Сны листопада

Я выключила компьютер, засунула в сумку ежедневник и устало и вместе с тем как-то удовлетворенно оглядела пока еще свой кабинет. Пока еще — но совсем ненадолго, потому что уже через десять минут последний рабочий день начальника экономического отдела ТК «Горский» Юстины Борисовны Лукьянчиковой закончится, и этот кабинет станет ей чужим. Но пока это еще была моя территория, и я оглядывала ее, отмечая мелочи так, как делала это всегда.

Тамара так и не доделала расчеты по договору, а ведь просила же ее закончить сегодня. Лена оставила на столе лак для ногтей, радует, что заметила это я, а не, упаси господи, Михаил Владимирович, иначе был бы ор до потолка. Наталья распечатала приказы на поощрение еще с утра, а на подпись так и не отдала. А, да, Чернышев в отпуске, пока согласовывать некому. Ну начала хотя бы с начальника автотранспортной службы; пока Сусанин опомнится, главный инженер как раз и выйдет.

Я подошла к Лениному столу и убрала лак в ящик, к десятку других. Да у нее тут целый склад. Ладно, пусть с этим разбирается новый начальник. Я свое оттрубила, от зари до зари, что называется, я устала, я ухожу.

Я провела пальцами по своему безупречно пустому столу, еще раз огляделась, словно прощаясь — да и на самом деле прощаясь, — и вздохнула.

Пыль, солнце, высушенный кондиционером воздух. Место, где я провела последние три года, пройдя по карьерной лестнице от экономиста до начальника отдела за каких-то шесть месяцев, а все остальное время... Кто былое помянет, тому глаз вон, так что не будем поминать. Пусть со мной уйдет только хорошее.

— Ну, вот и все, — сказала я цветам на окне и портрету Путина над ксероксом. — Прощайте.

Дверь позади меня неожиданно открылась, и воздух из коридора ворвался внутрь. Ударил в меня в спину, заставив поежиться, хоть и было совсем не холодно. Вынудил замереть, когда ноздри почувствовали запах — его запах, хоть я и убеждала себя изо всех сил, что его не запомнила.

Сандал, кедр, что-то еще столь же неуловимо пряное. Как будто какой-то феромон — говорят, их ты ощущаешь не носом, а якобсоновым органом, который остался у нас от животных. Ты даже не успеваешь понять — а тело уже отреагировало и решило за тебя, что этот запах — самое прекрасное, что ты когда-либо чувствовала, а значит, тебе срочно надо оказаться к его источнику как можно ближе.

Мое тело решало так каждый раз, когда чувствовало кедр и сандал — и что-то еще , бывшее такой же неотъемлемой частью образа замдиректора по экономике и финансам Ростислава Евгеньевича Макарова, как и ямочка на его правой щеке. Ему — то бишь моему телу — было все равно, что и я, и Ростислав Евгеньевич — люди несвободные, что у него есть жена и сын, что у меня есть мой заботливый и ревнивый Лукьянчиков, за которого, между прочим, я вышла замуж вроде бы даже и по любви.

Ему было все равно.

Оно упорно намеревалось доказать мне, что у меня и Ростислава Макарова есть много общего, и для того, чтобы это общее наконец-то хорошенько разглядеть, мне нужно всего лишь улечься с Макаровым в постель.

Я уходила с работы не из-за Макарова.

Но я хотела покинуть свой кабинет, не простившись с ним.

Я обернулась, кривя губы в нервной улыбке, так не похожей на ту, что расцветала на моем лице при встречах с ним раньше. Перед внутренним взором мелькнула я сама: черная юбка-карандаш, темно-синяя блузка с рукавами до локтя и белыми манжетами, строгий пучок. Вежливая улыбка очень даже к месту.

Но почему не улыбается в ответ он?

— Юстина Борисовна, не знал, что вы увольняетесь. — Ростислав придержал полуоткрытую дверь рукой, но порога не переступил, так и остановился на границе ничьих и пока еще моих владений.

— Ростислав Евгеньевич, не знала, что вы вышли из отпуска, — сказала я, принимая новые правила игры.

Замдиректора по экономике и финансам, не знающий, что начальник экономического отдела уходит из организации? Это было так же реально, как солнце, всходящее на западе.

— Если вы уже простились, буду рад оказать вам последнюю любезность и сопроводить вас до дома.

И на мгновение мое сердце остановилось.

...Меня в коллективе невзлюбили с первого дня. Я приехала в большой город из глухой деревни, нашла работу в транспортной компании «Горский» совершенно случайно, по объявлению, и сразу стала получать персональную надбавку, почти вдвое превосходящую «персоналки» других экономистов отдела.

Естественно, кто бы такую «взлюбил».

Я, то бишь Юстина Борисовна на тот момент еще Туманова, двадцати семи лет отроду, оказалась на Севере как многие подобные мне наивные дурочки. «Повелась» на вакансию в газете, обещавшую за баснословные деньги работу в какой-то новой организации, отдала последние кровные за билет до Нового Уренгоя... и осталась с носом, потому как, взяв с меня за «формальности и чтобы побыстрее», мой будущий работодатель испарился и с деньгами, и вакансиями вместе. Я сидела в зале ожидания железнодорожного вокзала, утирая слезы и укоряя себя всеми нецензурными словами, которые знала, и от нечего делать листала оставленную кем-то на скамейке газету. Там я на объявление и наткнулась.

«Требуется экономист, опыт работы от 3 лет. Михаил Владимирович». Я, ни на что не надеясь, позвонила. Меня пригласили прийти в тот же день.

Фирма Горского занималась транспортной логистикой и достаточно быстро выросла из крохотной конторки у черта на куличках в едва ли не самую известную в ЯНАО. Начальница отдела была в отпуске, Макарова тоже почему-то в тот день не было, и Михаил Владимирович принял меня сам.

Директор оказался умеренно молод — сорок лет, умеренно красив, но очень, буквально энциклопедически умен, что не могло меня не впечатлить. Он завел меня в большой кабинет, попросил показать документы — умная Юська приехала «на вахту» со всеми своими корочками, — задал пару вопросов о личной жизни и прошлых местах работы. Его все устроило.

— Идите в отдел кадров и пишите заявление. На работу завтра, оклад... — Он назвал цифру, она была небольшой. — Я так понимаю, «полярной» надбавки у вас нет. Если будете хорошо работать, будет персоналка. На первое время дотянем.

Я открыла рот, чтобы поблагодарить его, сказать, что признательна и все такое прочее — и вдруг разрыдалась, как девчонка, не в силах вымолвить и слова. Горскому ничего не стоило выпроводить истеричку, устроившую у него в кабинете потоп, но он почему-то этого не сделал. Завел меня в закуток, где у него стояли электрочайник и маленький диванчик, усадил меня, дал упаковку салфеток и строго наказал:

— Когда перестанете плакать, расскажете.

Он закрыл меня в этом закутке, включил чайник — «заодно и я сделаю перерыв» — и вышел, оставив меня успокаиваться. А когда я все ему рассказала, молча полез в кошелек и протянул мне деньги.

— Я не могу, — сказала я испуганно, глядя на деньги, как на ядовитую змею. — А вдруг я вас обману и не отдам?

Горский засмеялся так искренне, что я испугалась еще больше.

— Юстина Борисовна, вы мне уже нравитесь. Берите. Отдадите со второй зарплаты. Здесь, на севере, людям нужно держаться друг за друга. — Он улыбнулся почти мечтательно. — Я ведь и сам из ваших краев почти. Похвистнево знаете? Самарская область.

— Еще бы не знать, — сказала я живо. — Совсем рядом.

— Считайте, по-соседски помог. — Михаил Владимирович кивнул мне. — Ступайте, Юстина Борисовна, отдел кадров у нас сегодня до трех. И сразу зайдете ко мне, я подпишу.

Естественно, с заявлением мне надлежало зайти в мой будущий родной отдел. Экономистов было трое: модница с длинной косой Лена, сухенькая в годах Тамара и Влада, громкоголосая молодая женщина, которая исполняла обязанности начальника.

— Момэнт, сейчас все устроим, — сказала она, когда я попросила ее согласовать. Махнула рукой в сторону стула, не отвлекаясь от компьютера, на котором что-то бешено печатала. — Пять сек, только вобью одну фигню в прогу, шоб не подзабыть.

Пока Влада «вбивала фигню в прогу», другие женщины разглядывали меня, без сомнения, отмечая и мое лицо без макияжа — его пришлось смыть после потопа, — и дешевую одежду, явно не из бутика, и ногти без лака, правда, аккуратно постриженные и отполированные, но короткие и немодные.

— Вы откуда-то издалека к нам приехали? — спросила доброжелательно Тамара.

— Из-под Бузулука, — сказала я. — Оренбургская область.

— Никогда не слышала этого названия, — сказала она.

— Тамар, ну ты чо, — бухнула Влада, все-таки ставя свою подпись в заявлении. — Бузулукский бор же. Водка такая. Вкусная.

Она подмигнула мне, и все мы рассмеялись. Я подумала тогда, что мы подружимся.

Я подписала заявление у Горского и снова побежала на первый этаж, в отдел кадров, чтобы его отдать. Высокого мужчину, пахнущего сандалом, кедром и чем-то еще , я встретила на площадке между первым и вторым этажом. Сначала я ощутила только запах — смотрела под ноги, ступеньки были выложены плиткой и почему-то казались мне скользкими, — и подняла глаза всего лишь на мгновение, заметив небрежно расстегнутую пуговицу воротника светлой рубашки и мягкую линию подбородка, а потом голос Горского, донесшийся с площадки, заставил нас обоих остановиться и все-таки посмотреть друг на друга.

— Юстина Борисовна, задержитесь. Ростислав Евгеньевич, согласуете заявление, раз уж вы здесь? Я, правда, подписал уже, но, думаю, лучше, чтобы вы тоже завизировали... чтобы не вышло, как в прошлый раз.

Как в прошлый раз?

Но я уже подняла голову. И остолбенела.

У него были светло-серые глаза, такие светлые, что казались почти прозрачными. Прямые густые брови. Мягкие каштановые волосы. Округлые линии лица, которые еще больше смягчала легкая щетина... и ямочка на щеке, которая появилась, когда он мне улыбнулся.

Вежливо. Не по-настоящему. Холодно.

— Макаров Ростислав Евгеньевич — мой заместитель по экономике и финансам, — сообщил Горский, все так же стоя наверху. — Юстина Борисовна Туманова, вновь принятый экономист.

— Здравствуйте, — сказала я.

— Здравствуйте, Юстина Борисовна, — сказал Макаров. — Ну что же, я так думаю, если Михаил Владимирович уже одобрил, мне согласовывать смысла нет. Вас ведь все равно примут.

От его тона я немного оторопела. Макаров забрал у меня лист, приложил его к стене, нимало не смущаясь, и написал в своем поле «Согласовано». Дата, подпись.

— Что же, формальности соблюдены. Всего вам доброго.

Он продолжил свой путь наверх, а я, забрав заявление, поспешила вниз. Ну, как поспешила... Закусила губу, буквально заставляя себя передвигать ноги. Тело странно не слушалось и все уговаривало меня вернуться наверх, догнать Ростислава Макарова и сначала влепиться в него носом, а потом начать снимать с нас обоих одежду.

Я и не знала, что у меня есть якобсонов орган.

Моя предшественница Виктория Степановна Бабкина и Ростислав Макаров просто обожали друг друга. Так обожали, что когда начинали высказывать друг другу это самое обожание, к кабинету замдиректора лучше было не подходить ближе, чем на километр. Виктория Степановна вылетала из макаровских владений красная, с всклокоченными волосами, с раздувающимися ноздрями — и да, вернувшись к себе, она начинала обожать и нас, сначала всех вместе, а потом каждого по отдельности — видимо, чтобы мы не чувствовали себя обделенными.

Логично, что в какой-то момент взаимного обожания у Бабкиной и Макарова стало слишком много. Спустя полгода после моего появления в компании Виктория Степановна решила, что пора и честь знать, и написала заявление на увольнение, предварительно высказав в глаза и Горскому, и Макарову все, что накопилось на душе.

Михаил Владимирович согласился уволить ее этим же днем.

Мы искренне предполагали, что начальницей отдела станет Влада, но в обеденный перерыв директор вызвал к себе в кабинет меня и сообщил, что вместо Бабкиной руководить теперь буду я.

Получите и распишитесь, Юстина Борисовна. Теперь обожать будут вас.

— Но я же... — начала я было растерянно, но Михаил Владимирович кивнул за мою спину, где безмолвной статуей с самого начала нашего разговора стоял Макаров.

— Ваш начальник вам все подскажет.

— Подскажу, конечно, — сказал тот вежливо, когда я обернулась. — Не бойтесь, Юстина Борисовна, в обиду я вас не дам. Все будет хорошо.

В его голосе была такая явная ирония, так что я тут же ощетинилась и сказала, что ничего не боюсь. Господи, да это же моя работа, только чуть больше ответственности. Да и девчонки у меня... Они же такие доброжелательные. Если что, расспрошу Владу, она наверняка все знает.

Виктория Степановна весь последний рабочий день гоняла чаи и не обращала внимания на текущую работу. Начальник ОМТС ( прим. — отдел материально-технического снабжения ) Сашка — для меня тогда еще Александр Данилович — Савушкин зашел к нам раз двадцать с заявками на оплату счета, но Бабкина, улыбаясь акульей улыбочкой, говорила:

— Александр Данилович, положите на стол, я гляну после, — и продолжала прихлебывать ароматный чаек с печеньками, как ни в чем не бывало.

— Вик, да ляха-муха, тебе в лом что ли, мне надо сегодня в бухгалтерию отдать, — рычал Савушкин.

— Я обязательно посмотрю позже, а сейчас у меня технологический перерыв.

Савушкин снова рычал, теперь уже и на меня: меня к столу не пригласили, я работала, — и уходил прочь. Виктория заливисто смеялась и рассказывала девчонкам о том, как устала здесь работать и как легко теперь у нее на душе.

— А вам, конечно, я сочувствую... Макаров-то, говорят... — и они начинали шептаться. Я старалась не вслушиваться.

В первые дни на новом месте мне пришлось разгрести кучу документов, согласовать кучу приказов и служебных записок и вбить в программы кучу данных. Быть может, Макаров и обещал не дать меня в обиду, но работа предприятия ведь не должна была останавливаться из-за того, что новый начальник оказался по уши в документах, которые не отработал его предшественник?

— Юстина Борисовна, а загляните ко мне со служебками по персональным надбавкам вашего отдела на следующий месяц. — И я бросала все и бежала в кабинет замдиректора.

Живая очередь у меня кабинете волновалась, переступала с ноги на ногу, бросала на погруженных в свои дела Владу, Лену и Тамару жалостливые взгляды...

— Кофе? — спрашивал Макаров любезно, когда я влетала в кабинет. — Ну, жалуйтесь, Юстина Борисовна, я весь внимание. Не обидел ли вас кто на новом месте, все ли хорошо, что мне доложить Горскому?

Даже так. Ну ладно . Я мгновенно приходила в боевую готовность.

— Жалоб нет, Ростислав Евгеньевич. Все в рабочем порядке.

— Даже на меня жалоб нет? — якобы чистосердечно изумлялся он.

— Жалобы на непосредственного руководителя я изложу вышестоящему руководству сама, — отвечала я еще любезнее. — Вы просили персоналки.

— Я просил вас зайти.

— Так вам нужны служебные записки или нет?

— Мне нужно, чтобы новый начальник отдела обсудил со мной рабочие вопросы. Прошу не слишком много? Хотя, быть может, у вас есть дела поважнее...

— Ну что вы, — мой голос просто сочился медом. — Какие уж у меня дела.

К концу недели я его ненавидела.

К концу месяца я перестала быть любезной и начала показывать зубы.

К концу года я стала отбивать словесные подачи Ростислава Макарова с ловкостью прирожденной теннисистки, и на наших вечерних посиделках в кабинете директора мы обменивались колкостями в режиме сто пятьдесят слов в минуту, страшно веселя этим Горского, который, как это бывает у руководителей маленьких предприятий, иногда позволял себе быть с сотрудниками запанибрата.

— Я все жду, кто из вас первым сдастся и бросит в другого что-нибудь увесистое, — говорил он, когда мы втроем выходили из здания в зимнюю тьму.

— Ростиславу Евгеньевичу не позволит воспитание, так что, видимо, это буду я, — отвечала я, слишком уставшая, чтобы думать о субординации и пиетете.

— Да, у Юстины Борисовны с воспитанием не очень, — говорил Макаров, и мы обменивались убийственными взглядами, после чего расходились.

...Не помню, в какой момент я поняла, что мне нравится с ним препираться.

Я еле успела добежать до остановки; маршрутка была битком, я втиснулась меж двух амбалов с суровыми лицами — они стали еще суровее, когда я попыталась в придачу к себе втиснуть между ними еще и сумку — и замерла, вцепившись в поручень. Ну все, господи, этот длиннющий деневечер закончился. Наконец-то завтра женский день ( прим. — «женским днем» на Севере называют день отгула, который предоставляется работодателем работникам-женщинам два раза в месяц из-за установленной для них сокращенной продолжительности трудовой недели ) и на работу идти не придется.

Чертов бюджет ( прим. — здесь имеется в виду составление плана доходов и расходов организации на следующий год. Обычно проводится в конце текущего года ). Чертов Ростислав Макаров, который, кажется, собирался к концу ноября выпить из меня всю кровь. Чертовы сплетни, как же они меня достали.

Ненавижу эту работу. Просто ненавижу.

Уже где-то с неделю, после злосчастного Дня экономиста ( прим. — 11 ноября ), на котором коллеги ненавязчиво и, как это всегда бывает, за глаза, но просветили-таки меня по поводу того, что на самом деле обо мне думают, я буквально заставляла себя ходить на работу.

— Вы там осторожнее с Юськой-то нашей. Макарову все вечером доложит.

— Да вы что... А я думала...

— Да все знают. Так что поосторожнее.

И я вылетела из женского туалета как ошпаренная, не веря своим ушам.

До этого я думала, что такое бывает только в дешевых бульварных романчиках. До этого я думала, что взрослым людям не интересно заглядывать в постель других взрослых людей и строить догадки насчет того, кто с кем, во сколько и сколько раз.

Но о Ростиславе Макарове и обо мне, оказывается, все знают.

И на место начальника отдела, видимо, я попала через его постель.

А ты думала, Влада обрадуется тому, что ты прыгнула через ее голову? И снова получите и распишитесь, Юстина Борисовна. Получите и распишитесь.

Да, Горский был разведен и мог себе позволить любовницу, но, судя по слухам, собирался вот-вот жениться. Макаров был женат, но жена работала по вахтам где-то на месторождении, и неделю через неделю он проводил один, ну, если не считать компании восьмилетнего сына, но мы-то все хорошо знаем, как тяжело прожить без секса, когда ты — мужчина и тебе еще нет тридцати лет .

То, что я стала начальником отдела в пору, когда брак Ростислава трещал по швам — об этом тоже не шептался только ленивый — только подливало масла в огонь.

Естественно, браки не трещат по швам просто так.

Естественно, новенькую, которая проработала в компании без году неделю, так просто начальником отдела бы не поставили. Влада работала шесть лет, Тамара вообще шестнадцать, но когда настало время выбирать замену, именно Юська Туманова вдруг оказалась всех умнее, расторопнее и достойнее.

Не иначе как пропихнул любовничек. Вон как они цапаются постоянно, не иначе потом приезжают к ней на квартиру и задают жару.

Слухи были обидными. Двуличие — в глаза-то мне улыбались — было еще обиднее. Я не хотела идти на работу и целый день слушать шепот, зная о том, что стоит мне выйти из кабинета, и этот шепот станет словами, сказанными вслух.

Сегодняшний день был особенно ужасным еще и из-за того, что и сам Макаров был как никогда ужасен. Да, я понимала, что семейные проблемы не особенно способствуют хорошему настроению, но сегодня было нечто из ряда вон.

«Тамара Павловна, вы еще долго собираетесь тормозить? Я попросил вас принести приказы еще утром».

«Юстина Борисовна, на кой ляд вы прислали ко мне Наталью, если я сказал, чтобы с документами зашли вы? Я вам каждой должен по разу объяснять, что мне нужно?»

«С чего это у Сусаниной персоналка на следующий месяц в два раза выше, чем у остальных? За красивые глаза? Да меня не волнует, я не согласую. Забирайте».

И все в таком роде.

Я скрипела зубами, пару раз взорвалась и сказала, что большего хама еще не видела в своей жизни — «меня сейчас от ваших слов должна советь замучить? Успокойтесь, выпейте кофейку, и через десять минут я вас жду», — один раз хлопнула дверью...

И я с этим человеком якобы сплю? Господи, мне все-таки придется чем-нибудь в него зашвырнуть. Руки просто чесались.

Так что я влезла в маршрутку, кипя от сдерживаемой злости, и так же зло растолкала амбалов, когда освободилось место, и уселась у окна, надеясь, что не сломаю себе зубы — так крепко их сжимала.

Телефон в сумке нещадно вибрировал, но я смогла добраться до него только сейчас, и почти даже не удивилась фамилии, которую увидела.

Макаров .

Четыре пропущенных вызова — и я просто онемела... но не от того, что увидела имя начальника на экране, а от того, что заметила в своей сумке.

Документы по бюджету, которые я должна была отдать ему, и которые утащила с собой. Папку, которую я со злости запихнула в сумку и даже не заметила этого.

— Вы там обо мне забыли или как? Я ночевать здесь не намерен.

Я схватилась за телефон и сумку руками, впилась в пол маршрутки каблуками и рванула к двери так, что едва не вылетела в окно.

— Я через десять минут к вам зайду.

— Ну жду. Вообще-то я торчу здесь только из-за вас.

Он едва успел положить трубку; я завопила водителю: «На светофоре остановите!» и вылетела из маршрутки, тяжело дыша и костеря Макарова и себя на чем свет стоит.

Черт. Черт, черт, черт!

В темноте осенней ночи переохлажденный дождь со снегом казался особенно неприветливым. Я махнула рукой одной машине, другой — мать так растак, да остановитесь же кто-нибудь ! — и наконец темно-зеленая «тойота» с шашечкой такси все-таки затормозила.

— Куда тэбэ? — Какой вежливый, смотрите-ка.

— Мнэ к ТК «Горский». — И мне ни капельки не было стыдно, я была слишком зла.

Я назвала адрес, и мы сорвались с места. По оконному стеклу били капли-снежинки, растекались бликами, туманили взор, как слезы, застившие глаза. Я надеялась, что Макарову не придется меня долго ждать; ждать он не любил, а еще он не любил, когда люди не делали то, что он им сказал.

Не чуя под собой ног, я взлетела на второй этаж с папкой в руках. Светы уже не было, на всем этаже была открыта только дверь бухгалтерии: девчонки тоже часто задерживались допоздна, и я понеслась прямо к двери замдиректора, на ходу стряхивая с волос тающий снег.

Когда до кабинета оставалось два шага, дверь открылась. Я едва успела остановиться, когда Макаров вышел мне навстречу, мысли, как шальные, разбежались, чтобы собраться вместе снова: у меня наверняка нелепый взъерошенный вид, мокрые волосы, дышу так, словно стометровку на мировой рекорд бежала... Кедр, сандал и что-то еще — и я едва не врезалась в него намеренно, просто потому что хотела.

— Документы. — Я буквально сунула их ему в руки. — Бюджет. Как вы просили.

Но Макаров даже не опустил на них взгляда. Оглядывал меня, наверняка замечая все то же, что заметила я сама, и вдруг в какой-то момент улыбнулся, еле заметно, самую чуточку, больше даже глазами, чем губами.

— У вас в кабинете крыша прохудилась?

— Да какая крыша! — вспылила я так, что наверняка было слышно в бухгалтерии. — С моей крышей все нормально, забирайте документы, мне домой надо!

Он все-таки забрал папку, и я тут же полезла в сумку за телефоном, чтобы вызвать такси. Я не представляла, как пойду до остановки по такой непогоде, так что, мысленно чертыхаясь, приготовилась заказывать машину и тратить уйму времени на ожидание, но Макаров вдруг отступил на шаг и открыл передо мной дверь кабинета.

— Прошу вас, Юстина Борисовна.

Я не двинулась с места.

— Что-то не так с документами? — Но он ведь даже не смотрел на них . — Я буду послезавтра, у меня сейчас не...

— Прошу, — повторил он настойчиво, и я поняла, что так просто мне не уйти.

Да что за идиотский день! Если сейчас он скажет, что что-то не так и мне надо задержаться, я просто пошлю его куда подальше.

Но я безмолвно послушалась. Макаров закрыл за мной дверь, заглянул в папку — и тут же небрежно бросил на стол, подошел к шкафу, где висела его верхняя одежда... я стояла и, совершенно не понимая, что происходит, разглядывала большой аквариум, стоящий у окна. Наследие прошлого заместителя директора, которое мы про себя называли аквапарком: огромная емкость, в которой плавало, переливалось и шевелило плавниками целое маленькое рыбье сообщество — и вся эта золотисто-оранжево-красная семья сейчас зависла в воде неподвижно, словно прислушиваясь к нашему разговору.

— Предлагаю компенсацию, — сказал Макаров, снимая с вешалки куртку и подходя к зеркалу, и я отвлеклась.

— Денежную? — Удержаться было сложно. — Вы не выписали мне в этом месяце премии, а наличкой я не беру.

— Эти документы потерпели бы еще пару дней, — сказал он, глядя на меня в зеркале, и мои брови от такого признания взлетели. Он только утром сказал мне, что «мне они кровь из носа нужны». — Я понятия не имею, почему ты решила, что надо отдать их мне именно сегодня.

— Да потому что ты мне сказал, что их надо занести очень срочно, — огрызнулась я, тоже переходя на «ты» и нервно пытаясь пригладить взъерошившиеся волосы. Господи, я выгляжу как ошпаренная кипятком курица. — Дважды напомнил. Иначе мне что, по-твоему, делать бы было нечего — возвращаться на работу по такой погоде?

— Считай, что это мой промах.

— Прекрасно, буду считать, — сказала я. — А теперь я пойду? В такой снег ни одно такси не вызовешь.

— Так я тебе предлагаю поехать со мной, а не на такси. — Макаров поправил воротник куртки у зеркала и все-таки обернулся. — Если бы не упражнялась в остроумии насчет компенсации, сразу бы поняла.

С ним, на машине?

— Нет уж, большое спасибо, — сказала я с усмешкой. — Мало мне слухов.

— Юстин, да я тебе не спать со мной предлагаю, а добраться до дома. — Ростислав потер висок кончиками пальцев, и я вдруг поняла, что не препирается он со мной наверняка потому что устал так же зверски, как и я. — Короче, как хочешь. И если ты знаешь, почему не заткнешь им рты?

— Да я узнала только неделю назад, — пробормотала я растерянно, провожая его взглядом: взял со своего стола телефон и ключи, выбросил в мусорную урну пустой пластиковый стаканчик и салфетку, выключил МФУ-шку ( прим. — многофункциональное устройство, совмещает в себе принтер/сканер/ксерокс ), щелкнув по кнопке... — А сколько знаешь ты?

— С первого дня, как тебя повысили.

Брови мои снова удивленно взлетели.

— И тебя это не волнует?

— Поверь, какие-то бабские сплетни — меньшее, что меня волнует на работе, — сказал Ростислав, открывая мне дверь. — Так что, едем?.. Третий раз предлагаю уже. Или так и будешь ерепениться?

— Выбирай выражения, — сказала я уже без злости, выходя следом за ним в коридор.

— В смысле, «выбирай выражения, хам ?» — уточнил он.

Мы спустились в фойе, не прекращая препираться, и на мгновение оба замерли у дверей, ошеломленные непроницаемой стеной дождя и снега, укрывшей ночь.

— Придется бежать, — сказал Ростислав, невозмутимо застегивая замок куртки. Взглянул на меня, протянул руку. — Давай руку и береги каблуки, я бегаю очень быстро. Вон та темно-серая, видишь, подмигнула нам?

— Да там метров пятьдесят, ты с ума сошел? — Я даже попятилась. — Я морально не готова.

— Ну извини, в следующий раз подгоню к двери и постелю ковровую дорожку, — съязвил он. — Вперед.

Я никогда еще не бегала под дождем, взявшись за руки, тем более с чужим мужем и моим собственным начальником. Его рука крепко держала мою руку, и эти пятьдесят метров я почти пролетела, не касаясь ногами земли. Это оказалось даже... весело.

Мы забрались в машину, промокшие до нитки и смеющиеся, как дети. Я полезла в сумку за бумажными салфетками, чтобы мы оба могли вытереть лица, пока салон наполнял теплый воздух из кондиционера, и увидела на экране пропущенный звонок.

Незнакомый номер. Никогда не перезваниваю на незнакомые номера.

— Уже потеряли дома?

Я покачала головой и убрала телефон в сумку.

— Понятия не имею, кто это.

Мы завели разговор о защите бюджета, которая должна была состояться на следующей неделе, и дорога прошла незаметно.

В окне моей квартирки на первом этаже было темно, пусто и одиноко, и мне как-то даже не очень хотелось уходить из уютной теплой машины, в которой горел свет и пахло кедром и сандалом.

Правда, реальность почти сразу напомнила о себе: у Ростислава зазвонил телефон, и это была его жена Лида.

— О, а вот моя благоверная меня потеряла, — сказал он, снимая телефон с держателя и поднося к уху. — Я еду. Что там Сережка делает, поел он? Выгони его из-за компьютера, пусть поест...

Я вдруг почувствовала себя виноватой и одновременно почему-то раздосадованной, и как-то даже холодновато попрощалась с Ростиславом до послезавтра. Но когда он уехал, еще долго стояла в подъезде и смотрела в начавшуюся метель.

Уже в квартире я услышала, как звонит телефон, и это снова был незнакомый номер, и на этот раз я взяла трубку и ответила.

— Да.

— Привет, — сказал мой будущий муж. — Ты там не надумала удалить меня из черного списка? Может, все же поговорим?

С моим будущим мужем Костей Лукьянчиковым мы встречались три года с перерывами и безобразно расстались за месяц до того, как я села в поезд до Нового Уренгоя. Он то бесил меня своим взрывным темпераментом и дичайшей ревностью, то приводил в умиление готовностью помочь с чем угодно, начиная от огорода и заканчивая ремонтом дома.

В какой-то критический момент мы разорвали все отношения, поклявшись в вечной ненависти и добавив друг друга во все возможные черные списки.

Вот только когда ты живешь в деревне, где все население — полторы тысячи человек, черные списки не помогают.

***

В тот вечер незадолго до моего отъезда я, как обычно, взялась готовить ужин и обнаружила, что в доме кончилась картошка. Делать нечего: пришлось, взяв ведро, спускаться в наш темный погреб самой. Папа и мама вот-вот должны были вернуться каждый со своей работы, а ужин нужно было приготовить к их приходу.

Я надеялась, что успею.

Я не включала свет на улице, и потому заметила тлеющую в темноте у двери сигарету сразу. Нахмурилась, ухватила ведро с картошкой покрепче и пошла навстречу незваному гостю, вздернув голову и мысленно готовясь к очередной битве.

«Иди к черту, Юся».

«И ты туда же проваливай».

— Лукьянчиков. — Мой голос пока звучал спокойно. — Зачем пожаловал?

Он стоял, прислонившись к косяку двери, и курил свою неизменную «спичку» что-то там Superslims, лениво выпуская дым в холодный осенний воздух. Я не видела его почти месяц, но глаза б мои на него не глядели, честно. Тощий, длинный, нескладный...

И что я в тебе нашла? Посмотреть же не на что.

— Ну, привет.

А вот бархатный лукьянчиковский тембр мог заворожить. Приезжие даже оборачивались на улице, бывало, услышав, как Костя произносит... что угодно .

— Ну, пока, — сказала я, останавливаясь у двери и задирая голову, чтобы посмотреть Косте в лицо. — Пройти дашь?

В темноте его зеленые, чуть раскосые глаза казались черными, но Костя тут же исправил положение, нажав на выключатель у двери. Яркий свет залил двор, заставив меня заморгать, а клубы дыма — обрести очертания.

— Я поговорить с тобой пришел.

— Мы с тобой очень хорошо поговорили месяц назад, — напомнила я тут же, не удержавшись. — Я все помню, Костя. Потери памяти пока не было.

— Мама твоя сказала, ты на Севера решила поехать, — все так же чуть растягивая слова и как будто не заметив укола.

— Меня есть, кому проводить. — Я пожала плечом свободной руки. — Можешь не утруждаться.

И вот тут от его мнимой расслабленности не осталось и следа. Костя отшвырнул сигарету в траву, выпрямлся и вперил в меня взгляд; глаза его сверкнули яркой зеленью.

— И кому это?

— А это, мой дорогой бывший друг, не твое кошачье дело, — отрезала я, уже не скрывая удовлетворения в голосе. — Я не интересуюсь твоими девками, а ты...

Он ухватил меня за подбородок своими длинными цепкими пальцами и задрал мою голову так резко, что перед глазами на мгновение все поплыло.

— Времени не теряла, да, Юсь?— Сквозь зубы, все крепче сжимая пальцы, и голос уже похож на рычание разозленной большой кошки, а не на мурлыканье кота. — Молодец. Умница. Быстренько нашла мне замену.

— Да и ты тоже не растерялся, Костя, разве нет? — зашипела я в ответ.

О да, о похождениях моего Лукьянчикова добрые люди меня охотно просвещали. Вот только он больше не был моим Лукьянчиковым, и на этот раз я намерена была упираться до последнего.

— Убери руку, Костя.

Как не ему.

— Куда ты собралась?

— Не твое это дело, ясно? — Я дернула головой. — Вон, подружек своих допрашивай.

— С подружками мне есть, чем заняться, кроме допросов, ты уж поверь, — отрезал он.

— Тогда иди и занимайся! — Я оттолкнула его свободной рукой, и Костя отпустил меня, но когда я взялась за ручку двери и попыталась ее открыть, просто прислонился боком и не позволил. — Да дай же мне зайти в мой собственный дом!

— Мужика какого-то себе на Севере нашла, да? К нему так рвешься?

— Да какая тебе разница?

— Ты ответить можешь или нет?

О господи, как много раз это все уже было. О господи, как мне хочется поставить это ведро с картошкой Косте на ногу. Ну почему именно он, почему я не могла найти себе спокойного парня, который не превращал бы меня в фурию и не называл бы меня идиоткой через два слова на третье?

— Костя. — Я глубоко вздохнула и попробовала зайти с другой стороны. — Я тебя Христом богом прошу, давай мы уже разойдемся раз и навсегда. Мы ведь оба знаем, что будет. Сначала недели три мы не будем вылезать из постели, и все будет просто прекрасно. Потом еще столько же мы будем доводить друг друга до кипения, но все равно будем делать вид, что все хорошо и мы вообще не жалеем о том, что снова сошлись. А потом у тебя или у меня сорвет тормоз, и мы начнем бить тарелки и посылать друг друга куда подальше. Мы уже все это проходили. Ты все это знаешь лучше, чем я. И ведь я уезжаю, так что какой уже смысл...

Что-то этакое вдруг вспыхнуло в его глазах, и я прищурилась, когда меня осенило.

— Так вот оно что... Вот оно, значит, вот в чем дело. Думаешь, за оставшееся время мы не успеем надоесть друг другу и расстанемся, пока все хорошо. Захотелось просто на прощание задать жару, да? Все равно я уеду, так какая уже разница, начнем мы бить тарелки или нет?

— Ну а если так, с чего бы ты вдруг стала против? Никогда же не была, — процедил он сквозь зубы, и в глазах у меня потемнело.

Я оттолкнула его — уже обеими руками — от двери, и Костя отступил, но мне уже не нужно было, чтобы он просто ушел, я хотела высказать ему все, что скопилось у меня на языке, вылить, выплеснуть все эти горькие чувства, которые он — ненавижу его за это! — постоянно во мне пробуждал.

— Ну ты продуманный, Лукьянчиков! — Я сжала кулаки, подступая ближе. — Ну ты молодец! Поговорить он пришел, зубы мне заговаривает, про мужиков расспрашивает, видите ли. Это чтобы проверить, не занято ли место? Занято, мой дорогой, и кое-кем получше тебя!

— Да пошла ты к черту! — взорвался он.

— Пойду, да, не в первый раз, вот только сначала я вот что тебе скажу, Костя: мне ты как любовник не интересен , так что проваливай к своим подружкам и...

— Ах вот как! — Он ухватил меня за руку и притянул к себе, и я уперлась ладонями в его грудь, ненавидя сейчас его так страшно, что готова была ударить. — Значит, не интересен, да? Значит, спала со мной без всякого интереса, да, мучилась, бедненькая? Еще скажи, все три года мучилась, скажи, так?

— Да перестань ты меня хватать! – выкрикнула я ему в лицо.

Костя отшвырнул меня прочь, так, что я не удержалась на ногах и хлопнулась на пятую точку в пожухлую траву. Тут же подскочил, схватил за локоть и вздернул на ноги — в этом был весь Лукьянчиков, противоречивый и сложный, как головоломка, взрывной и одновременно какой-то до трогательного заботливый идиот, — и сердце мое, еще секунду назад ненавидящее его до одури, едва не растаяло.

Но только едва.

— Ты не ушиблась?

— Нет! — рявкнула я.

Он тут же отпустил руку.

— Ты скажешь, куда собралась?

— В Новый Уренгой.

— Одна?

— Да! А теперь проваливай!

— Идиотка чертова.

— Ненормальный!

...Я не слышала Костю почти год, и поэтому была более чем удивлена, когда он позвонил. Мы поговорили — коротко и очень осторожно, а потом еще раз, и я стала потихоньку оттаивать, и поняла вдруг, что даже скучаю по его чувству юмора и вечно чуть прищуренным зеленым глазам, а еще были эти сплетни, которые не давали мне покоя...

Разговоры с Костей помогали мне отвлечься — и не только от них. Как-то так вышло, что после того раза я и Ростислав Макаров стали часто задерживаться на работе вдвоем и иногда уезжать с работы на его машине. То метель, то гололед, а еще и живем рядом — всего квартал от его дома до моего... и хоть я уговаривала себя не переступать границы, вскоре уже просто не могла удержаться.

— Хватайтесь за меня, Юстина Борисовна! — по-джентльменски предлагал Ростислав, когда я спускалась с крыльца во тьму долгой северной ночи. Мои каблуки все норовили разъехаться на льду, и я цеплялась за крепкую макаровскую руку и изредка издавала испуганный писк.

— Прелести северной зимы! — возмущалась я. — Минус пятьдесят и гололед с августа по июнь!

— Да-да, — соглашался он, — южные хлипкие организмы здесь не выживают.

— Это мы еще посмотрим, кто здесь хлипкий южный организм!

Я вздернула голову, но тут же поехала, и Ростиславу пришлось меня подхватить, чтобы я не упала на колени. На несколько секунд мой нос уткнулся в воротник его теплой куртки, и кедр, сандал и что-то еще заставили мое тело полыхнуть жаркой волной.

— Ах да, и я забыл, что Юстина Борисовна у нас сделана из крепкого деревенского дуба, — сказал он, отстраняя меня и глядя мне в лицо серьезным серым взглядом. — Коня на скаку и в горящую избу с разбега... все правильно, ничего не забыл?

— Как же ты меня раздражаешь иногда своими «деревенскими» шпильками, — сказала я, оглядываясь на ярко горящие окна моего отдела: девчонки закрывали месяц и оставались допоздна, и я могла поклясться, что заметила силуэт Тамары за вертикальными полосками жалюзи. — А этой все неймется, смотри-ка.

— Как неймется, так и переймется. — неожиданно резко сказал Ростислав и потянул меня за собой, вынуждая отвернуться. — Кстати, о «раздражаешь». Какого рожна к вам сегодня снова приходил этот механик, Корецкий? Опять ты начислила ему зарплату меньше, чем мне?..

***

На перекрестке с улицей Геологоразведчиков была авария. Легковушка влетела в автобус, кругом стояла полиция, мигала, разгоняя сумрак, машина скорой помощи, надрывно сигналили друг другу торопящиеся объехать страшное место водители.

Я откинулась на сиденье, мирясь с неожиданной задержкой, когда зазвонил телефон. Это был Лукьянчиков, и я ответила на звонок, сказав, что уже еду. Костя знал об аварии: как раз ковырялся в Интернете, и я сказала, что вижу ее своими глазами.

— Пишут, что шесть погибших. — Он вдруг как-то резко притих. — Ты на маршрутке?

— Нет, — сказала я. — Я с коллегой.

Мне пришлось собрать всю силу воли, чтобы не покоситься в сторону Ростислава.

— А у коллеги есть имя?

— Да, — сказала я. — Я скажу тебе дома.

— Можешь не говорить, — сказал Костя и положил трубку так быстро, что последнее слово я едва услышала.

Ростислав Макаров воспитывал сына, Сережку, Сергея Р-р-ростиславовича, как тот отрекомендовался мне, когда однажды в метель Ростислав заехал по пути на работу за мной с ним вместе. Он иногда подвозил Сережку до школы просто так, потому что скучал и хотел побыть с сыном, порасспросить его об учебе и всяких мужских делах. Меня они ни капли не стеснялись, даже наоборот; уже скоро Сережка стал считать меня своей и вопил: «Юстина Бор-р-исовна, здр-р-расте!», когда я открывала дверь в салон.

В тот год Сережке исполнилось восемь, и он пошел во второй класс. Сережка бойко рассказывал мне о компьютерных играх, в которые играл, спрашивал, в какие играю я, делился впечатлениями о школе, рассказывал о том, что попросил у отца на день рождения новый планшет взамен старого, который «не тянет». Ростислав лишь однажды сказал ему:

— Ну, с тобой в разведку не пойти, все секреты выдашь, — когда Сережка заговорщически поведал мне, что играет в игры «18+» и мочит зомби почем зря.

— Юстина Бор-рисовна, да мне папка сам разрешает! — тут же оправдался он. — Я эти игры лучше него прохожу. А вы играли в последний «Фар Край»? Там такая оперативка нужна, восемь гигов, я как увидел...

— Почему ты ему разрешаешь? — спросила я, вклинившись в крошечную паузу между Сережкиными вдохами. — Там же головы отрывают и внутренностями кидаются.

Но Ростислав махнул рукой.

— Он у меня с трех лет в эти игры играет. Ничего не случится.

Я только покачала головой. Ростислав Сережку баловал так, что иногда мне казалось, он ему вообще ничего не запрещает. Мой острый на язык начальник, раздражающийся из-за лишнего слова болтовни, ни разу при мне не одернул своего сына, не прикрикнул на него, не сказал, что его бесконечные рассказы ни о чем мешают ему обсудить со мной текущие дела или просто утомляют.

— Я слова не смогла вставить, — смеялась я, когда Сережка вылетал из машины и несся к школе с гиканьем и вприпрыжку. — Жизнерадостный мальчишка.

— Жизнерадостный.

Ростислав провожал сына взглядом, и на его лице появлялась странная, даже как будто виноватая улыбка, и сердце мое отчего-то сжималось.

— Я ведь не очень хотел так рано заводить ребенка, — сказал он мне уже как-то после Нового года, когда мы проводили в декрет Владу и что-то разговорились о детях, в который раз задержавшись на работе вдвоем. — Лида старше меня на пять лет, ей было уже двадцать пять, когда мы поженились. Я ей сразу сказал, что пока не будет своей квартиры и стабильной работы, никаких детей. Но она хотела. И так обрадовалась, когда забеременела, когда рассказала мне, просто сияла... — Он помолчал, глядя куда-то вдаль. — Я сказал, что она «залетела» мне назло .

— Да ты с ума сошел, — честно сказала я, откладывая карандаш. — Я б на месте Лиды за такие слова тебя сковородкой приложила.

Ростислав невесело усмехнулся.

— Спасибо за честность, Юстина Борисовна. Другого от тебя и не ожидал. — И я еле сдержала неожиданно довольную улыбку. Впрочем, после следующих его слов она как-то сама собой пропала. — Если б на месте Лиды была ты, мы б тогда, наверное, и расстались. Ну, если бы ты не убила меня сковородкой.

— Спасибо за честность, Ростислав Евгеньевич, — сказала я, копируя его интонацию, чтобы скрыть досаду. — Другого и не ожидала.

— Когда родился Сережка, я, если честно, не сразу осознал, что вообще произошло, — сказал Ростислав немного времени спустя. — Что-то маленькое орет, есть просит, болеет, зубы лезут у него, по дому бегает, путается под ногами. Но однажды... Сережке было пять, помню, как сейчас. Мы, родители, пошли в детский сад: поздравлять девочек на восьмое марта, дарить подарки — все как положено. Лида Сережку тогда нарядила, как короля. И вот идет праздник, я смотрю, как Сережка дарит цветы и целует в щеку свою девочку, как поздравляет ее, такой взрослый и серьезный... И тут меня как будто... — он покосился на меня, — сковородкой приложили. Это мой сын . Этот ребенок в брюках и белой рубашке — личность, отдельный от меня организм, который думает свои мысли и который существует независимо от меня, и сделал его я .

Последние слова были пропитаны таким самодовольством, что я не выдержала и прыснула, и через секунду мы смеялись оба.

— О господи, — сказала я, — вы, мужчины, такие дети, когда дело касается детей.

— Лида тогда сказала так же, — сказал Ростислав все еще с улыбкой, хоть уже и не такой яркой... и только поэтому я почти не обратила внимания на легкий укол ревности при этих его словах. — Мне кажется, я балую его, потому что в некотором роде ощущаю себя виноватым. Но, может, и не поэтому.

— Так Лида не перешла на новое место? — спросила я, чуть помолчав.

Я знала, что ей предложили работу где-то на новом месторождении за полярным кругом, но Ростислав был против, потому что вахта была месяц через месяц, а это значило, видеть он ее будет полгода в году.

— Нет, — сказал он даже как-то резковато. — Я не разрешил. И так Сережка не видит ее целую неделю.

— Может, зря? Если зарплата хорошая, почему нет? — Я пожала плечами, надеясь, что выглядит это естественно, и снова досадуя на себя за малодушие, с которым не могла справиться. — Я знаю много семей, которые так живут, и ничего.

Ростислав немного помолчал, как-то машинально отодвинул на край стола свои папки и файлы с документами, но все-таки ответил:

— Может, ты и права, Юстин, не знаю. Но я считаю, что если постоянно проверять отношения на прочность, в один прекрасный момент они все-таки дадут трещину.

Я почти не запомнила тогда его слов.