. Вытирал долго и тщательно, будто стирая невидимые пятна. Тишина висела в воздухе, густая и неловкая. Я чувствовала, что должна что-то сказать. За вчерашнее. Но слова застревали в горле комом.

— Очень… хорошая похлебка, — выдавила я наконец, чувствуя себя полной идиоткой.

Он остановился, не поднимая головы.

— Похлебка как похлебка, — пробурчал он. Потом, после паузы, добавил: — Картошка своя, с огорода. Там, за городом. Клочок.

Он сказал это так, будто признался в преступлении. В том, что у него есть что-то свое. Некоммерческое. Не для продажи.

— Ого, — сказала я, не зная, что еще сказать. — Здорово.

Наступила еще одна пауза. Я допила воду. Пора было уходить, идти… куда? Искать работу? Выполнять условия визы? Страх, холодный и знакомый, снова начал подползать к горлу.

Гном вдруг швырнул тряпку в ведро.

— Вчера… — начал он и замолчал, уставившись куда-то за мою спину. Его скулы напряглись. — Это что было?

Я облизнула пересохшие губы.

— Я… честно, не знаю. Это он. — Я кивнула на Хому. — А я… просто вспомнила. Очень сильно.

Гном перевел взгляд на хомяка. Тот перестал грызть лепешку и уставился на гнома в ответ, не мигая.

— Мерзкая тварь, — неожиданно, но беззлобно произнес гном. — Выворачивает наизнанку.

— Да, — согласилась я. — Но… помогает выжить.

Гном тяжело вздохнул, прошелся ладонью по лицу, словно пытаясь стереть остатки вчерашних эмоций.

— Чем платить за комнату собираешься? Опять… этим? — в его голосе прозвучал не страх, а какое-то сложное, почти профессиональное любопытство. Как будто он оценивал новый, странный товар.

— Нет, — быстро сказала я. Потому что чувствовала — второй раз так не получится. Это должно быть одноразово. Как шоковая терапия. — Мне нужно… найти работу. Заработать кронов.

Гном фыркнул — короткий, резкий звук.

— Работу? Ты кто? Что умеешь?

— Я… — я замялась. — Я организовывала мероприятия. Праздники.

Он смотрел на меня, и в его глазах я прочла то же самое, что вчера у кобольда: «Неинтересно». Гильдии, планы, сметы. Его взгляд упал на мой костюм, на кокошник, валявшийся рядом на табуретке. На хомяка.

— Ты тут чужак. С меткой «Омега». Никто тебя на работу не возьмет. Разве что в стоки чистить. Или в шахты. Если повезет не умереть в первую смену.

От его слов стало холодно. Я сжала края глиняной миски так, что пальцы побелели.

— Тогда что делать? — спросила я, и это был не риторический вопрос, а крик отчаяния.

Гном пожал плечами, разводя руками: «Твои проблемы».
Я уставилась в пустую миску. На дне остался жирный след. Простое. Грубое. Но настоящее. В голове, медленно, как щепка в водовороте, начало крутиться вчерашнее.

«Они покупают радугу. Они покупают эмоции в пробирках. Они продают вид на фонтан слез фей».

А мы вчера продали… нет, обменяли…

«Здесь все продают сложное», — подумала я вдруг. Голос мысли был странно четким. — «Заклинания, лицензии, ауры, гарантии. Все упаковано, расписано, имеет цену и сертификат».

Я подняла голову и посмотрела на Хому. Он перестал есть и смотрел на меня, будто угадывая ход моих мыслей.

— А что, если… продавать простое? — сказала я вслух, медленно, пробуя фразу на вкус. — То, что нельзя упаковать. Нельзя сертифицировать.

Гном перестал вытирать стойку.

— Например? — в его вопросе снова прозвучал вызов.

Я оглянулась в поисках вдохновения. Взгляд упал на грязную, мятую салфетку из грубой бумаги, валявшуюся на соседнем столе. Я потянулась, взяла ее. Она была жирной на ощупь.

— Например… — я сказала и, не отдавая себе отчета, провела пальцем по салфетке. Оставила жирную полосу. — Не за деньги. За… за что-нибудь нужное. Прямо сейчас. За миску похлебки. За совет. За ночлег. За… кусок старой веревки, если она нам пригодится.

В зале стало тихо. Даже Хома перестал двигаться.

«Это бред, — прозвучал у меня в голове его голос, но без обычной едкой энергии. Просто констатация. - Полный, беспросветный бред. В мире, где все имеет цену, предлагать бартер чувствами и воспоминаниями. Это как пытаться торговать воздухом на дне океана.»

— Бред, — вслух, эхом, повторил гном. Он покачал головой, но в его глазах мелькнуло что-то. Не интерес даже. Скорее, болезненное узнавание. Как будто я говорила на забытом языке его детства. — Тебя сожрут. Гильдии, сборщики, инспекторы. Ты — несанкционированная активность. Тебя утилизируют.

— Но вчера сработало, — тихо настаивала я, сжимая салфетку в кулаке. — Сработало с тобой. Значит, спрос есть. Пусть глухой, пусть запретный. Но он есть.

Я посмотрела на Хому. Он сидел, сгорбившись, и от него, мне показалось, исходил очень слабый, теплый свет. Не свечение, а просто… ощущение тепла, как от старинной печки, в которой еще тлеют угольки.

— Ты же можешь? — спросила я его мысленно. — Не каждый день. Не по заказу. Но… когда это правда нужно. И когда я… когда мы сможем найти того, кому это нужно по-настоящему.

Хома долго молчал. Потом медленно, будто каждое слово давалось ему с огромным трудом, ответил:
«Я могу делиться. Тем, что есть. Тем, что ты даешь. Но это… не производство. Это дарение. А в мире, где нет даров, только сделки, дар — это либо глупость, либо оружие. Ты хочешь орудовать глупостью?»

— Да, — сказала я вслух, и сама удивилась своей твердости. — Если это единственное, что у нас есть. Назовем это… консультацией. Частной. По вопросам… эмоционального восстановления. Накопления нематериальных активов. — Я выдумывала названия на ходу, пытаясь облечь безумие в бюрократические одежды.

Гном хмыкнул. Звук был похож на падение мешка с картошкой.

— Консультация, — повторил он с непередаваемой издевкой. — А офис где? Рекламу какую дашь? «Приходите, вас заставят плакать от счастья, оплата — картошкой»?

Я посмотрела на смятую салфетку в своей руке. Потом на пустую миску. Потом на Хому, который теперь светился чуть заметнее, будто сама эта безумная идея подкармливала его лучше лепешки.

— Офис… — сказала я. — Пока что — здесь. За этим столом. А рекламу… — я горько усмехнулась, — рекламу сделают сами клиенты. Если они вообще будут.

Я разгладила салфетку на столе. Она была вся в пятнах и жирных полосах. Я обмакнула палец в остатки похлебки на дне миски. Он дрожал. Я провела по бумаге несколько кривых, нелепых линий.

— Вот, — прошептала я. — Бизнес-план.

На салфетке было изображено нечто, отдаленно напоминающее солнце с лучами. Или ежа. В центре — клякса. Хома. От него шли кривые линии к другим кляксам: одна с рожками (гном), другая просто кружок (неизвестный клиент). Подпись: «Даем свет. Берем то, что нужно для жизни».

Это было жалко. Смешно. И абсолютно искренне.

Гном смотрел на эту «схему». Его лицо не выражало ничего. Потом он медленно потянулся под стойку, достал оттуда маленькую, затертую до дыр книжку учета. Открыл на чистой странице. Вырвал из моих пальцев салфетку. Приложил ее к странице, будто это был важный документ. Закрыл книгу. Сунул обратно.

— Комната твоя, — сказал он грубо. — Еще на три дня. За… за консультацию. — Он избегал моего взгляда. — А потом — или кроны, или вон. И чтобы никакого шума. Никаких странных типов сюда не таскать. Поняла?

Я кивнула, не в силах вымолвить слова. От неожиданности и слабой, первой искры надежды в горле встал ком.

— Поняла. Спасибо.

Он махнул рукой, будто отгоняя назойливую муху, и скрылся за своей занавеской.

Я сидела, глядя на пустую миску, на салфетку, теперь хранившуюся в книге учета, на Хому, который, кажется, даже распушил шерстку.

«Ну что ж, — прозвучал в голове его усталый, но уже с легкой, едва уловимой искоркой мыслительный голос. «Снежана и Хома, консультанты по нематериальным активам». Звучит как приговор. Но, черт возьми, по крайней мере, не скучно. Дай мне доесть эту лепешку. Похоже, сегодня нам понадобятся силы.»

Три дня в комнате над трактиром пролетели как один длинный, нервный и пахнущий луковой похлёбкой день. Мы с Хомой занимались тем, что я называла «разработкой концепции», а он мысленно хрипел — «продумыванием способов самоубийства с максимальным дискомфортом».

Наша «консультация» существовала пока только на той самой салфетке, припрятанной гномом, да в моей голове, где она с каждым часом обрастала всё новыми и пугающими подробностями. Главный вопрос был простым и неразрешимым: где? Где принимать клиентов, которые, возможно, никогда не появятся?

Трактир не подходил. Гном, которого я к концу второго дня осмелилась называть Грумом (он не поправил), дал понять, что «клиентура» его заведению ни к чему.

«Мне нужны пьяницы, которые платят, а не плаксы, которые бартерят», — проскрипел он, вытирая ту же кружку в сотый раз.

Значит, нужно своё место. Пусть крошечное. Пусть на дне. Но своё.

Я отправилась на разведку в ближайшие переулки Туманов. Хома сидел у меня в капюшоне, надетом поверх костюма Снегурочки — отчасти для тепла, отчасти для маскировки. Костюм я уже не ненавидела. Он стал моей униформой, моей бронёй. Правда, дырявой и смешной.

Туманы оправдывали название. Воздух здесь был не просто влажным — он был сизым, плотным, как вата, пропитанная кислотой и тухлыми надеждами. Здания кренились друг к другу, будто сплетничая, а между ними зияли чёрные провалы дворов-колодцев. Здесь не было светящихся реклам. Здесь были выцарапанные на стенах руны и символы, которые, как объяснил Хома, означали примерно: «Не лезь», «Занято» и «Убью за пайку».

Именно в одном таком дворе-колодце я увидела дверь. Вернее, то, что от неё осталось. Дерево сгнило и провалилось внутрь, оставив тёмный прямоугольник, обрамлённый рыжими подтёками ржавчины от когда-то висевшей вывески. Оттуда пахло… ничем. Не плесенью, не мочой, не магией. Пустотой. Как из открытого холодильника, который долго был выключен.

Я протиснулась внутрь, ломая ногтями хрупкую гниль.

Это был не просто подвал. Это была каменная кладовая размером с лифт для трёх человек. Если они очень дружны. Сводчатый потолок был опалён снизу чёрными подпалинами, а вдоль стен тянулись пустые, пыльные полки, встроенные прямо в камень. В углу валялась груда разбитых стеклянных пузырьков, слегка фосфоресцирующих блёклым зелёным светом. Бывший склад зелий. Теперь — склад для отчаяния.

— Вот, — прошептала я, и эхо вернуло мне моё же слово, жалкое и глухое. — Офис.

Хома вылез из капюшона, сел на полку и осмотрелся. Его усы шевельнулись.

«Прекрасно. Уютно. Особенно радует перспектива задохнуться здесь, если дверь завалит. Или быть погребёнными заживо под обвалом оптимизма.»

— У нас нет выбора, — сказала я ему и самой себе, сгребая стекляшки ногой в кучу. Они звякали, как кости. — Это бесплатно. И это не чьё.

Следующие два дня мы потратили на расчистку. Вернее, я расчищала, а Хома сидел на самой верхней полке, как начальник цеха, и комментировал.

«Ты поднимаешь пыль, которой, возможно, сто лет. В ней могут быть споры магической стригущей лишайницы. Ты умрёшь лысой. И чешуйчатой.»

Но к вечеру второго дня в кладовке можно было стоять, не утыкаясь лбом в паутину. Я даже нашла в углу относительно целую деревянную табуретку с тремя ножками и полуистлевшую метлу. Наш капитал рос.

Именно в этот момент, когда я сидела на этой табуретке, пытаясь понять, как приладить к двери хоть какую-то заслонку, в проёме возникла знакомая коренастая фигура.

Грум стоял, заложив руки за пояс, и смотрел на наше «помещение». Его лицо, как всегда, было каменным, но в глазах я прочла что-то вроде профессионального презрения кровельщика, увидевшего дырявую крышу.

— Нашла, — констатировал он.

— Нашла, — кивнула я, стараясь звучать гордо, а не сломлено.

Он шагнул внутрь, едва уместившись. Обвёл взглядом полки, потолок, меня на табуретке, Хому на полке.

— Будете тут клиентов принимать? — в его голосе прозвучало неподдельное любопытство, как у хирурга, интересующегося, собирается ли пациент оперировать себя кухонным ножом.

— Да. Если они найдут дверь.

— Найдут, — мрачно пообещал Грум. — В Туманах всё, что дышит, быстро становится известно. Вопрос — кто найдёт первым. Клиент или… те, кому твоя самодеятельность не понравится.

У меня похолодело внутри. Я об этом не думала. Вернее, думала, но отгоняла страх, как назойливую муху.

— Что ты предлагаешь?

— Тебе нужна защита, — отрезал он. — Не магическая — толку от неё в этом квартале, как от сита в подлодке. Физическая. Устрашающая.

Я посмотрела на свои руки. На костюм Снегурочки. На хомяка.

— У меня нет денег на охрану, Грум.

— Кто-то говорил о бартере? — он хмыкнул. — У меня есть… старый должник. Не деньгами. Оборотень. Носил у меня когда-то бочки. Хороший носильщик. Потом полез в драку, пол-трактира перевернул. Долг отрабатывал, мылом пол мыл. Честный малый. Своеобразный.

Моё воображение немедленно нарисовало огромного, волосатого монстра с клыками, сосущего лапу и тоскующего по бочкам.

— И он… согласится?

— Заинтересуется, — поправил меня Грум. — Ты для него… пахнешь интересно.

Это прозвучало крайне тревожно.

Через час он вернулся. Не один. За ним, заполняя собой весь проём двери, стоял Он.

Я ожидала лохматого зверя в лохмотьях. Передо мной был… мужчина. Высокий, очень широкий в плечах, в поношенной, но крепкой кожаной куртке. Волосы тёмные, длинные, собранные у затылка. Черты лица — резкие, скуластые, нос с горбинкой. И глаза. Жёлто-зелёные, как у лесного кота. Он не рычал. Не скалился. Он просто стоял и дышал, и от этого дыхания, ровного и глубокого, казалось, содрогался воздух в нашей конуре.

Грум махнул рукой в мою сторону.

— Вольф, это она. Та самая. Со зверьком.

Вольф. Имя обрело плоть и немую, давящую мощь.

Он медленно вошёл внутрь, пригнув голову, чтобы не стукнуться об потолок. В крошечном пространстве стало нечем дышать. Он остановился в двух шагах от меня. Потом наклонился. Близко. Я замерла, чувствуя, как бьётся сердце где-то в горле.

Он… понюхал меня. Буквально. Сделал глубокий вдох у моего плеча, потом у шеи. Его ноздри дрогнули. Жёлтые глаза сузились.

— Хм, — произнёс он. Голос был низким, хрипловатым, но не звериным. Человеческим. Слишком человеческим, учитывая обстоятельства. — Так и есть. Пахнешь… не отсюда. Деревом. Дождём. И чем-то… сломанным. Но не гнилым. Интересно.

Он выпрямился и посмотрел на Хому. Тот не шелохнулся, встречая его взгляд своими чёрными бусинками.

— А этот… пахнет стариной. Глубокой. И голодом. Ещё интереснее.

— Грум говорит, тебе нужна охрана, — продолжил Вольф, снова глядя на меня. В его взгляде не было угрозы. Был холодный, животный расчёт. — От гильдейских шакалов. От уличной мрази. От всего этого, — он мотнул головой, указывая на Туманы за дверью.

— Да, — прошипела я.

— У тебя есть чем платить?

— Нет кронов, — честно сказала я.
— Я и не спрашиваю про кроны, — он усмехнулся, и это было странное выражение на его суровом лице. — Грум сказал, ты платишь… другим. Чай. Горячий. И… разговоры. Нормальные. Не о долгах, не о крови. О чём-нибудь… простом. О том, почему трава зелёная. Или как делают хлеб. Договорились?

Я остолбенела. Я ожидала требования крови, мяса, драгоценностей. А он просил чаю и разговоров. Это было так нелепо, что стало страшнее.

— Договорились, — кивнула я, отступая на шаг от его давящей близости.

— Хорошо, — он потёр ладонь о ладонь, и сухой звук напомнил скрежет наждака. — Тогда я начну. Первое: эту дыру нельзя защищать. Её нужно скрывать. Завтра я принесу дверь. Настоящую. И повешу её. Второе: сюда не ведёт тропа. Нужен знак. Не кричащий. Для своих. Я придумаю. Третье: ты, — он ткнул пальцем в мою грудь, и я отшатнулась, — не ходи одна по тёмным переулкам. Зови. Я буду рядом. Четвёртое: зверёк, — он кивнул Хоме, — если будет чихать на клиентов, как на гнома, мы все быстро окажемся в компакторе. Умеренность. Понял?

Хома медленно кивнул.

— Поняла, — сказала я.

— Отлично, — Вольф развернулся и вышел, не прощаясь, растворившись в сизой мгле двора так же быстро, как появился.

Я выдохнула. Ноги подкосились, и я опустилась на табуретку.

Грум стоял в дверях, и на его лице я впервые увидела нечто, отдалённо напоминающее ухмылку.

— Нравится? Он эксцентричный. Но слово держит. И его запаха боятся даже местные призраки. Чай, говоришь… — он покачал головой. — Ладно. Это твои проблемы. Завтра утром жди. Он придёт с дверью.

И он ушёл, оставив нас в нашей каменной скорлупе.

Я смотрела в тёмный проём, где скоро должна была появиться дверь. Наша первая дверь. Хома спрыгнул с полки ко мне на колени.

«Ну что ж, шеф, — прозвучал в голове его усталый голос. — Персонал набрали. Охранник-оборотень за чай. Консультант-хомяк за тёплые воспоминания. И управляющая в костюме Снегурочки за право не сойти с ума. Сказочный бизнес-инкубатор.»

Я погладила его по спинке. Он был тёплым и чуть дрожал.

— Знаешь, Хома, — прошептала я, глядя на пустой дверной проём, за которым уже сгущались настоящие, несказочные сумерки. — Мне кажется, мы только что подписали договор с самой Тенью. И самое страшное, что эта Тень… захотела с нами говорить о хлебе.