(Со-)Провож(д)ающее Сияние, или красота Жизни.

Что такое жизнь? Многие не понимают, не способны осознать истинную её ценность - по-настоящему ощущают лишь на последних дыханиях. А вот как познало жизнь одно маленькое существо. Послушайте рассказ об этом.

Рождение было влажным. Я и множество белых червячков, извиваясь, вонзались в холодную синюю плоть, пожирая её. Я не знала кто все эти маленькие ползающие влажные тельца братьев и сестёр. Не знала кто моя мать. Не знала, откуда я знаю эти слова: «братья», «сёстры» и «мать». Просто вгрызалась, пожирая влажное холодное месиво. Некоторые участки были тверды. Так смешно было грызть то, что нельзя было есть, и спустя какое-то время я и ещё сорок червячков перестали пытаться сделать это и обползли её. Тогда я не знала, что это называется «кости». 

Возможно, что это мы пытались сосать молочко матери? Я не знала, откуда эти вопросы про «молоко» и «мать». Ведь я росла длинным белым червяком. Некоторые участки плоти были приятнее и в них были дырочки. 

Через дырки в потолке в наш дом проникало что-то тёплое и приятное. Мне нравилось под ним греться, да и красивей всё выглядело, если через проедины шло тепло и сияние. Однако постепенно тепло уходило, вместе со светлыми лучами. Снова становилось не так приятно, и я возвращалась к пожиранию. 

Я росла, наполняя себя холодным мясом. Но откуда оно? Откуда шёл свет? Куда исчезал? Можно ли выйти наружу? В чём смысл моего существования? Вряд ли всё множество червячков знали ответы или хотели задавать себе эти вопросы...

Продвигая жирное белое брюшко, я надавила на истончившуюся плоть. Вгрызаясь и толкая её мышцами, я, наконец-то, вывалилась наружу. На что-то необычайно приятное! Земля?! А что это такое? Она не влажная, как то в чём я только что была. 

Я елозила, гладясь об неё и наблюдая, как белое тельце меняет цвет на коричневый. Смешно. Я хихикала, извиваясь всем телом об эту жёсткую приятную твёрдость. 

Ещё множество зелёных объектов окружило меня. Они были такими разными! И приятными! 

Пока я тёрлась, на меня упало сверху нечто-то влажное. «Кап!» - что-то мокрое стукнуло о моё тело. Страшно! Я испугалась! И начала быстро передвигаться от источника этого звука.

Весь мир был хаотичен, постоянно галдело со всех сторон. Перестаньте, я же только познаю мир! Какие-то проносящиеся сверху тени постоянно пугали меня. Так неправильно, остановитесь хоть-на секунду! Дайте мне прочувствовать мир вокруг. 

Так хотелось вернуться обратно, в старую холодную мокроту, к другим таким же влажным червячкам. И лишь изредка, согреваясь, смотреть на тёплую силу снаружи.  Я ползком бежала, не зная куда. 

Но что-то большое лежало поперёк, а снизу зияла черная дырища. Она ароматно пахла, совсем как моё прошлое местечко жизни. Оттуда виделось красное. Похоже на дом! Я юркнула туда. Вот я снова во влажном месте. Безопасно. 

Но всё же… Что-то не так? Место куда краснее и теплее. Нет, некоторые части похожи на старый дом. Но где все? Они ушли?  Я осталась одна? И я вгрызлась от расстройства в красную мякоть.

– Кто там? Больно! Перестань, мне и так плохо, – послышался вдруг незнакомый голос.

Откуда он? Это дом со мной говорит? Мясо, что я вгрызалась? Оно краснее и теплее, чем то - более темное. Может красное умеет говорить?

Дом поднялся, и его стало трясти. То вверх, то вниз, то вбок… и меня прямо так по всем влажным стенам заударяло. Но не больно, домик-то мягкий, как и я. Однако болтанка меня всё равно испугала.

– Прости еда! Я не хотела! Обещаю, я не трону больше яркое и красное, буду есть только тёмное, – искренне взмолилась я.

Дом перестало сотрясать и качать. Он остановился?

– Кто ты? Почему я тебя слышу? – спросил чей-то голос. – Ты внутри меня?

Отвечаю  дрожащим голоском:

– Я? Не знаю? У меня длинное тело, но мир так непонятен. Я испугалась познания! И спряталась в тебе. Ты краснее, чем мой старый дом. И теплее! Мне нравится. Почему в старом жилье было мокро и холодно? Куда делись много белых, таких как я?

– А понятно, – констатировал голос. – Ты трупный червь. Вот и конец мне уже приходит. Но у тебя приятный голосок. Хоть что-то, да хорошее. Как твоё имя? Меня зовут Трясохрустик, и я заяц. И я не это мясо, просто мясо -  часть меня, а в нём рана, куда ты и проникла.

- Ууу… - завыла от переизбытка информации.

Голос снисходительно рассмеялся.

А что смеяться? Что такое заяц? Это красное мясо так себя зовёт? Трясохрустик это что? Мясо отдельно, а имя отдельно? И что оно значит? Рана? А это что такое?

Дом снова приподнялся и неспешно стал качаться из стороны в сторону.

- А что такое заяц? Ты не мясо, нет? Или да? Да или нет? А что такое имя? Для чего оно тебе? А мне зачем? А можно ещё вопросы задать, если знаешь? – сыплю умоляющим голосом рвущиеся вопросы.

- Ох, не успел я завести деток, вот мне и подкинула судьба напоследок ребёнка, – выдохнул он с тяжким стоном, и продолжил: – Ты маленькое существо, и рассмотреть меня, поэтому, тебе сложно. Я ушастый и пушистый, намного крупнее тебя, но мельче и слабее тех, кто окружает нас. Для многих я просто прыгающий кусок аппетитного красного мяска, в который ты так невежливо вгрызлась. Но я нечто большее! Имя, то, что даёт тебе родившая тебя. Оно - твоя часть, и вкладываемая в тебя её любовь. Ты хранишь имя, ведь это напоминание о матери, чьё молоко с любовью ты впитал.

 Он говорил красиво и так искренне, что у меня слюнки прямо потекли (хотя они не способны течь у таких, как я). Так хочется и имени, и молочка матери! Молока и матери. А мама она у меня была? Почему она не дала мне молочка? И остальным?

– А что такое молоко? Почему у меня нет матери и молока? Я не знаю что оно такое... Оно хорошее? – почти плачуще взываю я.

Молчание и домик остановился. Я слышала в ответ только прерывистые глотки. Он пил молочко?? А мне-е-е!

Вероятно чувствуя мой нетерпёж, голос извинился:

– Прости, пару глоточков воды из озера сделал. Горло пересохло. Похоже, начинается жар у меня. Молоко? Оно очень вкусное! Но только у мамы. Я редко её видел. Только родился, как она потёрлась носом об мой носик и сказала сидеть тихо. Очень тихо. Под кустом. И лапки под себя спрятать. Я и две моих сестрёнки очень ждали её. Раз в несколько дней она приходила к нам и кормила молочком. А потом уходила. Нам было страшно. Но мама сказала прятаться, иначе она никогда нас не увидит. Однажды к нам припрыгала другая зайчиха. Мы подбежали к ней, думая, что это мама. Но это была не она.  А чужая мама тоже дала нам наесться молочком. И знаешь это не так вкусно как у мамы. Оно не такое наполненное. Молоко именно мамы имеет нечто особенное. Спустя полтора месяца мама окончательно оставила нас, сказав, что теперь мы взрослые и должны жить самостоятельно. Имя, что она дала мне, напоминает о ней. Как говорю своё имя, вспоминаю влажный носик мамочки и её молочко. Как мы вместе жались, пугаясь звуков. Но запрет мамы двигаться и прятаться нас удерживал на месте.

–  УУу… - вою, – Я не пила молочко и не знаю мамы!! Не имею имени! То есть, если я назову… А я не знаю что назвать мною?!  Я ничего не вспомню?

Я начала судорожно трястись.

–  Ну, успокойся, – приободрил он меня, как если бы баюкал,– за то у тебя жизнь куда безопаснее. С другой стороны тебя не пытается скушать почти каждый житель леса. Тебе не приходится каждый день быть на  волоске от того, чтобы стать обедом жадной лисы, стаи большущих волков или грубиянов-собак. Ну, или человека со стреляющей  громом палкой. Я даже всерьёз начинаю завидовать тебе. Твоя жизнь просто есть. Ты ешь и в безопасности.

–  Просто есть?.. У тебя всё так интересно. Ты большой. Имеешь имя. Молочко сосал. Уверена, не только молоко. Ты сколько знаешь, а я нет?! В чём смысл моей жизни? Почему у меня этого нет? – извиваюсь внутри его тела. – Кто я? Кто я в этом мире?!

–  Поверь, даже я не знаю смысла своего существования, – он как-то слабо заговорил …что с ним? – Я и сам не знаю, во имя чего грызу эти растения, побеги кустарника и кору с деревьев. Чтобы не голодать?  Да? А зачем мне это? Просто следую за тем, что хочется, что вложено в меня для чего-то. Я не знаю. Весь смысл моего существования ведь не в том, чтобы мной пообедали? Правильно же? Эта мысль меня как-то не вдохновляет. А насчёт имени давай-ка решим сейчас. Давай дадим его тебе.

Я, раздумывая, хмыкнула:

–  А зачем?

– Чтобы ты вспоминала того, кто дал тебе знания о матери, – проговорил он, с трудом дыша. – Поверь, никто из вашего племени никогда такого не скажет и не посмеётся над тобой. У вас другой склад ума и жизни. А имя напомнит тебе о разговорах со мной. И ты будешь вспоминать меня. А это приятно. Думаю, я недолго ещё поживу.

–  А почему не долго? А как это?

–  Не знаю, но мне плохо. Пару дней назад крупная лисица вцепилась в мой  бок. Прямо из кустов рядом выпрыгнула. Дурак я был, отвлёкся на молоденькую зайчиху. Красавица-то сбежала. А рыжая очень вгрызлась мне в бок. Я сразу понял, что всё… конец. Вдруг недалеко гром-палка выстрелила. Мы - я и она - очень испугались. Лиса отцепилась  и сбежала. Я тоже, в другую сторону. Но с тех пор мне постепенно плохеет. Бок жжётся. А вот сейчас начались головокружения, и стало тяжко дышать. Давай я дам тебе имя. Хочу дать его тебе!

–  А почему?

–  Скоро ты будешь летать всюду. Твои дети будут расти во многих. А имя будет напоминать обо мне.

Внутренне я была согласна. Он не прогнал меня с этого жилища, хотя мог потрясти подольше. Разговаривал, вёл себя вежливо. Такой милашка! Приятно нести имя, которое он даст мне.    

–  Хорошо, но, после имени, ты объяснишь мне кое-какие вещи?

–  Ладно, – как-то расслабленно  проговорил он. – Имя, да. Хорошо. Ты беленькая и ешь то, что после нас остаётся... Правильно... Давай ты будешь Провожающее Сияние. Назову тебя так!

Я подумала. Ну, не особо-то я разбираюсь в именах. Но что есть, то есть, не на что жаловаться.  Пойдёт! Я согласно угукнула.

Итак, можно теперь задавать вопросы.

–  Когда я вывалилась из прежнего мокрого дома наружу, то попала на сухую поверхность, – серьёзным тоном заговорила я. – А когда подвигалась и поелозилась по ней, то сменила окраску на тёмную. Почему это тело стало вдруг другого цвета? Как такое возможно?

–  Это земля. В ней всё рождается, – милостиво ответил голос, – и в ней многие прячутся. Ведь её можно рыть и проникать под поверхность, быть внутри её. Некоторые называют это норами. Но я нет, не копаю их. Я прыгаю на ней. А твой цвет поменялся, потому что ты испачкалась, почва въелась в твоё тело.

–  А что такое упало сверху, тогда же. Громко так, со звуком: «Кап»,– продолжаю я, – и влажное, но не как в доме. От него я испугалась, побежала, а потом встретила тебя.

–  Это капля утренней росы. Очень маленькая. Но для тебя огромная, – щедро прояснил он.– Чистая вода. Приятно умываться ею по утрам.

–  А большие тени, что закрывали свет и пугали сверху? – спросила я.

–  Это птицы. Для меня они не опасны. Кроме огромных, парящих в небе, потом камнем падающих вниз… с изогнутым клювом и длинными когтями… Фух! –  голос стал напуганный,  дом  сжался и вздрогнул, потом тон вновь стал расслабленным, ласково общаясь со мной: – Но для тебя любая птичка особенно опасна. Тут ты права. Остерегайся их взора! Особенно когда подрастёшь, и станешь тоже летать!

Так мы и болтали. Он с удовольствием рассказывал мне о многих вещах, о которых я не знала. А я с удовольствием расспрашивала его обо всём на белом свете. Даже про то, зачем мы какаем. Было забавно. Он по-своему всё объяснил. Но иногда останавливался и просил помолчать. Говорил надо спать. Но мне так хотелось поскорее всё узнать! Но он ведь старался, и я терпела.

 Я умная терпеливая девочка. Самая умная из червячков! Так теперь ещё и с именем. Я очень ему благодарна.

Однако, постепенно ему становилось всё хуже. Он реже отвечал. И чаще останавливался. Очень часто останавливался. И стал злиться на мои вопросы. Но вот однажды…

–  Не могу. Плохо мне, – проговорил он. – И в глазах туман. Вот наступает мой конец …

Мне стало его жаль. Но что я могла?

Я выползла наружу и, двигая всем телом, перелазила его выступы и впадины. Какой же он огромный. И красивый! Серый, переходящий в белое иногда. И шерсть приятная, пушистая. А у меня лишь влажное тельце без шерсти! Доползаю до медленно двигающегося носа и вижу взгляд, сосредотачивающийся на мне. Эти глаза, красивые как глубинные озёра, узнают меня. Поникшие уши немного приподнялись.

–  Вон, какая ты, – медленно проговорил он и губы его дрогнули в мягкой улыбке.  – Знаешь, а ты красивая, Белоснежка. Ты, правда, сияешь искорками, как снег зимой. Длинная, светлая. Мне было приятно носить такую красавицу внутри себя.

–  Не умира-а-ай! Ведь так многи-им можешь ещё со мной поделиться, – умоляю я с надрывом, вся сотрясаясь. – Что будет с тобой? Что это?

–  Я не знаю. И не всё могу, – печально вздохнул он, прижимая уши. – Я старался. Мне искренне приятно быть с тобой. Я не одинок в это страшное  время. Сосание молочка и болтание с тобой - два самых приятных момента за год, что я прожил. Не всем суждено жить дольше. Я не знаю куда уйду. А тело моё останется, и другие мухи сделают его пристанищем, или съест кто-нибудь. Но ты носи моё имя, и помни. Ты единственная моя радость этой печальной поры.

–  Правда? Ты ведь сможешь выжить ради меня?..

Слёзы покатились капельками из глаз зайца. Он сипло выдохнул:

- Не знаю!..  Я хотел бы... Не всё в моей власти... Однако, с тобой мне легче. Я чувствую, что не смогу остаться. Нету больше сил.

Я прижалась к его влажному холодному носику. Он активно шевелил им, вдыхая мой аромат, червячка жившего внутри него. Глаза стали мутнеть и закрываться, и закрылись окончательно. Дыхание остановилось. Лапки расслабились.

Я звала его по имени, но он не реагировал. Умер?! И я печально ползала по мягкому телу, а солнышко сверху меня пригревало.

 Не знаю, сколько я так ждала чего-то. Пока над нами не склонилась, затмив свет, преогромная фигура. Ещё больше, чем мой друг. Оленёнок, так говорил заяц. Существо опустило морду, глаза юного создания непонимающе рассматривали умершего зайца. Оно село рядом, поджав под себя колени. Я же слезла с трупа и тоже его рассматривала. В боку была дырочка, небольшая, но уже потемневшая. И я юркнула туда. Теперь я смогу поболтать с ним .

Елозясь внутри горячего молодого тела, я смогла оценить за маленьким входом много уже потемневшего мяса. Оно склизко набухало вокруг коридора, упирающегося  в твёрдый, холодящий камешек, наполовину углубившийся в кость. Ох, что за несчастье!

–  Привет, – позвала я ласково.

–  А… кто? где? – удивился тонкий детский голосок.

–  Я внутри тебя, – стараюсь отвечать успокаивающе, чтоб меня опять не вытрясывали.

–  А я пытаюсь понять, почему заяц не двигается? – заговорила со мной она. – Как  мама упала и не двигалась. И мне тоже как-то тяжко ходить.

–  А что с мамой? – уже предчувствуя неладное, но всё равно я желала знать ответ. Ох, моё любопытство.

–  Я сидела в убежище. Как мамочка учила, совсем неподвижно. И даже не валялась в луже, как в прошлый раз, - заговорила она важно, но потом продолжила совсем тихо. – Мама предупреждала: “Если громкий звук, убегай”. Она пришла и пока я сосала молочко, произошёл гром. Мама упала и не двигалась, хотя я звала её. Высокое существо вышло из кустов с палкой, которая дымилась, а потом из неё сверкнула молния и опять грянул гром. И я побежала. Потом снова грянул гром, и меня ударило в бок. Было больно, но я бежала, бежала и бежала. Пока не устала. А теперь я не знаю где я? И где моя мама? Почему не приходит на мой зов? Почему её нет? И почему всё больше болит бок? Мне трудно ходить, я голодная, но я найду мамочку. Обязательно! А почему заяц не убегает? Лежит неподвижно, как мама.

Ох, как же мне плохо стало. Как объяснить это малышке? Я начала плакать навзрыд.

–  Голос, ты почему ревёшь? – поинтересовалась маленькая.

–  Я трупный червя-а-ак… Ик!.. Лежу в твоей ране, – выдавила я, но решила не сообщать о том, что внутри раны, не хотелось её расстраивать.– Заяц был мне другом. Он многому меня научил. Хороший… был. Ик!.. А теперь его больше нет!

–  Как это? Вот же, лежит он!

–  Лежит. Но его здесь нет …– с печалью поясняю я. – Когда слишком плохо ему стало, он сказал, что уходит, а потом исчез. Перестал отвечать мне. Просто мясо теперь. Я не знаю, что это значит. Но он сказал это смерть. Он говорил, что от этого нельзя убежать. Теперь тут осталось только тело.

–  Печально… А мама тоже… только телом? – запинаясь вытолкнула из себя она.

Мы помолчали. Потом она встала. И меня начало плавно покачивать в такт её нетвёрдым шагам.

– Она больше не накормит меня… как раньше? - всхлипнула оленишка.

– А какое молоко было у твоей мамы? – почему-то этот вопрос меня всегда очень интересовал.

– Сла-адкое! Слаще всего на свете. Всего, что я пробовала, – ответила она. – Мама ещё потом вылизывала мне ушки и голову! Так приятно и щекотно было.

– Ох, как же здорово! – восхищённо выдохнула и обомлела я.

– А тебя разве мама не кормила и не вылизывала?

– Нет. Я не знала её! И молочка тоже не пила, – тяжко вздыхая, выдавила я с горечью. – Помню, у неё было много таких как я. Мы просто ели, что попадётся...

– Ужасно… Мне так тебя жаль!.. – и мой новый домик начало потряхивать.

Она что, плачет???

– Почему? Я ведь не знала об этом, поэтому и не страдала, - удивилась я.

– Об этом я и плачу! Оттого, что ты этого не знала! – рыдая, ответила она. – А вот если бы знала, стала бы счастливее. Мама говорила: каждому, чтобы познать любовь, нужна мама.

Жаль. Значит, я не познаю любовь… Я не прочувствовала её. Но ведь, пока я не вылезла из трупа, где вылупилась, то всё же жила? И жила вроде нормально. Правильно же?.. Ну, а если я жила нормально, то зачем вылезла? Если бы я была счастлива, так ела бы и дальше. Что же потянуло меня уйти оттуда изучать мир?

Малышка-олениха немного успокоилась и уже другим вежливым голоском продолжила общение:

 – Меня зовут Рассветная Ласка.

– А меня Провожающее Сияние.

– Можно вопрос?

– Да, пожалуйста. Я постараюсь ответить насколько смогу, – сразу извинилась я.

Я столь же молода, и не всё ещё знаю.

– Мама тоже стала только телом. И мне плохо. Ты говорила, что когда становится слишком плохо становишься телом… Но я не хочу… чтоб меня не было… – очень серьёзно произнесла она и осторожно прибавила: – Я тоже стану телом?

– Я не зна-аю… Я хоте-ела бы, чтобы нет… Но не всё от меня зависит, – ответила я.

– А куда я уйду? К мамочке?.. – как-то радостно она вдруг пролепетала.

– Может быть… Очень мне хотелось бы!

Она внезапно захихикала. Ей плохо, а она хихикает, так по-детски.

– А что смешного?

– Тебе не грозит стать телом - тебе ведь не плохо. Но ты всё равно беспокоишься обо мне, - весело проговорила она. – Это же так смешно!..

– А тебе не грустно?

– Когда я думаю что пойду к маме, то нет! Зачем мне думать о плохом?  Если от меня уже ничего не зависит. Тело останется, а я буду с мамой. И точка!

– Ууу… - удивлённо потянула я.

– Давай ещё поболтаем!.. – как то чересчур оптимистично предложила Рассветная Ласка.

– О чём?.. - непонимающе ответила я.

– Обо всём! Даже о том, чего не знаем, – вымолвила она.

Потом тихо, с придыханием, продолжила:

– Ты первый мой друг в жизни. Кроме мамы. Я всегда сидела в тайном местечке тихо, и ждала её. Было скучно. Все всегда проходили  мимо, и никто со мной не разговаривал. Теперь есть ты,  красивая, хоть тебя я никогда и не видела.

Мы шли и общались на разные детские темы. Обсуждали всё, что знала каждая из нас. Хихикали над случайными словами. Придумывали из них каламбуры.

В конце концов, ей стало трудно дышать и говорить. Спустя некоторое время она остановилась и легла.

– Не могу больше идти. Вот я скоро и встречу мамочку… – проговорила она тихо и совершенно спокойно.

Её вера и впрямь вдохновляла. Она не допускала ни единой мысли, что её ждёт плохое за тем горизонтом. Только хорошее! 

Как же мне, не доставало силы её веры. Это дитя действительно чудо.

Я вылезла из ранки, и поползла длинным тельцем. Путь был долгий, по гладкой шелковистой шёрстке, коричневатой и в белых пятнышках. Она прерывисто дышала и не шевелилась. В конце концов, я оказавшись около её глаз, на длинной мордочке. Она открыла большие глаза, посмотрела на меня и нежно захихикала:

– Маленькая ты совсем, как и я, когда была внутри мамочки, – выговорила она с трудом, растягивая мягкой улыбкой губы. – Но ты очень красивая. Я вижу вокруг тебя расплывчатую радугу.

Она нежно пофыркала, и я захихикала от тёплого носика и дыхания малышки.

– Ты как родная стала мне. Прощай, сестра, вот и приходит мой час. Пойду к маме… – она подняла голову и мы обе, одновременно, увидали волка.

Старый обтрёпанный зверь, весь израненный. Он шёл расслабленно бесшумной хищной походкой, осторожно осматриваясь и, казалось, поглядывал на малышку сочувственно-понимающе, даже будто извиняясь.

Оленишка смотрела на него со всё более ясной улыбкой, будто… Нереально! Была рада избавлению? Покорно ждала? Видя детским любящим сердечком что-то, глубже и шире, чем могла увидеть глазами?

Быстрым движением он впился ей в  горло, давя. Инстинктивно немного подёргавшись, она замерла и обмякла. Бессильно упав рядом, он вцепился в ещё тёплое тельце оленёнка, стал рвать его и поедать.

Я легко стряхнулась на травку и обползала его по широкой дуге. Потом нашла в боку ранку потемнее и влезла туда. Теперь я могу узнать, почему он это делал с моей названной сестрицей. Зачем сделал её телом?

– Привет! Простите, что отвлекаю… – извинилась я. – Но вы едите моего друга. Зачем вы съедаете его тело?

– А? – он видимо не сразу осознал и поверил.

Спустя несколько секунд активного жевания, и, видимо, размышлений, волчара откликнулся:

– Ты, судя по всему тот, кто проник в меня через рану? Правильно? Ну поскольку никого нет рядом, одно из двух: или я схожу с ума, или ты, червь, со мной говоришь! Но никогда в жизни о таком не слыхал и не встречал подобного

– Второе! – выпалила я, потому что…

…меня завораживал его мудрый старческий голос. Он явно отличался от двух предыдущих, как огромное дерево от юной травки.  А как же много он , наверное, знает?

– А меня зовут Провожающее Сияние!

Я впервые представилась. Как здорово!

– Очень приятно познакомиться. Моё имя Снежный Клык, – проговорил волк. – Касательно твоего вопроса - она умирала.  Её было уже не спасти, жаль девочку. Я, как хищник,  видел много разных смертей и почувствовал её близкий конец, как и её  готовность к нему. Облегчил ей участь. Ну и я тоже хочу пожить чуть подольше, подкрепившись свежим мяском.

– Почему? – не знаю, зачем я задала этот вопрос.

– Если честно, не знаю. А ты зачем лезешь ко всем, а не жрёшь просто трупы, чтоб стать трупной мухой, потом отложить личинок в очередное мёртвое тело, и позже быть съеденной какой-нибудь птичкой? А? – взаимно вопросил волк.

– Мне хочется! Просто весь день жрать? Ску-у-учно. Я хочу познавать и общаться, - проговорила я, очень стараясь сохранять вежливость. – Двое, прежде тебя, были отличными собеседниками –  заяц и оленёнок. Первый даже дал мне имя, чтобы я помнила о нём!

Волк задумчиво активно жевал, из-за чего мне приходилось дожидаться ответа, слушая чавканье. Желание общаться и юная энергия рвались из меня. Но я просто ждала и… ждала.

– Печально, – спокойно заговорил, наконец, он, – что только из-за их ран и тяжёлого состояния, ты смогла получить друзей и такой прекрасный опыт.  Я бы тоже, не будь ранен, не заметил тебя.

Я просто остолбенела. В каком смысле? Они ведь чудесные звери. И так хорошо со мной общались!.. Не могло же всё это быть ложью?

– Понимаешь ли, но все заняты своими делами, – продолжил мысль Снежный Клык, – не думая и не замечая вокруг мелочей, таких как ты. Все спешат делать. А чего ради? Чтобы прожить ещё пару ближайших дней? Только слабея и умирая, мы начинаем по-настоящему жалеть о прожитой жизни, осознавать её другую ценность. И иногда это мелочи. Ты, вот, всего-навсего червяк. Потому-то ты, маленькая и слабенькая, можешь стать приятной отдушиной. Единственным последним общением, чтобы рассказать всё то, что они не успели. Мы рождаемся слабыми, и только забота тех, кто близок, делает нас сильнее. Но и уходим, как правило, в слабости и одиночестве. Все спешат мимо. Мне жаль твоей приятельницы, но такова жизнь. Одни вынуждены убивать других, чтобы есть. Одни умирают в клыках безразличия хищника, а другие в одиночестве без тех, кого помнят, и кто вспомнит о них.

Я кивнула. Красиво говорит, не поспоришь. Какой-то странный вопрос зазудел в моём уме:

– Постой-ка!  Мы рождаемся слабыми и уходим слабыми, так?..

– Хм… да, – дом перестал жевать и поднялся. – Лишь между этими периодами мы сильны, а самый пик, когда взрослые. Потом же постепенно слабеем и стареем. Незаметно.

– То есть… смерть это обратное рождение? Правильно? – выдала я проклюнувшуюся идею. – Мы рождаемся слабыми и уходим также, да? Возможно, на новое рождение?!.

– Интересное предположение… жаль… не проверить, – пробормотал волк, хмыкнул и неторопливо зашагал. – Но я рад твоему старанию. Однако ж, в какую мать мы уходим? Мы же рождаемся, а потом-то матери нет. Обратно в ту мать, которая родила? А если она уже умерла? То в её дочь, то есть в свою сестру. А если мертва и она? А куда уходит мать? В мать которую родила, но которая мертва?

Я чувствую, что голова начинает болеть. Ох, не стоило мне задавать этот вопрос, сама не готова к ответу.

– Прости-и… я не знаю.

– Ничего, всё в порядке. Расскажи-ка лучше мне свою историю, – сменил волк тему.

– Сначала скажи, что случилось с тобой?

– Всё очень просто. Сын победил старого вожака-отца в бою и изгнал меня из стаи умирать, - вымолвил он грустно. – Это справедливо. Ведь своего отца я тоже выгнал. Таковы традиции. Так что всё, как заведено, по обычаю нашего племени… Интересно, его тоже изгонит сын, когда он состарится?.. Так, что раны у меня недавние. И, если честно, я тоже недолго протяну. А теперь рассказывай ты!

И я поведала всё. Он внимательно выслушал, продолжая неспешно продвигаться, иногда останавливался и лакал.

– …Вот так! Мне жаль их, – закончила я печально. – Ради чего они умерли? Случайно..? Это разве справедливо, что такими молодыми умерли?

– Справедливость?.. Понятие относительное, - спокойно возразил волк. – Для тебя, повторю, их смерть хорошо. Иначе бы ты просто ползала по земле, пока кто-то из насекомых или птиц тебя бы не заметил и не сожрал.

– Да может лучше было бы мне умереть, а им жить! – воскликнула я искренне.

– Если бы твоё желание воскресило их, может быть, – согласился примирительно волк. – Но ты же не можешь! И смысл тебе умирать? Ты несёшь в себе их память и последние воспоминания. Их желания. Как и мои. Ты определённо должна жить.

– Ради чего? – простонала я. – Жрать трупы и откладывать личинок?

– Это не такое уж плохое дело, – важно отметил волк. – Не все трупы мы успеваем съесть. А если мёртвые тела разлагаются, то через ветер все кто рядом, сами рискуют стать трупами. Кроме того, ты также можешь делать то, что у тебя лучше всего получается.

– И что же? – непонимающе заинтересовалась я.

– Быть последним утешением, – значимо подчеркнул волк. – Перед смертью, для многих, ты не незначительный мелкий червяк, либо, позже, жирная трупная муха. Нет! Только на грани, когда дыхание жизни кончается у тех, кто умирает в одиночестве,  требуется тот, кто утешит, кто сопереживает. Та, что проводит в последний путь. Провожающая в Последний путь! Я такой тебя вижу! У тебя прекрасный голос. Твой характер скромный, без гордости и злобы. Ты любознательна и тебе жаль их. Как приятно делится с тобой всем, чем мы владели. Хранительница.

- У… ууу…. Ух! – не смогла выразить я. – Никогда бы о себе так не подумала…

- Да. Таких, как ты, я не встречал. Думаю, что подобных никогда и не было. И вряд ли родятся, – сказал с уверенностью волк. – Используй обдуманно эту короткую жизнь. Наполни её памятью и умиротворением уходящих. Для всех кто жив, полон гордости и сил, ты лишь уродливая муха-падальщица. Но для тех, кто издаёт последний крик отчаяния в одиночестве, ты особая ценность! Ты утешающий ангел. Разговаривай с ними!

Да он прав!! Только из-за смерти кролика и оленяшки я осталась жива. Только из-за того, что они умирали, мы делили с ними самые прекрасные воспоминания. 

А общение для них было приятным? Надеюсь. Если бы они были здоровы, я бы умерла, и они бы даже не узнали о моём существовании. Очень печально! Я, содрогаясь, заплакала от этого осознавания.

- Поплачь, – мягко утешал волк, – так иногда надо. Только так и можно выдавить из себя что-то и не страдать сильнее.

Так мы шли и шли, пока волк учил меня мудрости жизни:

- Я хорошо умел всё подмечать, даже за вашим народцем. Не летай над открытыми местностями, а, если есть возможность, наблюдай. Птицы часто прячутся в ветвях. У них отличное зрение, но запахи чуют хуже. Используй ветки или листья, чтобы скрыться от них. Скорость для тебя не главное, птицы быстрее. Они легко догонят и проглотят тебя. Поэтому передвигайся медленно, осмотрительно. Это важно. Поскольку во многих местах есть паутина, в ней легко запутаться, а пауки любят, есть таких как ты на завтрак, и в любое другое время. Двигаясь медленно, ты сможешь обнаружить их тонкие линии нитей и облететь их. Когда полетишь в большом отряде насекомых, будь настороже и готовой к нападению стаи птиц. Улетай сразу же отдельно от всех, не держись чувства толпы. Птички - существа прожорливые. Видя огромный пир из мух или одну улепётывающую, никто не станет гнаться за тобой. Мы же, волки, наоборот, ежели олень отбился от своих, набрасываемся всей стаей. Потому, что нам и одного оленя завалить не всегда удаётся. Для птиц же глотать тысячи насекомых, таких как ты, легко. Так что лети от стаи и прячься меж листьями или в траву.

 Соглашаясь, я запоминала и иногда задавала волнующие меня вопросы:

- А ты пил молочко мамы? Какое оно на вкус?

- Пил! – кивал волк. – Каждый из млекопитающих пил в детстве молочко, но я этого не помню.

- Как же этого не помнить?! – ужаснулась я. – Да для них это было самым прекрасным воспоминанием!

- Они недолго жили, и для них это было ещё ярко в памяти, – вздохнул волк. – Для меня же слишком многое заслонило это.  Всё время что-то происходило: то охотник подстрелит собрата в стае, то волчица родит, то зима суровая... За долгие годы забываются даже самые яркие впечатления. Я жалею, что забыл о вкусе молока своей матери. Но, кроме него, есть ещё много чего в мире, из-за чего стоит жить.

 Я кивнула. Да, есть много чего интересного. Да и молочка-то я никогда не пила…

- Вот и приходит мой последний закат в жизни, – однажды сказал волк.

Я вылезла из раны и посмотрела. Усталый серый волк сидел у края обрыва, обернув хвостом длинные лапы. Он молча замер глядя поверх и вдаль. 

Я приподнялась и тоже увидела закат огромного солнца, такого красивого. Пылающим полукругом он накрыл весь лес вдали. С высоты берега, в который переходил холм, подточенный внизу голубой лентой реки, открылась огромная раскинувшаяся вокруг территория.

- Посмотри, на какую вышину мы поднялись, – выдохнул усталый волк. – А там, за лесом, вдалеке видны деревья двуногих с гром-палками. У них свой лес, из неживых деревьев.

Да, много чего-то большого и непонятного высилось за зелёными исполинами.

- Красиво, – сказала я. – Жаль многие не видят такую красоту.

А старый волк неотрывно смотрел на меня:

- Ты тоже красивая. С тобой, и правда, легче… уходить.

Мы постояли так недолго. Потом он прилёг, сворачиваясь. А я ползала по пушистому телу, пока не улеглась между его лапами.

- Есть вещи, которых бы ты желал сейчас?

- Да, – отвечал он серьёзно. – Чтобы тем, кого я ел, было хорошо там, за гранью. Поверь, меня не порадует, если убив, я оставил их без утешения. Я хочу, чтобы всех, кто пострадал, ждало утешение.

Я кивнула и вместе с ним мы наблюдали последний закат в жизни волка.

- Я чувствую, девочка, что твоя судьба отличается от всех нас, – проговорил он тихо, слабеющим голосом. – Что ты переживёшь нас. Живи.

Я подползла и нежно прижалась к его носику.

***

С тех пор прошло немало времени, и вот я уже настоящая трупная муха. Многие из тех, кого я проводила, стали обителями моих детей. Я всегда хранила память об ушедших, и надеялась, что кто-то из моих детей будет делать как я. Но, увы!

Сейчас я, прячась в листьях, наблюдала за воркующими пташками. Нежно гладясь шейками, они наслаждались тёплым днём и общением друг друга. Один из немногих прекрасных моментов любви.

Мне так часто не хватало нежности в общении с сородичами-мухами. Их желания были слишком примитивны. Но выбора от кого рожать личинок не было.

Используя их отвлечение, я перелетела. Птицы ворковали, закрыв глаза, и не заметили жирную серую муху быстро пролетевшую вблизи. С облегчением выдохнув, я порхнула на полянку.

Там мама-олениха вела маленького оленёнка на водопой или в новое прибежище.

Решив немного передохнуть, я присела на носик малыша.

- Хи… А ты кто? И почему такая уродливая? – высказал прямо оленёнок.

Ну да, я не красавица, как яркая бабочка. И не прыгучий зелёненький кузнечик. Лишь жирная муха.

- Поспеши, Бэжди! Нечего общаться со всякой грязью, – прикрикнула мама на малыша.

- Правильно, – подтвердила я. – Слушайся маму, она всегда права.

- До свидания, странное насекомое, – выпалил малыш и взбрыкнув длинными коленками, ускакал к маме.

Я же взвилась вертикально вверх и пожужжала дальше.

Возле озерка, тяжело дыша, прилёг самец-олень. Множество рваных ран на его теле, по которым видно, что его порвал медведь. Почти убил.

Я спокойно села на нос оленю. Он гордо приподнял голову, и пару раз чуть тряхнул ею, пытаясь сбросить такую назойливую мелочь, как я. Но я не уходила.

- Привет, – поздоровалась я. – Не будь таким гордым, поболтай со мной.

- Я ещё силён, – тяжко прохрипел он. – Я победил и выживу, и мне никто не нужен.

Я лишь повертела головой, рассматривая его, и покачала ею из стороны в сторону на его упрямство:

- Всем нужен кто-то в трудный момент, – говорю ему, утешающе заглядывая в огромные карие глаза, своими фасетчатыми многогранными глазками. – Я просто хочу помочь тебе пережить это.

Он тяжко дышал, разглядывая мелкую муху на носу. Её голос наполнял его странным спокойствием.

- Да кто ты такая? Мелкая трупная муха, мечтающая отложить личинок в моё благородное тело.

- Я… – сказала тихо и погладила лапками его носик, – буду твоим Сиянием, провожающим в последний путь. И скажу прямо: тебе не жить, друг. Многие гордецы пытались выжить вопреки всему, но не всё от нас зависит. Но я та, что сохранит память о тебе и твоих мечтах. Я та, что утешит последние моменты жизни. Поверь, я искрення. Да, я отложу в тебя личинок, позже, когда ты умрёшь. Такова жизнь. Как и многие до меня и после. Чтобы тело твоё не навредило лесу.

Его глаза расширись, видя то, что и многие при последних дыханиях жизни. И в его глазах отразилось то, как он смотрел на меня, и это было моим утешением!

- Ты самое чудесное Сияние, которое я встречал...