Снегурочка-попаданка не хочет таять

Я всегда знала, что теория — это одно, а практика — совсем другое. Мой красный диплом и стопка сертификатов о прохождении курсов по «Стратегическому управлению» почему-то не производили впечатления на работодателей.

— Александра, — HR-директор с идеально уложенными волосами и хищной улыбкой, захлопнула моё портфолио. — Образование у вас блистательное. Вы знаете всё по учебнику. Все наши кейсы вы решили... теоретически безупречно.

Она сделала паузу, и я почувствовала, как ладони вспотели. Я уже слышала подобный вежливый отказ в пяти других компаниях.

— Но видите ли... в бизнесе нужен... — она долго подыскивала слово, — ...огонь. Напор. То, что мы называем «деловой хваткой».

Я судорожно кивнула. «Деловая хватка» — «наглость и умение идти по головам». То, чему меня почему-то не научили. Я знала, как сделать идеальный анализ, но не знала, как «продать» себя на собеседовании.

Менеджер посмотрела на меня с лёгкой брезгливостью.

— У вас в резюме написано «стрессоустойчивость», Александра. А вы, простите, сидите так, будто вот-вот заплачете. Вам не хватает... жизни. Вы какая-то... замороженная.

«Замороженная». Отличное слово.

— Мы вам перезвоним, — солгала она.

— Спасибо за уделённое время, — я механически улыбнулась.

Я вышла из стеклянных дверей ультрасовременного бизнес-центра на оледенелое крыльцо. Москва встретила меня колючим мартовским ветром и ледяным дождём.

Провал. Очередной провал.

Двадцать пять лет. Блестящее образование. И полный, сокрушительный провал в графе «карьера».

Да что там карьера. У меня и в жизни полный провал.

Даже Светка, моя лучшая (теперь уже бывшая) подруга, сказала мне то же самое, когда уводила Олега. «Саш, ты слишком правильная, — сказала она, глядя на меня с жалостью. — С тобой скучно. Ты всё по полочкам раскладываешь». Олег тогда молча кивнул и погрузил чемодан в такси. Они укатили в Сочи. Вместе.

Получается, обе они были правы: и Света, и менеджер компании. Я — «замороженная». Правильная. Скучная. Другими словами: душная и тошная. Теоретик, который боится практики.

Я так глубоко погрузилась в эту горькую мысль, что не заметила наледи на гранитных ступенях. Я вообще редко смотрела под ноги, предпочитая витать в мире бизнес-стратегий и планирования.

Дорогие сапоги, купленные на последнюю зарплату с подработки специально для собеседований, предательски поехали в стороны. Мир накренился. Я взмахнула руками, пытаясь ухватить воздух. Дорогой кожаный портфель полетел в сугроб.

И я с отвратительным стуком ударилась затылком о край ступеньки.

«Неужели это всё? — мелькнула последняя, до смешного нелепая мысль. — Снова провал...»

А потом всё погасло.

Я открыла глаза от запаха. Пахло дымом, сушёной травой и чем-то кислым. Не больница. В больницах пахнет хлоркой и стерильностью.

Потолок был низким, из тёмных, закопчённых брёвен. В углу мерцал огонёк... не лампочки. Огонёк свечи.

Так. Мой бизнес-мозг отчаянно пытался классифицировать происходящее. «Больница — нет. Хоспис — вряд ли. Похищение с целью выкупа?» Смешно. За меня некому платить.

Рядом кто-то всхлипывал. Глухо, надрывно.

— Ох, горюшко-то какое... Доченька...

Я повернула голову. Тело слушалось отвратительно, будто было налито водой и напичкано ватой одновременно.

Рядом со мной на низкой лавке сидела древняя старуха в платке. Её лицо, похожее на печёное яблоко, намокло от слёз. Чуть поодаль сгорбился такой же древний старик с белой бородой до пояса. Он хмуро смотрел в пол.

Кто эти люди?

Бабушки и дедушки у меня давно не было, впрочем, как и родителей уже целый год.

— Кома, — прошептала я. Или попыталась прошептать.

«Кома. Галлюцинация, — мозг цеплялся за логику. — Я ударилась головой. Это просто сон. Мозг, переживший травму, генерирует защитный механизм. Я как будто в книге или в кино. Как мило. Я, наверное, в реанимации, а это — моя проекция».

Я потянулась за телефоном. Его, разумеется, не было. Мысли панически заметались.

— Доченька, очнулась! — взвизгнула старуха. — Дед! Гляди, она глазки-то открыла!

Старик подошёл ближе.

— Не плачь, Марья, — пробасил он. — Говорил же, отойдёт.

Они оба смотрели на меня с такой смесью любви и отчаяния, что мне стало не по себе.

«Доченька? — Мой аналитический ум лихорадочно заработал.

Хорошо, Саша. Это бред. Незажившая травма из-за потери родителей. Кажется, я слышала о таком. Просто лежи и жди врачей.

Я попыталась сесть. И вот тут всё стало по-настоящему странно.

Тело... оно казалось совершенно чужим. Вялым. И ледяным. Не просто прохладным. Я чувствовала себя так, словно меня только что вынули из морозилки.

— Лежи, милая, лежи, — старуха попыталась укрыть меня тулупом.

Я с трудом подняла руку, чтобы отстраниться, и застыла.

Посмотрела на пальцы... Потом ещё раз посмотрела… И ещё…

Это — не моя рука. Мои руки — это руки офисного работника. Бледные, с вечно обкусанными от нервов ногтями и следом от ручки на среднем пальце.

А эта рука была... белоснежная. Как спрессованный, чистейший снег, и сияла в тусклом свете лампы. Но самое страшное — даже не это.

Она казалась полупрозрачной.

Я проморгалась и присмотрелась, не веря своим глазам. Пальцы — тонкие, изящные, и сквозь них... сквозь них я могла различить пламя свечи и морщины на лицах стариков.

Старуха тем временем взяла мою руку в свои тёплые, сухие ладони.

— Холодная-то какая... И таешь, доченька наша... совсем таешь...

Я смотрела на свои полупрозрачные, тающие пальцы, на плачущую старуху и хмурого старика, и понимала две вещи.

Первое. Это не кома.

Второе. Мой красный диплом и ворох сертификатов здесь точно не помогут.

Итак, я отчаянно пыталась заглушить воющую сиреной панику. Явная галлюцинация на фоне сильного удара головой. Сейчас я должна проснуться.

Я зажмурилась так сильно, как только могла.

«Просыпайся, Саша!» — приказала я себе.

Открыла глаза. Закопчённый потолок. Плачущая старуха. Полупрозрачная рука. Ничего не изменилось.

Ладно. Тест номер два. Боль. Я попыталась ущипнуть себя за... снежную... кожу. Ощущение было странным. Не то чтобы не больно, но... по-другому. Будто я сжала кусок очень плотного, холодного желе. Неприятно, но не так, как щипок по живой, тёплой коже.

Нужно что-то ещё…

Взгляд упал на большую, жарко натопленную печь в углу избы. Если я действительно... то, что они сказали... если я «таю»... то тепло должно быть моим главным врагом.

«Логично, — подумала я. — Проверим гипотезу».

Я медленно, игнорируя стоны старухи, встала и направилась к печи, протягивая свою странную руку.

— Доченька! Нельзя! — взвизгнула баба Марья, пытаясь меня схватить.

— Не тронь! — пробасил дед. — Обожжёшься!

Но я уже была близко. Я не коснулась раскалённых кирпичей. Я просто поднесла руку на расстояние нескольких сантиметров.

И почувствовала. Это — не та приятная, согревающая волна, которую я бы ощутила в своей московской квартире. Это — агония. Ощущение такое, будто руку растворяют кислотой. Я быстро отдёрнула её.

Раздался звук. Тихий, но отчётливый. «Ш-ш-ш». Как будто на горячую сковородку брызнули водой. Я посмотрела на пальцы. Они больше не были просто полупрозрачными. С них... с них капала вода. Мелкие, идеально чистые капли падали на грязный деревянный пол.

Я смотрела на эту лужицу, и в голове билась только одна мысль: я превращаюсь в воду.

Менеджер назвала меня «замороженной». Что ж, ирония судьбы — она оказалась права. Я действительно стала куском льда, а теперь таяла.

Первые сорок восемь часов я провела в состоянии, которое мои профессора в универе назвали бы «информационным вакуумом». Мозг, переживший шок, перешёл в режим энергосбережения, пассивно накапливая данные.

Я больше не пыталась встать или проверить гипотезы. Я просто лежала на холодной лавке в «сенях» — так старики называли этот неотапливаемый коридор между улицей и тёплой избой. Меня переведи сюда сразу после «эксперимента» с печью.

Я слушала.

Узнала, что их зовут дед Иван и баба Марья. Всю жизнь они были бездетны и молились о ребёнке. А ещё, что они «слепили» меня из снега. И я «ожила».

То есть, я Снегурочка…

Вот так сюрприз!

Это объясняло туманные, тёплые образы, которые плавали на периферии сознания: как старики укутывали меня в тулуп, как дед Иван что-то мастерил из дерева, а баба Марья пела тихие песни. Это были не мои воспоминания, но они прочно во мне обосновались — трёхмесячный опыт жизни существа, что было до меня. Или существа, которым я стала.

Иногда старики приносили мне «еду». Миску чистого снега и кружку ледяной воды из колодца. Я ела. Тёплая похлёбка, которую они ели сами и от запаха которой у меня в прошлой жизни потекли бы слюнки, теперь вызывала только глухой дискомфорт и страх.

Я была разумным снеговичком. Сидела в коридоре и послушно смотрела, как медленно, но верно руки теряют чёткость контуров.

Баба Марья часто садилась рядом (на безопасном расстоянии, чтобы её тепло мне не вредило) и причитала. Именно от неё я услышала дату.

— Вот и пятнадцатое марта пришло, весна красная... — всхлипывала она, утирая слёзы краем платка. — Забирает он тебя у нас, доченька...

Пятнадцатое марта. Конец первого квартала. Время сдавать отчётность. А у меня... у меня глобальный личный дедлайн.

Это был худший бизнес-кейс в моей жизни. И я стала в нём «активом», который стремительно обесценивался.

На третье утро я почти поверила, что смогу вечно сидеть в этом холодном полумраке, пассивно наблюдая за распадом своей физической оболочки.

А потом дед Иван пошёл на двор за водой и неплотно прикрыл за собой дверь.

Я куталась в тулуп — не для тепла, а по привычке. Солнце, уже набравшее силу, поднялось достаточно высоко, чтобы его луч пробился через щель в двери.

Яркий, тёплый мартовский луч вдруг ударил в левое плечо.

Ожог — обжигающий импульс. Как будто меня проткнули раскалённым прутом. Моя структура, моя суть, то, из чего я состояла, — всё это начало распадаться под натиском тепла.

Я закричала.