Собери меня из осколков

Фокс

Я уже не так уверен в том, что это была хорошая идея. Последний раз я был тут чуть меньше года назад, но ничего не изменилось. Все те же белые заштукатуренные стены, чистые с виду, но насквозь пропитанные словами и болью. Этого не видно, но я чувствую. Стерильный запах с примесью старины. Те же цветы в горшках: огромные, зеленые с чуть пожелтевшими по краям листьями – словно их задача попытаться как-то очистить все это пространство, превратить его в белый лист после каждого клиента. Или пациента. Окна, через которые едва попадает дневной свет. Коричневые шторы из прошлого века с мелким рисунком, от которого рябит в глазах.

Даже потолок не изменился. Он желтоватый с довольно большим разводом по центру. Это пятно расползается прямо от люстры и желтыми волнами расходится по всему потолку. Мне кажется, или оно стало больше с прошлого моего визита? А этот искусственный узор напоминает мне картинку из теста Роршаха. Забавно. Наверное, поэтому никто и не торопится делать здесь ремонт. Люстра бьет в глаза адски белым светом, и приходится щуриться, чтобы не выжгло глаза. Но я продолжаю смотреть в потолок. Только не на собеседника.

— Максим, давай представим, что ты пришел сюда впервые, — после долгой паузы говорит Татьяна, внимательно вглядываясь в меня.

В этот раз она попросила звать ее так — без отчества, хотя она явно в матери мне годится. Но, наверное, так сейчас модно, это ведь должно помочь нам «наладить контакт».

— Воображение у меня ни к черту, — не глядя хмыкаю я, складывая руки на груди и снова запрокидывая голову в потолок.

— Ты пришел сам, — спокойно продолжает она, доверительно наклонившись ко мне. — Это уже большой прогресс. Ты хорошо выглядишь!

Она сидит напротив на диване цвета жухлой травы и бархатной текстуры, который явно не прощает случайных отпечатков и прикосновений. Меня тошнит от этого болотного цвета. Но Татьяна словно и вовсе не замечает его и всего этого отвратительного пространства вокруг, ее взгляд сфокусирован на мне. Ей около пятидесяти, но выглядит она реально плохо: полная, опухшие лодыжки и пальцы рук, которые с трудом держат ручку, круглое, уже ползущее вниз под силой гравитации лицо, волосы, собранные в пучок на затылке, полностью седые, костюм на несколько размеров меньше, чем нужно бы… Кажется, такая работа ее не щадит совсем. А может, это время не щадит. Никого.

— А вы вот плохо выглядите, Татьяна. Вам бы в отпуск, — грублю я.

В глазах мелькает удивление. Кажется, я ее смутил, но не обидел. Но не одному же мне быть под столь пристальным рассмотрением? Пусть будет взаимно.

— Максим, — снова произносит она мое имя, и я буквально чувствую в ее голосе это сварливое желание помочь.

Я же вроде за помощью и пришел. Тогда почему меня это так отчаянно злит?

— Я знаю, о чем ты думаешь, — продолжает она, постукивая ручкой по блокноту. — Тебе всего восемнадцать, и тебе это еще пока простительно такое поведение. И я все понимаю и не обижаюсь, поверь, — она отклоняется на спинку, а мебель снова жалобно скрипит, заставляя меня поморщиться, — меня сложно уже чем-то удивить. Ты, наверное, думаешь, что мир вертится вокруг тебя...

Я резко перевожу на нее взгляд, оторвавшись от мыслей о том, на что же похоже это пятно на потолке. «Меня сложно чем-то удивить»… Она серьезно думает, что я пришел сюда удивлять? Каждый ее клиент приходит сюда, чтобы претендовать на самую интересную историю, что ли? Я пришел сюда со своей болью, но для нее я всего лишь «один из» с непримечательной историей.

— ... но, Максим, к сожалению, это не так, — заканчивает она. — Нужно продолжать жить дальше и…

Чувствую, как зубы скользят друг по другу в попытке сдержаться, но мне это никогда особо не удавалось.

— Я, как никто, знаю, что мир не вертится вокруг меня, — выплевываю я горечь, накопленную за все это время. — И это вряд ли вообще когда-то так было.

Повисает пауза. Я жалею, что пришел. Черт меня дернул набрать ее номер на прошлой неделе. Я еще не готов. И так неприятно признавать очередную ошибку. Интересно, если я осмелюсь прийти сюда еще раз когда-нибудь, пятно все так же будет на своем месте?

Татьяна немного ерзает, явно занимая более удобную позу. Многострадальный диван жалуется, кажется, на весь этаж. Кто-то когда-то смазывал его механизмы вообще? Или это специально так сделано, чтобы я хотел сбежать отсюда каждую секунду.

— Тогда расскажи мне, что ты помнишь о том дне. И вместе мы разберемся со всем.

Она наконец усаживается, и я прикрываю глаза, расслабляя их и ловя умиротворение от тишины. Только часы на стене еле заметно отсчитывают секунды. Тик-так. Тик-так. В прошлый раз я продержался пятнадцать минут. Сейчас же прошло уже двадцать, и я даже разговариваю. Вполне неплохо. Мама будет мной гордиться.

…

Было солнечно. Один из тех осенних дней, когда ты можешь спокойно выдохнуть между постоянными и предсказуемыми, такими же, как график расписания автобусов, ливнями. Солнце уже не грело, хотя пыталось из-за всех сил, но осень брала свое, медленно, но верно подгоняя температуру в синюю шкалу термометра.

— Давайте вы не поедете, Валер, — мама заботливо хватает отца за рукав куртки. — Подморозило ведь.

— Я переобулся на прошлой неделе, — отец чмокает ее в щеку и садится в машину. — Мы туда и обратно. Тут делов на полчаса. Только заберу детали из магазина и детишек покатаю, раз хотят.

— Детишек, — передразниваю его я.

— Роксана, — зовет мама сестру. — Может, поможешь мне с обедом все-таки?

Последняя попытка мамы, но безуспешная. Роксана хмыкает и качает головой:

— Мы туда и обратно, мам, — деловито копирует она манеру отца и плюхается на сидение рядом с ним.

— Рокси, — я стучу по окну, и она открывает. — Ты ничего не попутала?

Она щурится от солнца и опускает козырек. Важно застегивает ремень безопасности и смотрится в зеркало. Достает из своей мизерной розовой сумочки прозрачный блеск для губ с нарисованной клубникой и демонстративно мажет им губы. Любуется результатом. Такая маленькая, а сколько напускной важности!

— Да ничего, пусть сидит, — ласково кивает мне отец, а потом поддевает: — Или слабо сесть на заднее, Макс? Ты же уже не ребенок, да?

— Вот еще, — хмыкаю я. — Для этой малявки это целое событие. Пусть уж раз порадуется, так и быть.

— Мы туда и обратно, — вновь повторяет отец, и я киваю.

Ловлю насупленный взгляд сестры через зеркало, а она закатывает глаза. Я отворачиваюсь, потому что не хочу, чтобы она видела, что я улыбаюсь. Это ее первая поездка на переднем сидении. Она этого так долго ждала, но я… ждал еще дольше. Как бы я не играл роль серьезного старшего брата, но я рад за нее. Потому что помню свою такую поездку.

Почему я пристегнулся? Наверное, просто сработала привычка.

Мама машет нам на прощание и грустно улыбается. Я ловлю себя на мысли: зачем она это делает? Обычная рядовая поездка за запчастями, зачем делать из этого целое мероприятие? Никогда такого не было.

…

Спустя часы воспоминаний того дня в какой-то момент я стал думать, что знаки были повсюду. И мы просто их не замечали. Они были настолько очевидными, как пасмурное небо и сгущающиеся тучи являются предвестниками дождя. Но вопрос в другом. Если бы я распознал их в моменте в тот день… Предпринял бы я хоть что-то? Или отмахнулся бы, отгоняя плохие мысли?..

Я открываю глаза и смотрю в окно:

— Я помню все, — но не тороплюсь продолжать.

Слова даются мне с трудом. Как будто все сказанные за эти пару лет слова можно легко пересчитать на пальцах.

— Я помню каждую чертову деталь того дня. Даже какого цвета был свитер на Роксане. Лимонно-желтый, если вдруг это так важно. Можете даже записать в свой блокнот. Вот только дело в том, что я не хочу говорить о том дне. По крайней мере — пока.

Чувствую, что виски пульсируют так, будто кто-то знатно зарядил по голове битой. Но женщина напротив не унимается:

— Тогда расскажи что-то. Не важно что. О себе, о детстве, о… семье. О том, что было до всего, — она гипнотизирует меня.

Этому тоже их учат? Надеюсь, она пока не умеет читать мысли.

— Что угодно.

Я перевожу на нее взгляд.

Легко сказать! Моя жизнь разделилась на до и после. Это факт. И, если всем понятно, что расспрашивать о трагедии и последующих месяцах, точно не стоит (всем, но, разумеется, не психологу), потому что там точно дело — дрянь, то почему никто не думает, что вспоминать о том, какой моя жизнь была «до всего» — еще хлеще?

Мне кажется, что все мои мысли написаны на лице, потому что Татьяна вновь ерзает на диване. Может, она реально читает мысли? И кому здесь неуютно?  Кто владеет этой ситуацией? Да никто.

Медленно выдыхаю. Пора покончить с этим дерьмом, потому что я устал от бессонных ночей и кошмаров. Я устал от проклятых мыслей в голове, которые не дают покоя. Устал от того, что я как будто вовсе не живу, а просто существую. Все прошлые разы сюда меня приводила мама. Но в этот раз я пришел сам. И это, возможно, о чем-то да говорит. Может, я все-таки готов? Кажется, в копилке воспоминаний есть несколько довольно безобидных, которые не так больно жалят. И вроде даже не провоцируют это жжение в глазах.

— Знаете вот эту рекламу сока по телеку, где семья: мама, папа, сын и мелкая дочь? Она еще выпивает практически весь литр сока залпом. А остальные наигранно улыбаются и делают вид, что они счастливы?

Татьяна неуверенно кивает, ожидая продолжения.

— Так вот, мы были вот такой семьей. Только не притворялись для какой-то рекламы. Мы просто были… По-настоящему.

Этот сеанс продлился час. Я вышел тогда, когда почувствовал, что ловлю знакомые ощущения сжимающего горла и судорожно пытаюсь вдохнуть. Быстро попрощался и пулей вылетел на улицу, где холодный воздух без разрешения ворвался в легкие. Вдох. Выдох.

Этой ночью я спал спокойно и впервые выспался. Вообще-то я считаю, что вся это психология — это разговоры, да и только. Это для девчонок, которые любят распускать нюни и по миллион раз обсуждать одно и то же. Но я не настолько глуп, чтобы отказаться от потенциально возможного способа избавиться от призраков прошлого.

Тем более, как никак у психологии есть доказательная база. В отличие от старухи-колдуньи по соседству с нами, к которой мама отправляет меня уже третий раз. Вряд ли кто-то выдает колдунам сертификат. Хотя вдруг и здесь я чего-то не знаю?

В следующий раз принесу вэдэшку, чтобы смазать этот старый диван.

Фокс

Мы едем не спеша, отец и Рокси, как обычно, обсуждают какие-то интересные факты. Сегодня, например, почему-то они обсуждает самого большого лося. Я залипаю в телефоне, но внимательно слушаю, периодически подглядывая за ними.

— Самый здоровый лось, который когда-либо был зафиксирован в Сибири, весил больше шести сотен килограммов, — бросает факты отец.

— Не может быть! — удивленно восклицает малявка. — Это просто… невозможно.

Я усмехаюсь.

— Нет, правда! — Рокси поворачивается ко мне. — Это сколько же он ест?

— Вот он и жрет целый день, — вставляю свое я.

— Представь, такой на трассе попадется, — говорит отец и задумчиво проводит рукой по волосам. — Выскочит и все. Слышал я много раз такие истории.

— В смысле «выскочит»? — переспрашивает сестра, а у самой глаза круглые-круглые. — Он с таким весом еле ходить должен!

— Это-то правда! — смеется отец, поворачиваясь к ней. — Должен. Но дело в том, что он не только ходит, но и бегает со скоростью пятьдесят километров в час!

Я прыскаю. Нет, дело не в том, что я это все знаю, нет. Дело в искренней, неподдельной реакции сестры на новую информацию. Она вызывает улыбку и какой-то трепет внутри. А может, просто я вышел из этого возраста, когда меня удивляло все вокруг?

— Надеюсь, нам по пути никогда не встретится лось, — подытоживает Рокси и вздыхает.

— И я тоже, — соглашается отец.

— И я, — отзываюсь я.

А потом все как в тумане. Какой-то парнишка выскакивает на дорогу, машина виляет на встречку в попытке объехать. Мир кружится, звук тормозов. Глупая мысль о том, что этот парнишка даже на процент не напоминает лося. А потом резко тихо. Настолько тихо, как невозможно в принципе в природе.

…

Я распахиваю глаза и оказываюсь в своей постели.

Сегодня годовщина. 11 октября.

Сначала тебе кажется, что ты не можешь прожить и секунды в новой реальности, потому что осознание с дикой тяжестью давит на тебя, но потом внезапно осознаешь –прошел уже год. Он был настолько отвратительным, что я бы с радостью стер его из своей памяти. Проблема только в том, что, как только на меня вновь обрушится новость о случившемся, я снова должен буду прожить каждую секунду этого чертового года. Это неизбежно. Замкнутый круг. Потому что неизменно к факту события комплектом идут эмоции, которые ты испытываешь. Два в одном, так сказать, — по акции.

Первое время мы все делали вид, что ничего не случилось. Защитная реакция организма, когда он не может переварить все перемены скопом. Вещи по привычке стирались и складывались на свои полки, ключи от машины все так же висели на своем крючке, по воскресеньям была еженедельная уборка, а завтрак накрывался на прежнее число членов семьи. Вот только в глаза друг другу было невозможно смотреть, потому что ты не можешь ничем помочь, когда у тебя у самого огромная дыра в груди, а кровь еле-еле ползет по венам.

После таких снов — поправочка, воспоминаний — невозможно уснуть еще. Почему я из раза в раз проживаю этот день? Неужели недостаточно того единственного раза? Казалось бы, от ночи к ночи должно быть легче: дыхание ровнее, леденящий ужас должен сменяться равнодушием от неизбежного и предсказуемого, но нет…  Все как тогда.

Сначала, просыпаясь так посреди ночи или под утро, я бродил, как призрак по дому, но через пару месяцев решил заняться чем-то полезным. Уходил в гараж и копался там, заканчивая работу отца. Делал что-то, лишь бы не утопать снова и снова в этих мыслях.

Но не сегодня. Я долго вглядываюсь в рябину за окном. Даже в темноте различаю густо-черные ягоды на раздуваемых ветром веточках. Интересно, когда птицы расправятся и с ними? Там во мраке идет своя жизнь, где властвуют ночь и луна. Колыхающиеся голые ветви деревьев, как в детстве, заставляют воображение работать на всю. Они отбрасывают причудливые тени на освещаемые луной участки подмерзшей травы. Холодно, вроде бы пусто, но жутко. И все же не так жутко, как тогда. После того дня мне не страшна сама ночь.

Через полчаса (или, как мне кажется, вечность) спускаюсь в гостиную. Спустя год наше совместное фото на своем месте: сразу, как заходишь, на стене напротив. Невозможно не заметить и не смотреть каждый раз.

На фото мне пятнадцать, а Рокси — семь. Примерно три года назад. Первое сентября, мы одеты на школьную линейку, на лице у Рокси сияет широченная улыбка: она еще не знает, что такое школа. Два огромных белых банта на хвостиках по бокам, белые колготки и черные туфельки, блузка с какими-то рюшами. Видно, что нее это целое событие. По моему же виду тоже все совершенно ясно: рубашка, наспех заправленная в брюки, висит на мне свободно, из одного ботинка торчат шнурки — меня торопили для фото, как всегда. Я явно не хотел фотографироваться, потому что недовольно усмехаюсь, искривив рот. Возможно, я даже не расчесал волосы, потому что… Да не важно, впрочем. Мама и папа тоже улыбаются, как и Рокси. Кто-то мог бы подумать, что я приемный. Но нет: те же карие глаза, что у отца, те же темные волосы и хитрый прищур в глазах. Отец крупный, но не высокий. Сильными руками, словно лапищами, стиснул нас в объятия на фото, а у самого улыбка до ушей и морщинки от глаз разбегаются к вискам. Видно, что мама зажата сильнее всех, но продолжает улыбаться. Наверное, в этом и смысл семьи: в тесноте, да не в обиде. На заднем фото припаркован папин Додж Челленджер в красном огненном цвете. Помню, как мы возились с ним после покупки полгода. Перелопатили вдоль и поперек, собрали красивую тачку. Я уже и не помню ее такой. Перед глазами только вид после аварии…

— Тоже не спится? — раздается голос позади.

— Ага.

— Сегодня год…

Констатация факта. Как будто об этом можно забыть! Просто киваю, не зная, что вообще на это нужно отвечать, вздыхаю и поворачиваюсь.

— Я и сейчас вполне неплохо выгляжу, да? — аккуратно уточняет Роксана, склонив голову набок. — По сравнению с фото.

— Ты выглядишь еще лучше, — не раздумывая, отвечаю я.

Хотя все мы знаем, что это не так. Я вру нагло и прямо смотря ей в глаза. Но я не могу иначе. Рокси широко улыбается и отводит глаза. Улыбается она по-прежнему, но только вот теперь за этой открытой улыбкой — боль и принятие. Ощущение падения и вновь обретение почвы под ногами. Как бы странно это ни звучало в ее ситуации. Она чертовски быстро приручила эту коляску. И она первая приняла эту суровую реальность, потому что ей буквально нужно было вновь учиться передвигаться, а не утопать в своих эмоциях день за днем. У нее проблемы похлеще моих, а я тут страдаю и хожу к мозгоправу.

— Когда ты собирался сказать мне, что снова ходишь к психологу? — задает она каверзные вопросы один за другим.

Эта девчонка точно не каждому по зубам…

— В этой семье хоть что-то может храниться в секрете? — недовольно усмехаюсь я.

Я не хотел об этом распространяться в общем-то. Но знал, что маме будет приятно услышать, что я все-таки выбрал психолога, а не колдунью.

— Увы. Но в этом есть определенно свои плюсы, Фокс.

Вот придумала себе звать меня Фоксом. Тут каждого в этой семье можно так звать, это ведь наша фамилия. Но вот почему-то взбрело ей это в голову после аварии. Я пытаюсь иногда ее вразумить, но это бесполезное занятие, похоже.

— Вообще я не собирался тебе говорить, потому что это ерунда, — отмахиваюсь я, потому что сестре вовсе не обязательно знать, насколько сильно я измучен кошмарами, у нее своих хватает. — И… Пожалуйста, зови меня «Макс».

— Как у младшей сестры, у меня есть привилегия звать тебя, как мне угодно. Если тебе милее, я могу звать тебя мистер «В поисках корзины для белья». Мне надоело объезжать твои вонючие носки. Но рекомендую согласиться на «Фокса».

Я делаю недовольный вид, но что уж говорить, я не собираюсь на нее за это злиться. Это, в сущности, такая мелочь. Если прозвище — а точнее, просто наша фамилия — приносит ей радость, так пусть зовет меня, как угодно, лишь бы почаще улыбалась.

— Вообще не понимаю, — не унимается Роксана, пристально разглядывая меня. — Как девушки умудряются западать на тебя?

Нет, она серьезно? Возможно, я возьму свои слова назад.

— Ох, сестренка, — деловито качаю я головой и вздыхаю. — Ты еще слишком маленькая. Смысл отношений с девушками сводится не к корзине для белья и не к внешности, с которой у меня, к слову, все в порядке.

— А к чему же? — с любопытством подается она вперед, подкатываясь.

Я вскидываю руки, словно готовясь открыть ей самую большую тайну:

— Смысл в…

— Макс! — доносится предостерегающий голос из кухни.

Мама, оказывается, встала раньше нас всех сегодня.

— Ладно, ладно, — усмехаюсь я и показываю замок на губах, а потом иду в сторону к маме.

— Тогда я спрошу у Яндекса, — не теряется Рокси и кричит мне вдогонку. — Нет, правда, так и напишу в поиске: «Чем привлекает девушек этот заурядный Максим Валерьевич Фокс»?

О, ответ у меня имеется. Я останавливаюсь:

— И он тебе скажет, что Макс Фокс привлекает девчонок тем, что у него…

— МАКС! — рявкает мама и выходит к нам с кухонным полотенцем наизготовку, чтобы наподдать мне за такие вольности.

— Молчу, — капитулирую я уже окончательно.

— Ну вот, — обиженно качает головой сестра и поджимает губы. — На самом интересном месте, как всегда.

Улыбка сама появляется на моем лице. Но потом я внезапно чувствую вину: мы с сестрой обсуждаем какую-то ерунду и смеемся. В такой день. Но, с другой стороны, когда как не сегодня, когда особенно тяжело? Наверное, это то единственное, что помогает нам все еще быть на плаву.

Я перевожу взгляд на маму. Нет, конечно, она не злится. Кажется, даже прячет усмешку за напускной серьезностью, а хватка на полотенце едва-едва позволяет удерживать его в руках. Рада ли она, что мы дурачимся, или ее это расстраивает, потому что мы делаем это в такой день?

Есть дни, ничем не примечательные. Которые просто проплывают мимо в круговороте будней, но есть и те, которые ты ждешь, по несколько раз на дню сверяясь с календарем, словно ты можешь пропустить этот день, как станцию в метро. Хотя ты знаешь, что не пропустишь. Он записан у тебя в памяти, на подкорке. И просыпаясь утром, ты четко знаешь, что сегодня — тот самый день. 11 октября — теперь тоже записан у меня на подкорке.

Завтрак нас уже ждет. Мама уже перестала каждый раз помогать Роксане расположиться удобнее, хотя сегодня я не могу не заметить, как она сдерживает этот порыв. И я ей благодарен за это: Рокси сильная и должна оставаться такой вопреки всему. А вот мама… Хоть ей и не снятся кошмары — я не могу утверждать наверняка, — но она выплакала литры слез. И я даже боюсь представить, каково быть на ее месте: внезапно потерять любимого мужа, потому что они буквально вросли друг в друга за эти годы. Ее обычно зеленые глаза сейчас красные и сухие, белки пронизаны капиллярами и сосудами, она часто смотрит в пустоту, мимо нас, словно все еще пытается найти ЕГО там. Я не хочу такого. Не хочу привязываться в своей жизни ни к кому, если это принесет такие страдания и боль.

Кусок не лезет в горло, но я делаю вид, что занят разрезанием сосисок. Они уже изрядно потрепаны, когда Рокси решается разрезать эту тишину первой. Она шумно выдыхает, словно понимая, что что не скажи — все будет не к месту.

— Я думаю, сегодня отличный день для того, чтобы мне снова вернуться в обычную школу.

Мама удивленно поднимает на нее взгляд и хмурится. Идея ей явно не нравится. Рокси на домашнем онлайн-обучении с того момента, как оказалась дома после больницы. Ходить в школу и общаться со своими одноклассниками — это для нее теперь непозволительная роскошь.

— Будешь гонять на четырех колесах туда-обратно? — подначиваю ее я. — Уверен, выйдет быстрее, чем на автобусе.

— Однозначно, — поддерживает сестра, она явно об этом уже размышляла. — Буду брать такси.

Бросаю быстрый взгляд на маму, и она встречает его. Зеленые глаза полны грусти. Едва заметно качает головой, двумя руками принимается медленно заправлять темные волосы за уши, словно всерьез размышляя над предложением дочери. Но я-то знаю, что все уже решено.

— Давай подождем еще немного, Роксана, — мягко произносит мама, чтобы не вызвать бурю. — Видно, что тебе лучше, я думаю, через несколько месяцев все образуется и тогда ты вернешься к друзьям. Они могут приходить к тебе, ты же знаешь…

— Дело не в друзьях, — прерывает ее Рокси. — Хотя их и вовсе не осталось. Я не могу целыми днями сидеть дома, мам!

— Но ты же не только сидишь дома, но и…

— Но и «что», мам? — взрывается маленькая буря, потому что это было неизбежно. — Классно провожу время реабилитационном центре, да?

Она демонстративно складывает руки на груди и задирает подбородок:

— Обычная жизнь подростка.

— Рокс, ты же знаешь, — мама пытается взять ее за руку, но та не дает. — Мы делаем все, что можем.

— Тогда я буду ездить на такси! Такси для инвалидов есть, я узнавала. Такое же, как больничное. Или Фокс может возить меня…

— Ты не инвалид! — пытается опровергнуть ее слова мама.

— На чем? — вмешиваюсь уже я, но подсознательно понимаю, о чем речь, и хочу, чтобы она сказала это вслух.

— На… на… — Роксана набирается смелости. — На папиной машине.

Да, эта чертова тачка, Додж, стоит у нас в гараже. Не знаю, почему, но мама уперлась и ни в какую не захотела ее выкинуть или продать то, что от нее осталось. Организовала все это представление с эвакуатором и краном, чтобы затащить ее в отцовский гаражный бокс. И вот, почти год она стоит, укрытая тряпками, словно настоящая могила, только под покрывалом.

— Ты вообще ее видела, Рокс? — взрываюсь я, хотя только этого и ждал. — Да от нее ничего не осталось! И вообще, даже, если бы она была в рабочем состоянии, я бы не сел за руль.

— Но почему?..

Вопрос повисает в воздухе. Сестра понимает многое, но еще многое для нее остается загадкой. Я никогда не сяду за руль машины, а этой машины, на которой мы разбились, — тем более. Но может, это мы, взрослые, приписываем символизм там, где его быть не должно? В любом случае, раз решать мне…

— Потому что.

Замечаю, как мама устало потирает глаза. Не так она планировала начать этот день, видно. Но когда у тебя двое разновозрастных детей с непростым характером, ничего не поделаешь.

— Ну Фокс!

— Нет.

— Тогда я не буду ездить на физио и вообще… — встает сестра в позу, а мне отчаянно хочется сгрести ее в охапку и закрыть в своей комнате. — Ничего не буду делать.

Она ставит мне условия. Детские. Наивные. Но я знаю, что она ведь реально сдержит слова. Теперь уже я закрываю лицо руками. Эта малявка невозможна! Черта с два, я сделаю все, чтобы она снова ходила, даже если придется таскать ее на спине в центр.

— Я не обещаю, что сяду в эту тачку, — серьезно говорю я, обдумав все. — Но я попробую поставить ее на колеса.

— Ты что?.. — выдыхает мама, а в глазах надежда.

— Надо же убрать ее наконец из гаража, а то занимает столько места.

— Ладно, братик, — прищуривается сестра, словно пытаясь раскусить, блефую ли я. — Так и быть. Может, там и за руль сядешь.

Пусть думает так, как ей угодно. Может, к тому моменту, как я ее починю, Рокс уже будет бегать в школу на своих двоих, и моя помощь не понадобится.

Мы переключаемся на что-то другое, и только когда пьем чай, мама ставит на стол блины. Для нас это символ памяти. Я все думал, как это будет сегодня. Никто не решается заговорить об отце. Но, оказывается, никакие слова и не нужны, потому что боль общая, одна на всех. И ею пропитано все.

Когда завтрак закончен, Рокси уезжает к себе в комнату для первого урока по видеосвязи. Как бы ей не хотелось, но пришлось перенести ее комнату на первый этаж, это оказалось сильно проще, чем монтировать пандус.

— Макс, — окликает меня мама, хотя в этом не было нужды, я знаю, что нам надо поговорить.

— Ты правда возьмешься за Додж? — уточняет она.

— Да, мам, — пожимаю я плечами, — конечно, я же дал слово Рокси.

— Спасибо, сынок!

Она нерешительно делает ко мне несколько шагов и обнимает. Казалось бы, после таких сложных периодов семья должна сплотиться, а количество объятий — зашкаливать, потому что только поддержка помогает жить дальше. Но у нас с мамой все немного не так. Точнее, совсем не так. Мы не были никогда особо близки, я больше был близок с отцом, но после аварии мы даже отдалились еще больше. Не знаю, с чем это связано. Возможно, я напоминал ей отца, будучи как две капли воды похож на него, а может, она просто замкнулась в себе. Как и мы все, просто в разной степени. И ее сложно в этом винить. Мы общаемся: по поводу школы, Роксаны, моего самочувствия и каких-то бытовых моментов, чтобы делать дом пригодным для жизни человека с ограниченными возможностями. Но в этом общении больше нет нас самих, если вы понимаете, о чем я. Поэтому это ее объятие особенно ценное.

Я смыкаю руки на ее хрупких плечах, ощущая каждую косточку. Сколько она скинула за этот год? Вдыхаю аромат ее волос, забытый мною сливочный и мягкий запах. Как в детстве. Когда все было хорошо.

Я отстраняюсь первым не в силах больше погружаться в воспоминания, когда все было слишком хорошо.

— Она не знает, да? — спрашиваю я шепотом.

Мама только качает головой.

Конечно, Рокси всего десять. Ей точно не стоит вникать в финансовую ситуацию семьи, по крайней мере, до тех пор, пока это можно хранить в секрете. Накопленные родителями за годы деньги враз ушли на лечение сестры, таблетки, нормальную коляску, ибо от государства дождаться ее было невозможно, и поездки от клиники до дома и обратно. Я уж молчу о том, сколько стоило переоборудование дома для нужд Рокси, домашнее обучение и прочее. От этих денег мало что осталось, так что позволить себе ежедневное такси для нее туда-обратно мы просто не можем. Мама вернулась на работу полгода назад, но все это такие копейки в общем масштабе трат. А когда у сестры есть шансы начать снова ходить — так тем более все силы нужно направить именно на лечение. Что мы и делали.

Этот год, после аварии, я как раз учился в последнем классе. Экзамены, поступление в университет и все такое. Только учиться нормально не получалось по понятным причинам, а работать нужно было. Все чаще и чаще я забивал на учебу в пользу дополнительной смены официантом в местном кафе «Молчание ягнят». Меня там неплохо подкармливали, что было приятным бонусом, а еще все в нашем маленьком городе были в курсе нашей ситуации. Часть работников кафе первое время помогала, чем могла, даже объявляли какой-то сбор средств в местной благотворительной организации, но деньги утекали сквозь пальцы. Тогда я начал понимать цену деньгам и то, что должен работать и работать, потому что ты никогда не знаешь, что случится завтра.

— И… — мнется мама, — я не говорила ей, что ты не поступал в этом году.

— И не надо. Так лучше.

— Думаешь? — мама внимательно вглядывается в меня.

— Она не захочет, чтобы я зарабатывал ей на лечение.

— Упрямая, — вздыхает мама.

— Вся в… отца.

Мама тяжело сглатывает, и я пугаюсь, что сказал это не к месту. Но она берет себя в руки и одобрительно кивает.

— И если ей пришло в голову звать тебя «Фоксом», то…

— Нам всем придется с этим смириться! — бросаю я, усмехаясь, и шагаю к лестнице.

— Он бы тобой гордился… — доносится до меня, но я не оборачиваюсь.

Откровения даются мне нелегко. Их лимит на сегодня исчерпан. Я иду к себе в комнату, думая о том, что некоторые секреты хранить в нашей семье все же удается. И при мысли об этом, неприятный комок желчи разливается в горле.

Ли

Середина октября — лучшее время, чтобы сменить школу.

— Ты должен выглядеть безупречно, Влад! — мама поправляет мне темно-зеленый галстук в клетку и оглядывает пристальным взглядом с ног до головы. — Первое впечатление самое важное.

А потом тихо добавляет:

— Особенно для таких, как мы.

— Боже, мам! — недоуменно отстраняюсь я не в силах поверить, что она снова за свое. — Мы в каком веке живем? И это не мой первый день в школе, я иду в девятый класс вообще-то. Просто напомню.

Мама берет со стола контейнер с обедом и молча кладет в мой рюкзак.

— Я знаю, но в прошлой школе тебе тоже было непросто, дорогой. И в той, что была до нее…

Ненавижу, когда она это вспоминает. Перед глазами проносятся сразу эти наглые лица высокомерных парней из параллели, которые в первый же день решили показать мне, что школа — не для таких, как я. Они вывели меня на задний двор за шкирку — точнее, я позволил это сделать, — а потом один из них достал из-за спины руку с кастетом. Благодаря отцу, который, слава Богу, не верил в то, что все можно решить диалогом, я умел драться. И в тот раз постоял за себя. Но вспоминать о визите к директору школы в первый же день все равно не очень приятно.

И если с кулаками ко мне больше не лезли, то вот с обзывательствами только так. «Узкоглазый», «китаеза», «прислуга» и прочая хрень. И это оседало внутри больнее, чем самый сильный удар под дых.

И в каждой школе после каждого нашего переезда было вот так.

— Пару дней, а потом все уляжется, — вставил свое слово отец, потрепав меня по волосам. — Но, если что, ты знаешь, что делать, да, парень?

Я кивнул. Может, все эти оскорбления не имели бы значения, если бы мои родители действительно были теми, кем хотели казаться. Но, увы, это не так. Дав русское имя своему сыну азиату, они надеялись, что это сделает мою жизнь в России легче. Ха-ха-ха. Надо ли говорить, что это было отдельной категорией насмешек надо мной?

Мы садимся в машину отца, крузак последней модели, и выезжаем на проспект Ленина. Я практически не знаю город, потому что мы переехали пару недель назад. Но этот проспект, как я понял, — самая широкая улица, которая тянется от одного конца города к другому. В каждом городе, где мы жили, была такая улица. Окна нашей новой квартиры выходят ровно на площадь Ленина со всем ее оживленным движением. Вот этим я и занимался эти две недели после переезда: изучал улицу из окна, параллельно вникая в программу новой школы.

Здесь все относительно близко. До школы подать рукой, и я думаю, что через пару дней смогу уговорить отца дать мне больше свободы, потому что я вполне могу добираться до школы и обратно сам. А черный блестящий новенький крузак и азиаты внутри у главного входа в школу дают еще больше поводов для сплетен. Мне это не нужно.

— Волнуешься? — спрашивает отец, но глаза от дороги не отрывает: пока еще плохо знаком с местным движением.

— Немного, — честно признаюсь я.

— Мне жаль, что так вышло, Влад, — я поворачиваюсь к нему, — в смысле, что пришлось переехать. Опять. Я не понаслышке знаю, что такое уехать в другой город, даже страну, оставив друзей. Но такое случается…

— Да…

— Я уверен, что здесь у тебя точно все сложится, парень, — отец оптимистично вскидывает кулак в воздух.

— И я надеюсь, что у тебя тоже все сложится, пап.

Нет, правда, я все понимаю. Мой отец — бизнес-консультант в крупной компании, помогает ставить на ноги любой бизнес, разобраться в том, что идет не так. Но даже он может лишь выбрать из перечня компаний ту, с которой будет работать на этот раз. Работа классная, высокооплачиваемая, но, как всегда, приходится чем-то жертвовать. Например, постоянным местом жительства.

Мне довольно легко было расстаться с прежней школой в Екатеринбурге, потому что близких друзей там не было. Мы прожили там всего полгода. Отец довольно быстро завершил тот проект. До этого был Питер. Там мы жили четыре года. И мне нравилось ходить на занятия по дзюдо по вторникам и четвергам, а после — брать мороженое в ближайшем ларьке и гулять по Невскому до самого вечера. Я даже представлял, как обустрою свою жизнь там. Пока отцу снова не сказали переезжать.

Москва, Питер, Казань, Екатеринбург… Возможно, были еще какие-то города, которые я уже не помню. Я привык ни к кому и ни к чему сильно не привязываться. Мне в пору уже отмечать эти города на карте, представляя, будто я просто путешествую в поисках лучшего места.

Но в таком маленьком городе мы впервые. Хотя отец и описывал этот городок как центр IT-технологий и интересных стартапов, но верилось с трудом.

И, похоже, я плохо представлял себе жизнь тут, потому что даже и подумать не мог, что припарковаться будет негде. Отец включил аварийку и абсолютно по-дурацки остановился посреди дороги, напротив ворот школы.

— Удачи! — бросил он мне, но я уже выскочил из машины.

Я вдохнул полной грудью и поспешил слиться с толпой.

Школа внутри выглядит сильно просторнее, чем мне изначально показалось. Несмотря на то, что я побывал в стольких школах, я все равно терялся. С топографией у меня совсем не очень, поэтому я по-идиотски останавливаюсь прямо в проходе, пытаясь рассмотреть план этажа. История, кабинет номер восемь. Меня толкают в плечо и волной уносит по коридору. Мельком я успеваю заметить девчонку с темной копной волос, которая, расталкивая всех, бойко пробирается обратно к выходу. «Ну, удачи!» — думаю я и усмехаюсь.

Первый урок. Знакомство с моим классом и учителем по истории. Мое имя, которое вызывает смех и любопытные взгляды. Я, как ребенок на утреннике, только у доски и произносящий что-то вроде «Приятно познакомиться, будем друзьями!». Притворство, потому что знаю, долго мы тут не задержимся. Упустим детали. День проходит неплохо. Может, здесь все-таки все будет иначе, кто знает?

— Эй, Влада! — кричит с издевкой кому-то в коридоре один из моих одноклассников, и я оборачиваюсь интуитивно, думая, что зовут меня. — Успела всем приготовить обед? А мне что не принесла? Я ведь просил!

Спустя несколько мгновений девчонка с волнистыми темными волосами, которые разметались по ее плечам, врывается в класс. Ровнехонько в момент звонка. Та самая девчонка, которая утром прорывалась через толпу. Она отталкивает парня плечом, гневно бросая:

— Иди ты, Глеб. Научись уже готовить, а то умрешь с голоду, когда съедешь от предков.

А потом добавляет:

— А нет, знаешь, лучше тогда не учись.

Она устало плюхается на заднюю парту и принимается копаться в рюкзаке в поисках нужных учебников. Мне же досталось одинокое место на второй парте, поэтому я сижу вполоборота и разглядываю ее. Красивая. Правильные аккуратные черты лица, курносая и пухлые губы, которые она недовольно поджимает. Такие, как она, в моей прежней школе считались богинями, и за их внимание боролись все парни. Здесь же девчонка явно не в почете. Интересно… Она словно чувствует мой взгляд и поднимает глаза. Я смущенно улыбаюсь ей и сразу отворачиваюсь, чувствуя себя полным придурком.  

Этот Глеб сидит прямо передо мной, он тут же спрашивает:

— Понравилась?

Я смотрю на него, но не очень хочу слушать продолжение.

— Что, если так? — явно набиваю цену девчонке.

— Зачем такому, как ты, нищенка? Твоему богатому отцу нужна домработница?

Я возмущенно поднимаю брови, но ответить не успеваю: учитель начинает урок. Я ненароком осматриваю остальных учеников и не могу не отметить, что идеально одет и причесан здесь я один. Похоже, первое впечатление я произвел, но то ли, какое хотел? И почему галстук как будто стал сильнее сжиматься вокруг шеи?..

Во время обеда я все-таки решаю его снять и чуть расстегнуть рубашку, чтобы лучше вписываться в атмосферу. В последних двух школах форма была строгой. Поэтому мама, услышав, что правила одежды здесь довольно лояльные, все равно закупила мне кучу белых рубашек и разных брюк, и даже три (три!) костюма. Сейчас я облегченно выдыхаю, потому что они мне не понадобятся.

Открыв контейнер с обедом, решаю проверить телефон и нахожу там сообщение от мамы:

«Влад, как дела? Как первый день проходит?»

Быстро набираю:

«Порядок.»

— Наш пай-мальчик обедает со всеми в столовой? Я решил по твоему прикиду, что к тебе приедет доставка из ресторана, как минимум, — какой-то белобрысый парень садится напротив, но мне даже разглядывать его не нужно, потому что он в компании Глеба.

Тут все понятно: думают, что школа — их территория. А я чужак. Вот только мне не нужна здесь ни власть, ни внимание. Я просто хочу учиться. Как нормальный человек.

— А я оказался попроще, да, парни? — смерив их взглядом, утыкаюсь в еду.

— Заводи правильные знакомства на новом месте, чувак. Мы тебя в обиду не дадим, если ты с нами, — произносит белобрысый. — Кстати, я Тема, с «бэшки».

— Влад, — киваю я.

— А ты шутник!

Начинается.

— Да не, чувак, — одергивает его Глеб. — Его реально так зовут. Влад Ли.

— Теперь у твоей темноволосой подружки есть тезка, что ли? — неприятно хихикает Тема.

— Она мне не подружка, идиот.

— О ком вы говорите? — уже заинтересованно спрашиваю я, предполагая.

— Влада Иноземцева, — поясняет белобрысый, а потом добавляет: — Она в вашем классе. Низкая, неприметная, вечно половину уроков пропускает… Странная.

Неприметная?..

— Но Глебу здорово отпор дает, — продолжает тот. — А он все не теряет надежды. Влюбился, парень.

— Заткнись, Тем. Правда, не то получишь, — шипит Глеб, озираясь по сторонам. — Нафиг мне нищенка эта не сдалась. У нее с головой не все в порядке.

Я вопросительно смотрю на Тему, у него больше подвешен язык.

— Да она вечно сбегает с уроков. Сначала думали, что из проблемной семьи, но учится вроде неплохо. А потом узнали, что мамке помогает с детьми. У них семья многодетная.

— С уроков сбегает, чтобы маме помочь? — недоверчиво переспрашиваю я.

Тема ведет головой в сторону, мол, «вроде так».

— Я же говорю, странная, и семейка странная, — подытоживает Глеб. — Такая девчонка не может понравиться.

Он сам себя убеждает? Я закусываю губу.

— Простите, парни, но я не в вашем касте, — решаюсь ответить на их предложение. — Я сам по себе.

— Чувааааак, — тянет Тема. — Зряя….

— Возомнил о себе много? — в глазах Глеба мелькает недовольство и неприятный блеск, сколько таких я уже видел.

— Нет. Мне эти ваши группировки вообще не сдались, — ровно отвечаю я. — А, если учесть тот факт, что вы унижаете девчонку, которая из кожи вон лезет, чтобы помочь своей семье… Ну нам с вами точно не по пути, парни.

— Да пошел ты, пай-мальчик, — выплевывает Глеб, резко отодвигая стул. — Еще пожалеешь. И к Владе не лезь, слышь.

— Взаимно, чувак, — копирую я их манеру общения и продолжаю обед.

Кажется, я нажил себе врагов в первый же день. Хотя… я бы удивился, если бы это было не так. После этого странного разговора, который свелся к Владе, я решил, что мне кровь из носу надо с ней познакомиться. Может, я и пай-мальчик, но иногда хочется сделать совершенно обратное тому, о чем просят.

Ви
Осталось пару минут до выхода в школу, если, конечно, я не хочу опоздать. Но гора невымытой посуды после завтрака всей семьи и грязные пеленки после ночи сами себя не застирают.

— Влада, я поехал на работу, не могу опаздывать, ты же знаешь, — бросает мне папа, и входная дверь за ним быстро и шумно закрывается.  

Ну разумеется, снова без меня.

— Папа, папа! — кричит Алиса и бежит за ним, поспешно натягивая шапку.

— Я же просила их не шуметь! — слышу гневный возглас мамы из спальни, она пыталась уложить Колю в кроватку, но попытка не увенчалась успехом, и Коля надрывно плачет.

Я вздыхаю и останавливаюсь на мгновение: секунда ничего не решит. День начался два часа назад, на часах почти восемь, и понедельник. Хотя зачем задаваться вопросом, какой день недели, если все дни как один? Чтобы не пропускать школу и уроки? Я уже не уверена, что это вообще имеет какое-то значение, потому что моих родителей не заботит моя учеба. Их заботит только то, насколько хорошо я сделала домашние дела и насколько хорошо сижу с детьми. У меня их двое: Алисе — восемь, а Коле — полгода. Говоря, что у меня их двое, я, конечно, не имею это в виду (хотя…). Это мои брат и сестра, но я во многом вырастила их сама, так что, в некотором роде, они и мои дети.

— Влада, отложи дела, помоги мне с Колей, — зовет мама. — Он много срыгивает сегодня и никак не хочет засыпать. Думаю, надо заканчивать кормить его грудью при условии, что он так хорошо ест прикорм…

Мама говорит еще что-то: не особо важное, чтобы слушать, и уходит на кухню. Но задача мне ясна. Слышу, как закипает чайник. Подхожу к кроватке и беру Колю, у которого сна ни в одном глазу и который уже ловко перевернулся на живот в попытках сбежать из этого дома. Сейчас он уже не плачет, а с интересом изучает бортики кроватки.

— Малыш, отсюда нет выхода, — морщусь я и беру его на руки.

Коля улыбается мне — он научился делать это несколько месяцев назад — и тянется рукой к лицу. Пока он изучает мой нос и норовит ткнуть пальцем в глаз, я стараюсь не смотреть на стрелку часов. Сегодня я однозначно выберусь из дома не раньше десяти. Стараюсь принять этот факт, хотя стоило бы уже смириться с этим, потому что тайм-менеджмент — в нашей семье дело совершенно гиблое, но я все еще лелею надежду в глубине души, что вот-вот все наладится и я вновь буду просто школьницей. Как это было до появления Алисы. А потом все изменилось.

Коля с интересом изучает комнату, пока я ношу его «столбиком» в попытках выпустить лишний воздух. Глажу его по спине и постепенно успокаиваюсь. Он ни в чем не виноват, ему даже сильнее не повезло, чем мне. Потому что у меня хотя бы была возможность почувствовать себя одним единственным ребенком в семье на целых восемь лет.

— Ну что? — мама аккуратно выглядывает из-за угла через двадцать минут.

— Пока ничего, — веду я плечом. — Но мы над этим работаем, да, Коль?

Малыш одобрительно зевает и кладет голову мне на плечо.

— Я тебе написала список дел на сегодня, он на холодильнике. И… — мама бросает быстрый взгляд в коридор. — Мне нужно сегодня съездить в мастерскую, отдать один из заказов, так что к полудню вернусь.

— Мам, — окликаю ее я, стараясь не потревожить Колю, мирно посапывающего у меня на затекающем плече. — Сегодня понедельник…

— Знаю, — разводит мама руками, — но я не могу ничего перенести, это срочно. Молоко в холодильнике. И… — она задумывается. — У вас же сегодня, в основном, технические предметы, да?

Киваю.

— Попросишь у кого-нибудь списать. Женщины в нашей семье не блистают умом, — напоследок говорит она и скрывается в ванной.

Хотела бы я знать, чем могу блистать… И могу ли вообще. Похоже, в материнстве я довольно неплоха, но не уверена, что после школы выйду замуж и рожу детей, потому что у меня и так двое. Интересно, будь у меня свободное время, чем бы я занялась? Несколько лет назад я ходила на курсы в художественную школу. Они длились четыре месяца. Мама очень не хотела лишний раз тратить деньги на «непонятную ерунду, которая не принесет никакой пользы», но папа настоял на своем. Первое время мне было непривычно держать в руках карандаш и кисть, а не губку для мытья посуды или нож для чистки овощей, но через месяц я втянулась и даже стала фантазировать о своих будущим работах, делать какие-то наброски. Терпение мамы закончилось на третьем месяце, потому что курс забирал меня у нее на целых два вечера в неделю, а Алиса как раз пошла в школу и начались первые простые задания. Пришлось наспех доделывать работу уже из дома, а сертификат об окончании курса мне прислали на почту, потому что никто не смог его забрать. На камерном маленьком выпускном пили чай и ели пиццу, мою любимую — с цыпленком барбекю. Но я только видела фото.

Чувствую, как Коля вздрагивает и понимаю, что делает он это уже во сне. Аккуратно перекладываю его в кроватку. На этот раз он не просыпается. Есть ли смысл предупреждать Асю, что я не приду сегодня или приду только на последний урок? Она уже даже ничего не пишет. Кажется, есть смысл поменять тактику и предупреждать ее тогда, когда у меня получается прийти на занятия…

Время до возвращения мамы проходит незаметно. За домашними делами оно вообще летит. Коля спит долго, за что я ему невероятно благодарна, и успеваю переделать почти все домашние дела. Я уже умею ловко ранжировать их по степени важности, чтобы выполнить с большей эффективностью. Сначала, пока малыш спит крепко, я быстро застирываю пеленки и отправляю их и часть грязной одежды в машинку. Потом приступаю к готовке обеда и, по возможности, ужина. Блюда у мамы простые, поэтому я знаю их уже наизусть. И за то время, когда делаю основные приготовления, успеваю даже повторить про себя теоремы по геометрии, если все же успею на последний урок. Пока овощи шкварчат на плите, успеваю перемыть грязную посуду, а потом бросаю взгляд на часы. Теперь шуметь не стоит, и я перехожу к мытью полов и протиранию пыли, изредка помешивая рагу и суп.

Может, из меня получалась бы неплохая домработница или няня? Я не привыкла думать о чем-то высоком для себя и уж, тем более, думать о творческой профессии. После окончания курса в художке я несколько раз бралась за карандаш, но меня всегда что-то отвлекало — были дела поважнее. И спустя несколько таких попыток карандаш и альбом оказались погребенными под учебниками и тетрадками. Иногда, когда я не успела изучить прошлую тему, на уроке я рисую что-то на своих руках или полях тетради, но все это не имеет значения.

— Коля подрастет, и все станет лучше, доченька, — говорит мне в хорошие дни мама.

Такие моменты можно пересчитать по пальцам, но каждый из них я помню. Я помогаю маме и верю, что действительно станет легче и лучше. Но… с каждым днем я все больше погрязаю в долгах по домашке и невыученных темах.

— А где твоя бабушка? — как-то спросила меня Ася пару лет назад. — Одна или другая. Хоть кто-то.

Она долго не решалась задать этот вопрос, но все же рискнула.

Родители отца умерли, когда он был совсем молодым. Бабушка с дедушкой по маминой линии живут в другом городе. Как-то, через несколько месяцев после рождения Алисы они приехали погостить. Бабушка долго поучала маму по телефону, как нужно управляться с двумя детьми, чтобы успевать еще и работать. Мама предложила ей пожить с нами несколько дней, и бабушка решила «научить уму-разуму» моих родителей. В итоге, она съехала к дедушке обратно на следующее утро, сославшись на боль в спине и мигрень от «постоянного плача этой девочки». Взрослые иногда ведут себя как настоящие дети. Точнее нет — еще хуже. И с тех пор они приезжают только на праздники.

— Мне жаль, — поморщилась Ася, прикидывая что-то в уме. — А ты не думала, что будет, если вдруг твоя мама опять…

— Забеременеет? — закончила за нее я.

Конечно, я об этом думала.

— Кажется, еще один младенец сейчас не слишком ухудшит ситуацию. Тем более… — я замялась, сомневаясь, говорить или нет. — Растить ребенка — это дорого. Не думаю, что наша семья с этим справиться.

Ася только грустно кивнула и отвернулась обратно в тетрадь. После школы ее ждут занятия по музыке и конному спорту.

Мы не были близкими подругами, потому что в дружбу ведь тоже нужно вкладываться: временем и эмоциями. У меня не было ни первого, ни второго. Скорее нас можно было назвать «приятельницами», если такое слово кто-то еще использует. Какое-то время мы сидели за одной партой и неплохо общались, но год назад меня отсадили на заднюю парту. И я осталась совсем одна. А с Асей изредка перекидывались сообщениями, чтобы она могла меня прикрыть, хотя большая часть учителей и так знала мою ситуацию.

Мама приходит, когда мы с Колей пытаемся устроить какое-то подобие соревнования, кто проползет по-пластунски быстрее до его любимого гуся с пищалкой.

Чудом я успеваю на последний урок и залетаю в класс почти перед самым звонком. Даже, если бы я опоздала, я бы все равно зашла. Слишком сильно я хочу быть где-то — только не дома.

Аркадий Геннадьевич, наш учитель геометрии и алгебры, дядечка преклонного возраста с кое-где еще оставшейся седой шевелюрой, абсолютно не скрывает предвзятое отношение к девочкам. И спрашивает он с нас вдвойне. А с меня — втройне. Он внимательно изучает журнал и проставляет посещаемость.

— Иноземцева, по какой причине вы отсутствовали на прошлом уроке?

Кажется, все одноклассники должны к этому привыкнуть, но нет. Большая часть одномоментно оборачивается на меня, а кто-то наблюдает исподтишка, чуть повернув голову. Все все знают, но мы продолжаем играть в этот спектакль.

— Нужно было помочь семье с переездом, — вру я, потому что знаю, что настоящую причину он точно отвергнет как неуважительную.

Ведь это же глупости: готовить еду и убираться дома? Нужно ведь заниматься полезным делом.

Он смотрит на меня поверх своих очков, и я выдерживаю взгляд.

— Что-то вы часто переезжаете, — язвит он, и добавляет: — Хорошо люди нынче живут, видно.

Слышу, как по классу проносятся неприятные смешки и перешептывание. Но мне плевать… Ведь так? Меня не должно заботить, что думают обо мне другие.

Я перевожу серьезный взгляд на ребят в попытках заткнуть их. Натыкаюсь на Глеба, который уже вовсю повернулся в мою сторону и, подперев руками подбородок, изучает меня с наглой ухмылочкой. В следующий раз принесу грязную пеленку Коли и кину ей в него. Вижу, как новенький что-то говорит ему и просит убрать локти с его парты, но тот продолжает сверлить меня взглядом. А потом я замечаю, как новенький едва тянет парту на себя, а Глеб вместе со стулом летит вниз. Грохот, ругательства и смешки. Только теперь не надо мной. Спасение.

— Ну-ну, Скворцов, разучился сидеть на стуле, что ли? — переключает свое внимание на него учитель. — Ладно, садись и давайте продолжим урок.

Когда все отворачиваются, я ненароком бросаю взгляд на новенького, чтобы поблагодарить его. Вроде он неплохой, улыбался мне несколько раз, может, он и не специально сделал это, но все же. Но парень уже склонился над конспектом. Как же его зовут? Я пытаюсь припомнить что-то, помню только, что имя необычное.

В середине урока Аркадий Геннадьевич вызывает новенького к доске и просит его озвучить и доказать теорему Пифагора.

— Владислав Ли, — задумчиво произносит учитель, пока новенький выводит мелом на доске теорему. — Как же вас сюда занесло, Ли?..

Влад оборачивается на него недоуменно, но понимает, что это был скорее риторический вопрос. Снова смешки, а Глеб распаляется больше всех. Как же он бесит. Влад громко начинает рассказывать теорему, дополняя ее доказательством на доске.

Он забывает упомянуть важный момент подобия треугольников, и Аркадий Геннадьевич, конечно, не упускает это из виду:

— Вы что-то забыли.

— Простите? — переспрашивает Влад, замолкая.

Я буквально чувствую, как он думает, вспоминает, что упустил.

— На основании чего вы ведете доказательство? — вновь пространно спрашивает учитель.

Любит он ходить вокруг да около вместо того, чтобы спросить по-человечески. Видно же, что парень соображает.

«Подобие треугольников» — говорю я губами и смотрю на него в надежде, что он увидит меня.

И, о чудо, он замечает мою активную артикуляцию.

— На основании подобия треугольников, — быстро отвечает он, не отрывая от меня взгляда, и продолжает дальше.

Экзекуция заканчивается, а, значит, если это был его первый выход к доске, то боевое крещение у математика он прошел.

После этого урока Влад нагоняет меня в коридоре:

— Квиты, получается, да? — за мной мало кто поспевает, но, кажется, ему не составляет труда шагать быстро.

Я бросаю на него непонимающий взгляд, и приступаю к поиску своей куртки в гардеробе.

— А, это все-таки ты помог Глебу сойтись с землей? — хихикаю я, когда до меня доходит.

Он смущенно кивает.

— Тогда да, — киваю я и выбираюсь из гардероба.

— Кстати, поздравляю с переездом!

Я замираю. Даже не знаю, как реагировать, потому что не думала, что он будет надо мной издеваться. Почему-то я подумала, что он другой. Почему-то. Я резко поворачиваюсь, от улыбки не осталось и следа. Влад вглядывается в меня, он на голову выше, и мне приходится расправить плечи и задрать подбородок, чтобы хоть чуть-чуть поравняться. Он все еще наблюдает за мной. В карих глазах мелькает непонимание.

— Пошел ты! — выплевываю я прямо ему в лицо, резко разворачиваюсь и ухожу.

Тоже мне. Холодный воздух сбивает дыхание, но я чувствую, что вся пылаю от злости.

— Стой! Влада! Стой! — догоняет он меня и хватает за плечо.

— Что? — недовольно и злобно кричу я, мне нужно быть уже на полпути домой, чтобы помогать Алисе. — Еще хочешь поиздеваться?

— Но я… — парень тушуется и, сдаваясь, поднимает руки. — Я не хотел тебя обидеть. Что я сказал не так?

Он еще спрашивает. Я давно не надеюсь ни на какую искренность от своих одноклассников, но ему, как новичку, все же зачем-то решаюсь пояснить.

— Неужели тебя никто не просветил тут, что мы нищие?

Влад молчит. Я так и знала.

— Но… это же вовсе не значит, что вы не можете переехать, — оправдывается Влад.

— Какие-то льготные программы по ипотеке, субсидии от государства или что-то подобное.

Я молчу и отрицательно качаю головой.

— Тогда извини, Влада, — он пытается снова коснуться меня, но я веду плечом. — Я, честно, не знал.

Забавно, что у него такое же имя, которое ему вообще не подходит. Кто вообще дал ему это имя? Над ним здорово посмеялась судьба, но сейчас мне от этого не легче.

— Конечно, откуда тебе, золотому мальчику в накрахмаленной рубашке и новеньких белых сникерах, разбираться в льготах? В следующий раз немного напряги мозги и послушай то, что говорят люди вокруг.

И в ту же секунду я пожалела о том, что наговорила ему, потому что, кажется, успела заметить, как он расстроился. Больше он не шел за мной. Но я чувствовала его взгляд на себе.

Может, он все же не хотел меня обидеть? Дура, дура, дура. Я все испортила. Но это неудивительно, ведь мои навыки коммуникации позволяют мне нормально взаимодействовать только с шестимесячным ребенком.

Ли

Я кретин.

Я переживал о том, что меня будут гнобить в этой школе из-за фамилии и внешности, а беспокоиться надо было о своих софт-скилах. Нет, ну правда. Сказать, что я не знал, что ее семья малообеспеченная — бред, мне это разъяснил Глеб в первый же день. Сказать, что я легко поверил в то, что они с семьей переехали в новую квартиру — тоже бред. Дело было в том, что я просто хотел в это поверить. Искренне и однозначно.

Влада не была серой мышкой, хотя одевалась невзрачно и постоянно сидела на последней парте. Она явно не привыкла замалчивать свои обиды, взять даже первое ее появление при мне в классе и стычку со Скворцовым. Да это даже и стычкой назвать сложно, исходя из того, что я видел за эти несколько недель. Это была так — разминка, тренировка в колкостях. Эта девчонка явно бойкая и сильная духом, раз ей удается справляться и с домашними делами и уроками. И пусть кто-то унижал ее за это, оскорблял, пытаясь казаться лучше и важнее, но я видел суть. Владе непросто, очень непросто, но она справляется с этим, как может, и достаточно успешно. А те, у кого в жизни из трудностей были слитые раунды в сетевой игре или потеря одного носка из пары, даже рядом не стояли, однако при этом явно чувствовали свое ложное, непонятно-откуда-взявшееся превосходство.

Я должен извиниться. Хотел как лучше, а получилось… как всегда. Вечером этого же «кретинского» дня я нашел Владу в соцсетях. Я воодушевленно принялся листать ее страничку, но через несколько секунд разочарованно откинулся в кресле. Там было только несколько постов-репостов с мотивирующими цитатами. Тут темное фото леса с дорогой посередине, по которой следует какой-то путник, а надпись гласит: «Дорогу осилит лишь идущий». И вторая картинка, где девушка смотрит в звездное небо, сидя на крыше многоэтажки: «Тебе жизнью уготовлено столько, сколько ты сможешь вынести.» Эта девчонка сильная, но, похоже, у нее нет никого, кто бы мог ее поддержать или с кем она могла бы просто поговорить, раз она постит такое. Хотя, конечно, я не считаю себя психологом.

Но я думал даже не об этом. Я смотрел на отсутствующую аватарку в полуживом профиле, и разочарование разливалось внутри. Она красивая, заметная, хоть иногда и сложно разглядеть на ее лице улыбку за вечно загруженным выражением лица, но я хотел бы иметь возможность смотреть на ее фото. Это было бы… приятно. Ну и да, отсутствие аватарки — для меня еще один звоночек о том, что человек закрыт в себе и своих проблемах.

Я не смогу ее изменить, не смогу ей чем-то помочь, но я должен извиниться. Занеся мышку над кнопкой «добавить в друзья», я вдруг замер. Конечно, стоит извиниться за свои слова, но лично. А потом можно и в друзья добавить.

Через пару дней, когда Влада снова появилась в школе и сидела на месте дольше пяти минут, я присел рядом.

— Ты не против? — осторожно уточнил я, а она встрепенулась, будучи занята каким-то конспектом.

— Нет, знаешь, многие думают, что это место — отстой, что сюда садят только отстающих или тех, кто вечно разлагает дисциплину, но… — она сделала голос чуть тише. — Отсюда видно все происходящее в классе и многое читаешь, как открытую книгу. Ну и, конечно, есть свои преимущества на контрольных.

Я растерялся. Не думает ли она, что я хочу сюда пересесть? Не то, чтобы я не хотел, вообще-то даже и хотел немного… Но все же рассадка делается классным руководителем неспроста, и рушить систему изнутри я не хочу, учитывая, что я тут всего пару недель. И на сколько — непонятно.

Поэтому я просто кивнул.

— Но ты, конечно, не за этим сел, — пожала она плечами и, не удостоив меня взглядом, уткнулась в конспект.

— Слушай, Влада, — начал я. — Я был не прав.  Не хотел тебя обидеть, я знал, что о тебе говорят.

Влада замерла и чуть повернула голову в мою сторону.

— Но мне это не важно. Я никогда не сужу людей по сплетням. Но ты мне все разъяснила, поэтому вот.

— Что «вот»? — Влада посмотрела на меня спокойными зелеными глазами, и у меня неприятно засосало под ложечкой.

Только бы не облажаться.

— Я прошу у тебя прощения и хочу начать все с начала.

Она мнется, а пауза затягивается. Звенит звонок, я уже думаю, что пора оставить ее в покое, но она произносит:

— Я тоже наговорила тебе всякого. Извини. Не стоило так реагировать. Я не привыкла, что кто-то проявляет искреннее участие.

И тут у меня вырвалось:

— Может, когда-нибудь привыкнешь.

Я заметил, как она выдохнула, не ожидая такого ответа, но я быстро преодолел расстояние до своей парты и прилип к стулу. Вырвалось же!

Сосредоточиться на уроке получалось с трудом, мне все казалось, что мою спину сверлит взглядом кое-кто с темными волосами, заплетенными сегодня наспех в косичку. Может, это не она заинтересована в друзьях и тех, с кем можно поговорить, а я, раз выдаю такое. В рабочий настрой я вошел только после того, как в голове, как назойливая мелодия,  начала звучать фраза мамы: «Нужно долго и упорно работать, чтобы чего-то добиться в жизни. Ничего не дается просто так. Особенно таким, как мы — в чужой стране и культуре». Это действовало весьма отрезвляюще.

Не знаю, что уж я там собирался «начать с начала» с Владой, потому что мы не разговаривали до конца дня. А потом еще несколько дней. И с каждым днем мне было все сложнее и сложнее подступиться к ней и завязать хоть какой-то разговор.

В один из дней я поймал ее, стоящей в очереди в столовой, чему был крайне удивлен. Причем, оказывается, стояла она прямо позади меня, и за всю длинную очередь не проронила ни слова. Дело было так.

Я с огромным подносом еды уже стоял на кассе, а женщина напротив длинными ногтями цвета какого-то розового яда стучала по кассе, вбивая позиции. Я раздумывал, стоит ли мне остановиться на одной сосиске в тесте или все же взять две, как вдруг, кто-то урвал последнюю сосиску.

— Сосиска в тесте и чай ваши? — спросила вдруг кассир.

Я непонимающе оглянулся. Там стоял поднос с одиноким чаем и, собственно, сосиской в тесте. Без владельца.

— Нет, но… — пожал я плечами. — Пусть будет, я не против.

Если за ними никто не вернется, с радостью заберу себе. Я уже достал карту, как передо мной возникла Влада с порцией салата.

— Это туда же, — небрежно сказал я, еще не осознавая, какую ошибку я только что совершил.

Очередь могла расходиться, потому что словесная баталия между нами могла продлиться годы.

— Я, что, сама за себя заплатить не могу? — голос ее был жестким.

Я поежился.

— Можешь.

— Тогда что за ерунда?

— Я и так уже расплачиваюсь, давай просто пробьем этот салат.

— Нет. Это уже слишком, Влад!

— Пожалуйста, дай этой женщине свой салат. Нас все ждут.

— Я и так вижу, что у нее оливье, — вклинилась кассир.

— Тогда рассчитайте уже нас, — взмолился я.

— Нет, я сама в состоянии оплатить свой салат, чай и сосиску.

— Я знаю.

Кассир бегала глазами с меня на нее и обратно. Очередь замерла в немом возмущении.

— Придется ВСЕ отменять, — напряженно произнесла кассир на весь зал.

— Неееееет! — вновь взмолился я, чувствуя на себе проклинающие взгляды.

— Дааааа! — Владе повезло, что смотрела она только на меня.

— Хорошо, — сдался я, потому что это было бесполезно. — Отменяйте.

— Неееееееееет! — взмолилась очередь позади.

Влада демонстративно достала карточку и приготовилась оплачивать.

— Ну, слава богу, что не наличка хотя бы, — саркастично заметила кассир, а у меня вырвался сдавленный нервный смешок.

Но оплата не прошла. О боги. Я закрыл глаза. Когда открыл, кассир с мольбой смотрела уже на меня. Я перевел такой же взгляд на Владу. Она наконец признала поражение в этой битве, которое случилось только благодаря этой неловкой ситуации.

—  Я хотел украсть твою сосиску и чай себе, — шутливо оправдался я, когда мы наконец покинули кассу и скрылись за стенкой, заняв самый дальний стол.

Влада только раздраженно мотала головой и проверяла что-то в телефоне.

— Я верну тебе все.

— Перестань.

Третья ошибка. Да меня жизнь ничему не учит, похоже!..

— Ну в смысле: да, вернешь, — успел поправиться я прежде, чем случится третья мировая.

Какое-то время мы сидели молча, жевали свою еду и запивали чаем. Неловкая пауза затягивалась, но Влада наконец оторвалась от телефона и сказала:

— Мне нужен твой номер.

— М? — ошарашенно промычал я, чуть не подавившись.

— Я переведу тебе деньги, у меня они оказались не на этой карточке почему-то.

Ах да, деньги. Я продиктовал ей номер, но шутить о том, что можно тогда и мне узнать ее номер, точно не стоило, учитывая, насколько серьезной и грозной она выглядела.

— Ты никогда не принимаешь помощь?

Влада вздохнула и сбавила темп потребления салата. Забавно, она сначала съела сосиску, не оставив мне никаких шансов претендовать на нее, а потом принялась за основное.

— Да нет, дело не в этом.

— Это мог быть просто дружеский жест, но ты… — замялся я, пытаясь подобрать слова.

— Мы друзья? — своим вопросом она поставила меня в тупик, но в глазах что-то мелькнуло: не то надежда, не то какой-то лучик света.

И мы одновременно посмотрели друг на друга.

— Почему бы и нет? — вопросом на вопрос ответил я, выдерживая ее взгляд.

— Если ты всем так предлагаешь дружить, то мне такое не подходит, — снова помрачнела она.

— Я пока тут особо не обзавелся друзьями, — оправдывался я, все еще глядя на нее. —  Но с тобой дружить я бы хотел.

Влада вдруг начала озираться по сторонам в поисках чего-то или кого-то.

— Что такое?

— Думаю, кому ты проспорил. Если это Скворцов, то я ему ботинком во всех тетрадках штамп оставлю на память. Или если это Цветкова…

— Эй, эй! — засмеялся я, расслабляясь. — Ты слишком много думаешь. Это хорошо, вообще-то, но сейчас ты придумываешь то, чего нет. Это мое желание.

— Ладно, — она прищурилась, явно сканируя мой ответ.

Я протянул ей руку.

— Друзья?

— Ну, если мы правда станем друзьями после того, как пожмем руки, то пусть так. Но обычно это так не работает.

— Будь оптимисткой. У нас сработает, — улыбнулся я.

— Если ты вдруг думаешь, что у меня есть время на типичные встречи друзей по вечерам за просмотром кино с попкорном или прогулки по вечернему городу, то, — она опустила глаза. — у нас так не будет. У меня почти нет времени.

— Значит, у нас будет как-то по-другому, — развел я руками, обдумывая ее слова. — По-своему, без клише.

— Без клише. Это мне подходит, — Влада наконец улыбнулась и, кажется, немного оттаяла. — А ты, я думала, носишь еду с собой. Как тебе вообще наша еда?

Я не мог сдержаться и прыснул. Нет, правда, все всегда думают, будто я приехал в Россию несколько месяцев назад.

— Я тут родился и вырос. В смысле — в России. И я вроде без акцента говорю. Но, похоже, меня всегда будут считать туристом.

— Так значит ты не пошутил, когда говорил, что хотел украсть мою сосиску в тесте себе? — хихикнула она впервые за все время, и я тоже улыбнулся.

— Вовсе нет, — наигранно поджал я губы. — Отвечаю на твой вопрос. Мама готовит часто мне с собой, но я люблю русскую кухню, если тут что-то от нее самой еще осталось. Все ведь намешано, правда? Даже тут есть и пицца, и паста — в обычной школьной столовке. Но я люблю всю вашу классику.

— Что ты считаешь за классику? — спросила Влада, и я заметил немного майонеза у нее на губе.

— Борщ, пельмени, бутерброды со шпротами, сосиски в тесте, — особенно акцентировал я на последнем. — И оливье.

Влада еле заметно облизнула губы кончиком языка, и майонез исчез. Теперь у меня не было повода пялиться на ее губы, поэтому я заставил себя отвести взгляд. Это все казалось каким-то странным, словно сном. Влада тут, никуда не торопится, спокойно ест и разговаривает со мной вполне дружелюбно. Как будто время остановилось, и у нее появилась возможность не пытаться успеть все. Интересно, для дружбы нам достаточно просто таких обедов? Кажется, в случае с Владой — это не просто «достаточно», это невероятно много.

— Значит, твоя мама тоже все это готовит? — заинтересованно спросила моя новая подруга.

— Да, мама не работает, потому что мы переезжаем регулярно. Нашла себя в кулинарии.

— Я бы хотела попробовать корейскую кухню. Никогда ничего подобного не ела. Ты ведь кореец, да? Я не ошиблась?

Она спросила это, и я заметил, как щеки порозовели. Видимо, пожалела. Розовый румянец очень инородно смотрелся на ее теплой коже с веснушками у носа. Инородно, но мило.

— Ты права. Ну точнее, мама — русская, а папа — кореец. Давай в следующий раз я попрошу маму собрать для тебя тоже наш местный обед. Только, я тебя очень прошу, не вздумай платить за это, ладно?

Я ждал ее реакции, опасаясь, что она вновь вспыхнет, но Влада сделала последний глоток чай и произнесла:

— Я просто угощу тебя сосиской в тесте. Теперь я знаю твое слабое место, Влад.

Она уже встала и закинула сумку на плечо, но я остановил ее.

— Тебе не кажется странным, что у нас одинаковые имена?

Она прыснула.

— Зато не забудешь.

— Но… мне мое не очень нравится. Я буду рад если ты будешь звать меня иначе.

Она задумалась, прокручивая в голове вариант, но у меня уже был готов ответ.

— Пока ничего не приходит на ум, но я могу звать тебя каким-то корейским именем…

— Зови меня Ли.

— Не слишком далеко от правды, — улыбнулась она и кивнула.

На следующем уроке ее снова не было, но я занял мысли тем, какое из блюд попросить приготовить маму в следующий раз для Влады.

Фокс

Первый снег выпал в середине октября, но окончательно укрыл землю только в начале ноября. Каждый раз осенью я с особым интересом наблюдал за тем, как обстоят дела на шиномонтажках, которые были на пути в школу. Как только появлялся снег, на следующий день около них скапливалась огромная очередь. Я восхищался и тем, какую выручки делают автосервисы в этот день, и недальновидностью людей, потому что менять резину нужно сильно заранее, как только температура уползает за ноль ночью.

— Давай тоже сделаем у себя шиномонтажку? Закупим оборудование, будет дополнительный доход в сезон, — предложил как-то я отцу пару лет назад.

Тот, как сейчас помню, копался в коробке серебристого вольво, называемого многими «рабочей лошадкой» или «танком». Тачка, несмотря на поломку, была в отличном внешнем состоянии, и я тусовался рядом с отцом, пытаясь тоже разглядеть, что он там делает. Это было хорошее время, чудесное, насквозь пропитанное запахом машинного масла и отцовскими сигаретами «Винстон». С душевным разговорами наряду с отборным матом, когда что-то шло не так или не в срок.

— Хорошая идея, — согласился отец, и я воодушевленно закивал. — Но шиномонтажек в нашем районе и так много. Даже при полной загрузке в сезон, а это несколько дней в году, мы окупим оборудование через года два — три. Не хочу рисковать.

— Возьмем китайское, — пожал я плечами.

— Ага, оно отработает сезон и все по новой, — фыркнул отец. — Если делаешь, надо делать качественно и с умом.

Мне тогда казалось это гениальной идеей в дополнение к домашнему сервису отца, и я не сдавался.

— Давай будем брать у кого-то оборудование в аренду на эти дни?

— Уже теплее, — отец работал, не поднимая головы, лишь изредка протягивая руку мне за нужным инструментом. — Но, Макс, мы живем в глуши, поэтому явно будем последней шиномонтажкой на этой улице, кто до нас доедет?

Я молчал.

— Город разрастется, посмотрим. Может, когда-нибудь. Пока и так работы хватает.

И твоя помощь точно не помешает. А пока принеси нам пару бутеров, сынок.

Я должен был расстроиться, как и всякий подросток, чью идею считают недостаточно хорошей, хотя в голове она выглядит как план-капкан. Но я не расстроился. Я знаю, отец прав. И это не было законом нашей семьи, это просто всегда было так. Он был своеобразной путеводной звездой для нас всех, плывущих в маленькой шлюпке к жизни с пометкой «счастье».

 Если делаешь, делай хорошо уже то, что умеешь, а остальное приложится со временем и возможностями. Я многие годы вникал в то, что делал отец, хвала богу, он не скупился никогда на объяснения. Он не был молчуном или человеком «себе на уме», наоборот, всегда дотошно объяснял все мелочи. К пятнадцати годам я мог сам полностью разобрать и собрать практически любую популярную тачку. А потом он пустил меня к мотоциклам…

Как бы я хотел вернуться в то время! Сколькому я еще мог бы научиться у отца, о скольком мог бы спросить! Но это невозможно. И не потому, что чертовой магии не существует. Нет. Дело в том, что, даже если бы я вернулся туда, то рано или поздно нужно было бы все равно его отпустить. А я бы не смог. Это равносильно тому, что самому погасить путеводную звезду и остаться в кромешной темноте, не имея понятия, куда дальше плыть.

В этом году я не стал поступать в универ. Это было бы глупо, безрассудно и неправильно. Я принял это решение почти сразу после смерти отца, и тогда оно было продиктовано эмоциями, непониманием, как жить дальше, и полной потерей опоры в этой жизни. Но с течением времени финансовая яма, куда мы катились довольно однозначно и быстро, ширилась, и стало понятно, что решение мое не столько эмоциональное, сколько необходимое в нынешних обстоятельствах. Я вышел на полный день в ту кафешку, «Молчание ягнят», в июне, после сдачи всех экзаменов. Но, черт, даже со всеми чаевыми выходило где-то сорок тысяч. Петр, владелец кафе, старался, как мог, для своих сотрудников, но этого все равно было для меня мало. Требуется, по меньшей мере, сотня тысяч в месяц, чтобы нам всем как-то существовать без активного лечения сестры. А если мама вдруг не сможет работать даже полдня, то требуется еще больше.

Это был самый неприятный момент, когда я наконец взял себя в руки и сел вместе с мамой на кухне анализировать расходы. Вы когда-то делали это? Фиксировали каждую покупку, чтобы внести ее потом в таблицу и посчитать все-все? Если да, то вы понимаете, что я лично не понимал, какого хрена так много. Мама только устало терла глаза после того, как мы внесли все расходы, а потом вовсе закрыла лицо руками и откинулась на спинку. Хотелось просто стереть это понимание из памяти, забыть то, что мы только что увидели, и жить дальше. Только у нас бы ничего не вышло. Столкновение с реальностью было неизбежным, лобовым. Забавная аналогия, да?

Долго думать о том, где я могу заработать такие деньги, не пришлось. Я решил, что стоит попробовать продолжить дело отца. И хоть я никогда не чувствовал себя достаточно опытным и уверенным в вопросе ремонта тачек и мотоциклов, но ведь когда-то стоит начать. Учитывая то, что я уже закончил часть работы за отца в последние месяцы. Это не были заказы — так, небольшая реставрация, какие-то его мини-проекты, которыми он занимался для души. Но я их доделал и продал. Так было нужно.

Неделю я занимался тем, что приводил гаражный бокс отца в какое-то подобие рабочего места: перебирал запчасти и инструменты, расчищал рабочий стол, смазывал и отмывал подъемник, частично переделал освещение. В соседнюю комнату, где периодически ночевал отец, обессиленный после работы ночами и днями, я не заглядывал.

Одним ноябрьским ранним утром, сестра приехала ко мне в бокс. «Ко мне» в бокс.

— Фокси, хочу услышать, а лучше увидеть, что ты копаешься в Додже. Потому что если нет, — она прищурилась. — Я вообще не понимаю, что ты тут делаешь в такую рань.

— Малявка, — оторвался я от перестановки шкафа для резины и дисков в другое место и строго взглянул на сестру, стараясь не выдать свое удивление ее внезапным появлением. — Зови меня «Фокс» — я смирился, правда, но «Фокси»! — Я не твоя лучшая подружка.

Роксана высунула язык и подъехала к двери в папину комнату. Выглядела она еще заспанной, волосы, заплетенные на ночь в тугую косу, торчали во все стороны, а сама она старалась прикрыть зевок, но бесполезно. Я посмотрел на часы: пять утра.

— Можно? — тронула она ручку двери.

Я пожал плечами. Я не заходил туда с тех пор. И, хоть я и обещал Рокси разобраться с Доджем, никак не мог найти в себе силы хотя бы посмотреть на тачку, не то, что отремонтировать. А на это тоже нужны деньги.

Сестра повернула ручку и толкнула дверь. Она с жутким скрипом отворилась, и на нас повеяло холодом, пылью и темнотой.

— Давай вместе? — с надеждой предложила Рокси.

И я молча зашел первым и зажег свет. Эта комната контрастировала с боксом: здесь был полумрак и минимальный набор мебели, пригодный лишь для ночевки и отдыха. Матрас на полу, уложенный на какую-то пленку, небольшой шкаф, два стула и маленький столик, на котором мы с отцом чаевничали раз на дню. Пара кружек с пакетиками заварки внутри так и остались стоять на подоконнике. Рокси сглотнула. Эта комната не выглядела живой, она словно застыла в прошлом, оставив мелкие, едва уловимые фрагменты нашей прошлой жизни.  Как извержение вулкана Везувия с Помпеями, когда лава убивала все на своем пути, но одновременно сохраняя это же все для памяти предков. Мама тоже, похоже, сюда не заходила, иначе она бы не оставила все так. Наспех наброшенное на кровать покрывало, включенный в розетку чайник, механический будильник, который громко мерил секунды, магнитофон с откинутым кассетоприемником, словно вот-вот туда положат кассету, и рабочая одежда отца, небрежно лежащая на спинке стула.

Мы с сестрой переглянулись.

— На сегодня хватит, — коротко резюмировал я наши впечатления и подтолкнул ее обратно.

Но Рокси покачала головой, шумно сглотнула и двинулась вдоль комнаты к еще одной двери. Я напряженно выдохнул и поплелся следом, зная, куда она идет.

— Не думаю, что это хорошая идея.

— Нам нужно это сделать, Фокс. Раз ты еще не сделал этого один, значит, сделаем вместе, — сестра протянула мне руку, и я сжал ее.

Черт, не хочется этого признавать, но она права. А мне пора повзрослеть. В конце концов, это же просто тачка, ведь так? Это не символ смерти и не могила. И, если честно, ей тоже знатно досталось.

Сзади даже кажется, что Додж просто «отдыхает», но спереди… Я срываю ткань, и пыль проникает прямо в легкие наряду с воспоминаниями. Двигаясь медленно, я обхожу машину и настраиваюсь на то, что увижу спереди. Капот волной возвышается над лобовым стеклом, на нем красная краска, некогда привлекательная, теперь она где-то пошла трещинами, а где-то и вовсе отвалилась кусками. Деловое и некогда сосредоточенное выражение лица Доджа превратилось в месиво из стекла, железа и пластика. У него теперь нет лица, это даже не чертов Франкенштейн.

Додж Челленджер стоит как еще один застывший мемориал, как вечное напоминание о том, что нужно соблюдать скоростной режим, что нужно садиться трезвым за рулем, пристегиваться и так далее. Вот только…

— Забавно, что написали в газетах на следующий день, да? — Рокси читает мои мысли.

«Отец семейства превысил скорость и не заметил ребенка, выпрыгнувшего на дорогу. Экспертиза показала, что в его крови содержался алкоголь.»

— Долбанные журналюги. Они никогда не хотят ни в чем разбираться так, как следует. Алкоголь и скорость — излюбленные причины.

Воспоминания об этих газетных и новостных сводках злят меня. Это наглая клевета, которая не только выбила почву из-под ног, но и опорочила имя отца. Он не пил никогда.

Я касаюсь водительской двери пальцами осторожно, словно она еще может хранить какие-то воспоминания об отце и, как в фильмах, лавиной обрушит их на меня. Но ничего не происходит. Даже не знаю, что расстраивает меня сильнее. Я не заглядываю внутрь, быстро отвожу глаза.

— Ты обещал, что возьмешься за нее, — возвращает меня сестра к нашему уговору. — Свою часть сделки я выполняю.

Я нехотя киваю. Похоже, эта малявка хуже надзирателя в тюрьме или прораба на стройке. И она однозначно не отстанет. Сложив руки на груди, задаю свой вопрос, который вертится на языке с самого ее прихода:

— Как ты спишь?

Меня не столько заботит то, что мы встретились здесь в пять утра, а скорее то, что часто я, мучаясь от кошмаров и просыпаясь посреди ночи, слышу не только свои крики. Сестра тоже кричит, но кричит не в моем сне, а наяву, в своей комнате. И каждый раз, когда я рывком вскакиваю с кровати и мчусь к ней, меня опережает мама, мягко, но уверенно выставляя руку в жесте «я сама».

— А ты как думаешь? — ехидно отвечает вопросом на вопрос Рокси. — Кто-то вообще может нормально спать?

Похоже, с психологами нам еще работать и работать…

— Ты пришла сюда впервые. Почему именно сегодня?

— Не знаю, проснулась, увидела свет. И все. Ноги сами понесли меня сюда, — она отворачивается, но я вижу легкую ухмылку.

— Ха—ха.

— Но, если серьезно… У нас с тобой есть эти видные всем шрамы, — она кивает на мое лицо и на свои ноги. — Но это не то, что не дает нам спать по ночам, верно? Шрамы внутри — вот то, с чем нужно работать.

Я инстинктивно касаюсь рукой шрама на левой щеке. Он уже затянулся, криво и некрасиво, стягивая местами кожу, но под щетиной не так заметен. 

У каждого есть свои шрамы, и именно они или губят тебя, не позволяя выбраться из бесконечной жалости к себе, или наполняют тебя злостью и отчаянием настолько, чтобы решиться что-то изменить.

— Я тоже не смотрела на Додж с тех пор.

На следующий день я перебрал все контакты в телефоне отца, обзвонил потенциальных клиентов и договорился о консультации. Это было странно, но многие очень воодушевленно отнеслись к тому, что «младший Фокс наконец продолжает дело отца». Громко сказано, конечно, но посмотрим…

Фокс

Кажется, не зря я дал нашему дуэту с Татьяной второй шанс. После того, как ее диван перестал адски скрипеть, я даже лучше смог сосредоточиться на своих мыслях. Наши встречи теперь носили регулярный характер, и, спасибо государству, для меня, как для «жертвы трагедии», они были бесплатны.

— Так значит, вы потихоньку встаете на ноги? — спросила психолог после того, как я рассказал ей про автосервис.

Я поморщился. Я надеялся, что это так, но слишком уж все было нестабильно, и, хотя я не был суеверным, но боялся озвучить это вслух. Боялся спугнуть тот хрупкий каркас, который строил.

— Что-то вроде того. Пока рано судить…

Морозное солнце пробивалось сквозь окна, а через приоткрытую форточку веяло свежестью. Так обычно бывает весной, но почему-то такое же ощущение было у меня и сейчас.

— Может быть ты вспомнил что-то еще? — спустя несколько минут спросила Татьяна, и этот вопрос мне не понравился.

— Я ведь уже говорил, что помню все.

Она молча кивнула и принялась что-то строчить в своем блокноте. Что, черт возьми, она там пишет?..

— Ты сказал, что собираешься взяться за ремонт машины отца…

— Да.

— Почему?

— Потому что одна маленькая заноза в заднице зудит, — хмыкнул я и вновь посмотрел на пятно на потолке.

Нет, ремонт тут точно не планируется…

— Но ты мог сказать, что она не подлежит ремонту. Роксана все равно ничего не смыслит в машинах, — равнодушно пожала плечами Татьяна, но я не куплюсь на это.

Она никогда не спрашивает просто так.

— Мог. Но я не люблю врать. И не хочу врать ей, она ведь моя сестра, — тон мой был жестким, давал понять, что эту тему я не хочу продолжать.

— Но… — все равно копала дальше Татьяна, словно слой за слоем ковыряла затягивающую рану. — Может, ты испытываешь еще какие-то чувства? Может, сам хочешь починить машину, которая была так дорога твоему отцу? Или чувствуешь вину перед Роксаной? Может, есть что-то еще, Максим?

Я недоуменно посмотрел на нее. Определенно — нет. О чем эта женщина говорит?

— За что мне чувствовать вину? — переспросил я, но психолог неопределенно повела плечом. — Я бы эту рухлядь продал не глядя, но ее не купят в таком виде. Сдал бы на металлолом — так много за нее не дадут. Сделаю ее для Рокси, но, может, смогу потом получить за нее неплохие деньги.

— Понятно, — и она снова чирканула что-то в блокноте.

— Что вы там пишите? — не выдержал я. — Нет, правда.

— Делаю пометки: о чем мы с тобой говорим, какая твоя реакция, то, над чем еще нужно поработать.

— Планируете меня починить, как Додж?

Мы встретились взглядами, и она смело держала удар.

— Типа того. Интересная аналогия, — ручка застучала по блокноту.

— Как будто изучаете меня под микроскопом, и мне это не нравится, — честно признался я и почувствовал, что злюсь. — Хотел бы я почитать ваши заметки обо мне, но уверен, что они мне не понравятся.

— Точно! — вдруг рассмеялась Татьяна, а я неуверенно заерзал на кресле, потому что такая реакция очень не в ее стиле.

— Ну скорее, ты ничего не разберешь, — продолжала она отшучиваться, — и в этом преимущество для меня.

— Надеюсь, ваши записи никогда не всплывут наружу. Скажем, лет через пятнадцать при приеме куда-то на работу, я бы не хотел увидеть ваш комментарий у работодателя.

— Это конфиденциально. Тем более, я не психиатр, — она пригладила волосы. — То есть ты не уверен, что будешь заниматься делом отца?

Взрослые такие странные. А психологи — тем более. Как я могу мыслить горизонтами десяти, двадцати лет, если я не знаю, что будет завтра? Как я могу что-то планировать в нынешней ситуации?

— Все может измениться. Жизнь непредсказуема.

— В этом ты прав, Максим.

— Знаете, что? А, может, вы тоже будете звать меня «Фокс»? Роксана переучила маму. «Максом» или, уж тем более, «Максимом» меня никто больше не зовет. Не хочу запутаться, — саркастично предложил я.

Она прищурила глаза, внимательно вглядываясь, пытаясь понять, серьезен я или нет. Мне нравится, когда люди изучают меня, потому что они тогда полностью вовлечены в процесс беседы, весь фокус внимания на мне и моих словах. А еще они думают. Много. А это для всех хорошо.

— Как скажешь, Фокс.

И вдруг я почувствовал удовлетворение. Прозвище, которое дала мне Роксана, прижилось, я с ним не просто смирился, я с ним уже сросся. Но не попытка ли это начать совершенно новую жизнь? Даже если так, не вижу ничего плохого.

— А твои друзья? Они тоже зовут тебя «Фокс» теперь?

Смех пробрал меня до костей. Друзья? Так не зовут тех, кто отворачивается от тебя в сложное время. У меня были друзья — я думал, что были, — но никто из них не захотел хотя бы на время остановить свои веселые посиделки с пивом и девочками по вечерам. Люди почти всегда выбирают веселиться, потому что на сострадание и поддержку не просто требуется ресурс, но и эмпатия с мозгами.

— А девушка? — Татьяна замерла, и вопрос эхом зазвенел в комнате.

Меня словно током ударило.

— Откуда вы знаете? — процедил я и еле сдержался, чтобы не встать и не выйти из этой двери раз и навсегда, только сжал руки, вгрызаясь в подлокотники кресла.

Мой вопрос был риторическим. Мама.

— Что еще она вам рассказала? — теперь допрос устраивал уже я.

— Немногое. Но это было еще год назад… Фокс, — Татьяна явно думала, что между нами все улажено, но мой взрыв заставил ее усомниться в этом.

— Моя девушка, я даже имени ее называть не хочу, а если оно у вас там есть, — я кивнул на блокнот, — зачеркните. Она решила, что, пока я страдаю и не могу доставлять ей желаемое удовольствие, пока со мной не так легко, как раньше, она может повеселиться с одним из моих «друзей», — я показал пальцами кавычки. — Ну или с несколькими, я там уже не сильно разбирался. Так что девушки больше нет.

Никогда не забуду, как кто-то из парней отправил в наш чат фото ее белья, спрашивая, не знают ли остальные, чьи это трусы. Но я уже знал, потому что не раз их видел сам. И не только видел… Один быстро написал «Наташины», но спустя пару минут удалил сообщение. Видимо, кто-то все же проявил «эмпатию» и разъяснил ему. После этого момента я молча вышел из чата, а попытки Наташи поговорить пресекал на корню.

— Мне жаль. В такие моменты лучше всего видно, кто действительно ценит и любит тебя. Кто всегда будет рядом.

Сказать по правде, по прошествии этого года, я даже был рад, что у меня не было девушки, потому как не было ни лишнего времени, ни денег на то, чтобы водить ее куда-то.

Но Татьяна была настроена иначе:

— Знаешь, мне кажется, новые знакомства тебе сейчас очень нужны.

Она достала сумку и принялась там копаться. Вытащила оттуда какую-то визитку и протянула мне.

— Вот. Сходи.

Я повертел визитку в руках, и потом цокнул:

— Считаете, мне есть когда сидеть в кругу таких же жалких, как я, и горевать не только о том, что случилось с моей семьей, но и с другими?

— Я обязана тебе предложить, Максим… Фокс.

Я шумно выдохнул и положил визитку на журнальный столик между нами.

— Нет, я не пойду.

— Как скажешь, — она откинулась на спинку дивана и теперь смотрела на меня поверх очков. — Может, тогда просто выберешься куда-то? Бар, прогулка, кино?

— Переживаете за мою личную жизнь, Татьяна? — съязвил я, надоедал мне уже этот разговор. — Это точно входит в обязательные темы для обсуждения?

— Немного переживаю, но, конечно, тебе самому решать, когда ты будешь готов познакомиться с кем-то.

— Именно, — поставил я точку.

Какое-то время мы поговорили о ничего не значащей ерунде, хотя, может, это только мне кажется, потому что Татьяна постоянно делала какие-то пометки в блокноте. Спросила, с каким цветом я ассоциируют себя, Роксану и маму. Если вы тоже делаете какие-то пометки, то и с вами поделюсь. Я — черный мертвый пепел, мама — вяло текущая река с синеватым оттенком, а Рокси — красная песчаная буря. Записали?

После того, как мне перестали нравится ее вопросы, я закрыл глаза и погрузился в свои мысли. Возможно, я даже задремал.

…

— Неееееееет, — слышу я свой голос или свои мысли. — Нет, нет, нет!

Голова раскалывается, перед глазами миллион желтых звездочек кружатся, а нос прошибает запахом дыма.

— Боже, боже, боже, — шепчу я и пытаюсь подняться, но ноги не слушаются.

Спустя вечность я отстегиваю ремень и тянусь в сторону Роксаны. Она без сознания. Господи, я надеюсь, она просто без сознания. Руки у нее частично в крови, лицо в каких-то осколках, наверное, разбитого лобового.

Слышу шум сирены и какие-то голоса.

— Пап, пап, ты как? — еле различаю свой голос в какофонии звуков.

Мне не видно его, он передо мной, но тоже, похоже, без сознания.

Перевожу взгляд на ноги Роксаны и, когда удается сфокусироваться, понимаю, что не понимаю ничего. Ног нет. Они впечатаны в бардачок Доджа.

Тело ломит, касаюсь виска, перед глазами красное пятно. В нос резко ударяет запах крови.

— Пап, очнись, Рокси нужна помощь! Слышишь?

Но он не слышал.

…

Я открыл глаза ровно в тот момент, когда упала последняя песчинка в песочных часах в кабинете Татьяны, которые отсчитывали время сеанса.

Какая-то девушка сидела в холле и читала журнал. Кто вообще читает журналы перед приемом у психолога? В голове у меня свой нескончаемый журнал, который пишется в реальном времени. Мне бросилась в глаза ее оранжевая сумочка и такие же оранжевые перчатки, лежащие рядом. Я совсем ничего не понимаю в моде.

Сегодня вечер у меня был свободен, клиентов не намечалось, так что я мог сделать вид, что на учебе, пока Рокси меня не уличила. Да, я сказал Татьяне, что я не вру сестре. Но все же понимают, что есть лазейка? Я просто недоговариваю. Если она вдруг спросит, мне придется ответить честно, ну а пока придерживаюсь своего плана. Итак, можно было бы прогуляться, не помню, когда я делал это в последний раз. Я вышел на улицу и застегнул доверху куртку, надел дурацкую шапку с помпоном, которую вручила мне сестра два года назад на новый год и которую я никак не мог сменить на что-то более вразумительное.

— Постойте, вы забыли это, — окликнул меня женский голос, и я обернулся.

Та самая девушка с оранжевыми перчатками стояла в дверях здания и протягивала мне визитку.

— Спасибо, но я ее не забыл. Я ее не взял, — честно ответил я, оглядывая незнакомку.

Она и так была высокой, а длинное коричневое пальто и сапоги на каблуках еще сильнее добавляли ей роста. Рыжие волнистые волосы струились по плечам до талии, взгляд ее был открытым, а лицо усыпано веснушками. Зеленые глаза внимательно осматривали меня. Рука в оранжевой перчатке все еще протягивала мне визитку.

— Никогда не знаешь, что именно тебе пригодится. А такую мелочь можно хранить в кошельке, много места не занимает, — она неловко поджала губы, но продолжала улыбаться, ожидая ответа.

— Звучит как девиз барахольщика.

Я протянул руку и все же взял визитку. Викину после.

— Ха-ха, — подыграла мне незнакомка.

— А вы там были? У вас целая рекламная компания по продвижению этого кружка или в сговоре с Татьяной?

Она прыснула и отошла в сторону, потому что мы вдруг стали мешать всем проходящим мимо людям.

— Да, была и… Нет, я рекламирую только то, что попробовала сама.

— Рекомендуете, значит?

Улыбка постепенно сходила с ее лица, осталось лишь легкое послевкусие в виде чуть вздернутых уголков губ. Она кивнула.

— Я — Алина.

— Макс. Но лучше — Фокс.

Алина удивленно приподняла бровь, а я поспешил оправдаться:

— Сестра дала прозвище, оно прилипло как банный лист.

— Знакомо, — хихикнула Алина.

Я вдруг осознал, что я стою посреди улицы и болтаю с девушкой.

— Вас Татьяна подослала? Спрошу на всякий случай.

Алина посерьезнела:

— У вас точно какие-то непростые отношения с Татьяной. Но вообще нет. Я ей передавала подарок от семьи, зашла ненадолго.

— Ясно… Просто она мне только пару минут назад говорила, что мне нужно с кем-то познакомиться, а тут…

— Я.

— Да.

Неловкое молчание, и Алина уже ищет глазами что-то на улице.

— Но, я не хочу, чтобы вы думали, что я вас преследую или что-то вроде того. Пойду по своим важным делам, — она попыталась оптимистично подмигнуть мне, но я видел, что она смутилась.

— Простите. Правда, — она замерла, сжимая в руках эту ядреную оранжевую сумку. — У меня непростые отношения со всеми сейчас. Я не хотел вас обидеть.

Она молчала и только понимающе закивала. Господи, надеюсь, она действительно понимает, что людям, посещающим психолога, действительно непросто.

— Выпьем кофе? — вырвалось у меня само.

Я захлопнул рот, но слово ведь не воробей.

— Реабилитируюсь в ваших глазах… — стал разъяснять я. — Или сделаю только хуже. Но в любом случае есть смысл попробовать.

— А вы с юмором. Но я не пью кофе. Буду какао с зефирками, — воспрянула духом она.

— С зефирками? — переспросил я.

— Обязательно, — она демонстративно вздернула подбородок. — А как же еще.

И я не мог не улыбнуться. Ну что за ребенок! Ей же есть восемнадцать?..

Что ж… Кажется, знакомства находят меня сами.

Фокс

Алина выбрала какое-то уютное кафе недалеко от психолога. Когда мы разместились за небольшим столиком прямо у окна и принялись изучать меню, я наконец выдохнул. Я уже и забыл, каково это «быть с девушкой», знакомиться с кем-то, разговаривать нормально, а не препираться, как это делаем мы с Роксаной. Тут я чувствовал себя еще больше не в своей тарелке, хотя весь прошлый год прошел под этим лозунгом.

— Значит, вы любите зефирки?

Ну что я за придурок. Или глухой.

Алина посмотрела на меня поверх меню и прищурилась:

— Нет, определенно, не верю в то, что вы никогда не пробовали какао с зефирками. Это божественно.

— И, видимо, очень сладко.

— А вы имеете что-то против?

Не то, чтобы я сильно любил или не любил сладкое, отношений как таковых у меня с ним не было. Если на столе что-то было, я закидывал в рот, не задумываясь. Мог съесть вагон и маленькую тележку простого печенья или каких-то очень дорогих конфет с марципановой начинкой. Но, если на столе было пусто, я особо не горевал, даже не вспоминал о сладком.

— Я бы сказал, что мы со сладким в статусе «любовники без обязательств».

Девушка удивленно подняла бровь и отвела взгляд, но небольшой румянец точно проступил на щеках.

Черт, надо быть поскромнее в выражениях.

— Но я возьму это какао, если вы так его нахваливаете, — я попытался исправить ситуацию.

— Не пожалеете, ваши отношения со сладким выйдут на новый уровень.

Алина дерзко подмигнула мне. А она умеет держать удар!

В меню красовались мои любимые вафли. Вот уж что-то, а к вафлям у меня была слабость. Мама раз в неделю пекла вафли специально для меня, обычно это было после особенно паршивого дня, и невероятно поднимало настроение. Я выбрал вафли со сгущенкой и мороженым.

— Возможно, у меня случится гликемическая кома, — начал я, когда официант принял заказ, — но вы же знаете, что делать, да?

— В коме вы будете мне не так интересны, — деланно небрежно пожала плечами собеседница и взглянула мне прямо в глаза. — Но я тоже взяла те же вафли, что и вы. Так что придется спасать нас обоих.

Этого я, конечно, не услышал. Но точно услышал, что я ей интересен. Никогда девушки со мной не знакомились первыми. Обычно это делал я.

— Может, на «ты»? — предложила она после секундной паузы.

Я согласился.

— Значит, ты тоже ходила к Татьяне? — начал я в лоб, прервав игру в гляделки.

Алина задумалась, как ответить. Она сидела, положив ногу на ногу, вся аккуратная, интеллигентная, а еще невероятно заметная не только своей яркой одеждой, но и огненными волосами. Вся она словно была словно не с этой планеты — такая воздушная и легкая. Словно у нее нет никаких проблем, но я точно знал, они были. Иначе она не пришла бы к Татьяне.

На миг я подумал, что, если продолжу ходить к Татьяне, то тоже смогу «исцелиться». Смогу быть таким беззаботным и счастливым. Хотя бы на вид.

— Ходила, пару месяцев назад мы закончили сеансы, — Алина мягко заправила волосы за ухо, и маленькая сережка в виде солнца заиграла в лучах света. — Она мне очень помогла.

Я подумал, что не стоит уточнять, что именно случилось. По крайней мере — пока.

—  И вы сразу нашли общий язык?

Алина поморщилась и скривилась. Ее такие сильные эмоции напоминали мне Роксану. И я невольно улыбнулся этой искренности.

— Нет, конечно, но она была…

— Единственным доступным психологом от государства, — понимающе закончил я.

Алина засмеялась.

— Да. Но я в конечном счете не пожалела. Вот, как видишь, даже пришла ее отблагодарить. Она задает правильные вопросы, иногда даже ты сам не понимаешь, зачем она это спрашивает. Думаешь, что она не в себе! А еще этот донельзя скрипучий диван, господи боже! Я думала, я не вынесу. Мне кажется, его скрип — отдельный вид пытки.

Теперь усмехнулся уже я, ведь она полностью озвучивала мои мысли:

— О да!

— Но сегодня он не скрипел.

— Я смазал его пару недель назад.

— Ты — спаситель моего слуха! Словно знал, что я приду.

И я улыбнулся. Так легко и совершенно необдуманно она это сказала, но от этого фраза не зазвучала менее приятно.

Алина тоже улыбнулась и опустила взгляд. Я заметил, что ресницы у нее густые и длинные-длинные, со светлыми кончиками. Но даже они не в силах скрыть удивительно зеленые глаза.

Нам вынесли какао, и неловкая пауза заполнилась моим шумным втягиванием напитка через трубочку.  Да я ужасен. У меня нет никаких манер, Алина на фоне меня выглядит как аристократка: аккуратно придерживает трубочку тонкими пальчиками с нежным маникюром. У меня же руки черные и под ногтями тоже грязь, потому что я днями я разбираю тачки, и грязь уже не отмывается ничем, поэтому я прячу руки подальше — даже убрал их в карманы. Нет, все-таки лучше достать, а то как гопник сижу. Положу лучше на колени. Черт, так как солдат какой-то… Фокс, все плохо.

— Эй, не понравился какао? — прозвучал участливый голосок.

Я даже не заметил вкус, будучи погружен в то, как я выгляжу. Я попробовал еще раз, пытаясь сделать это бесшумно.

— Вкусно, и все же сладко.

— Сейчас протестируем твои вафли, — хихикнула Алина.  — Вынесу вердикт.

— Но эти зефирки.. милые.

Что я несу… Милые?..

— Ты ешь их быстрее, пока они не размокли. Так будут немножко хрустеть. Вот гляди.

Она, не задумываясь, вытащила из приборов столовую ложку — да, да, эту огромную — залезла ей в кружку, зачерпнула почти все зефирки, а потом отправила их все разом в рот. Щеки ее надулись, как у хомячка, пока она жевала их, пытаясь скрыть улыбку. Забавная.

— Сколько тебе лет? — тут же спросил я.

— Такие вопросы девушкам задавать нельзя! — парировала Алина, не смутившись, и окунула ложку в какао.

По ее игривому тону я понял, что могу продолжить этот разговор.

— Кто это сказал?

— Этикет.

— Не знаком с ним.

— Ты первый.

— Восемнадцать.

Вместо ответа Алина начала раскачиваться на стуле и напевать:

— Забирай меня скорее, увози за сто морей, и целуй меня везде….

Ага, вот и ответ.

— Восемнадцать мне уже. «Руки вверх». В этом раунде твоей музыкальной викторины я выиграл.

Она рассмеялась.

Я бы не сказал, то ей больше шестнадцати, такой девчонкой она была на вид, но важнее даже не внешность, важнее то, как она вела себя: непосредственно, задорно, искренне. А, может, дело вовсе и не в возрасте. Может, она просто… жила. По-настоящему.

За несколько минут эта девушка стала для меня примером. Я тоже смогу.

Несмотря на то, что я предпринял одну неудачную десятиминутную попытку отмыть руки от грязи в туалете кафе, я все-таки расслабился. Алина рассказала, что поступила в этом году на маркетолога, а уезжать в мегаполис не захотела, потому что здесь у нее младший братик и мама. Она живет с ними и помогает, чем может. У нее на момент окончания школы был небольшой опыт ведения соцсетей, поэтому она взяла несколько аккаунтов разных компаний для продвижения — этим и зарабатывает.

— А ты чем занимаешься? — спросила она, пробуя вафлю.

Признаться честно, я еще не попробовал сам и не знал, вкусные здесь вафли или нет, но мне кажется, их сложно испортить. И я не ошибся, потому что Алина довольно причмокнула своими пухлыми розовыми губами:

— Фокс, это лучшие венские вафли в моей жизни! — и она отправила в рот следующий кусок.

Мне понравилось, как она произнесла мое имя. Не имя, фамилию, прозвище… ну вы поняли. Так естественно, словно мы давно знакомы. А я гадал, запомнила ли она вообще мое имя.

— Венские? — ухватился я.

— Да. Есть гонконгские и венские вафли, — снова прищурилась она и внимательно оглядела меня. — Ты у нас тут специалист по вафлям, а не я!

— Да я…

Я как-то стушевался. В моей жизни никогда не было венских и гонконгских вафель, были только мамины. И они были самыми вкусными на свете.

— Слушай, я не сильно хожу по кафе…

Фокс, ты никогда не ходил по кафе. Это твой первый самостоятельный поход в жизни, если не считать дней рождения друзей.

— Ладно, это неважно, — взяла дело в свои руки Алина. — Венские — пухлые, мягкие вафли, их подают с приборами.

Я внимательно слушал. Даже подумал, что теперь блесну этими знаниями дома перед мамой и Роксаной. Что она сказала? Пухлые, мягкие. Губы у Алины такие — запомню.

— Ты меня слушаешь? Фокс? — девушка пощелкала пальцами перед моими глазами, и я оторвался от ее губ.

— Пухлые, мягкие гу... Да.

Фокс! Соберись. С каких пор ты стал засматриваться на губы девушек? Вообще на девушек?

Но Алина не заметила ничего, только довольно кивнула, словно говоря: «Молодец, урок усвоен!»

— А гонконгские — тонкие и хрустящие. Совершенно противоположные. Но и те, и другие вафли. Забавно, да?

Я что-то одобрительно промычал и принялся жевать свои вафли, стараясь лишний раз не поднимать глаза на Алину.

— Так чем ты занимаешься? — снова она вернулась к забытой теме, и мне пришлось раскрыть рот.

— Я — механик в автосервисе отца, — я впервые назвал себя так, и это было дико странно. — Точнее, это был автосервис отца, но сейчас мой. Да и не автосервис вовсе, так домашняя мастерская, я бы сказал.

— Ты ремонтируешь автомобили? — у Алины загорелись глаза.

— Да, и мотоциклы.

— Невероятно! Вот это удача! Нам как раз нужен мастер, у маминого витца появилась какая-то проблема, какой-то скрип при торможении, что-то такое, — она замолчала, пытаясь вспомнить.

— Задние колодки?

— Я не разбираюсь…

— Я разбираюсь. Посмотрю и все сделаю, — уверенно заявил я.

Витц — дело несложное, особенно, когда речь идет о задних колодках — штатная замена.

— Чудесно! — радостно сложила руки вместе Алина. — Спасибо, что согласился!

Глупо было бы отказаться. И я не только о работе. Я не особо уверен в себе сейчас как мужчина, чтобы предложить ей встретиться еще, но так есть повод увидеться снова.

— А ты сама водишь? — уточнил я.

— Да, получила права летом, пока ездила не особо много, но пригнать сама смогу.

— Отлично.

Вафли оказались вкусными. Вообще, кажется, что с каждым новым кусочком они становились все более насыщенными по вкусу. И я не впал в кому, может только немножко и в совершенно другую, ведь весь остаток дня я не мог выкинуть из головы эту рыжеволосую девушку.

Дома за ужином я почти ничего не поел, потому что вафли и какао заполнили весь желудок. Гонял картошку с мясом по тарелке, раздумывая, не устроить ли себе поздний ужин в гараже, пока буду заниматься одним из заказов.

— Проблемы на учебе? — спросила мама.

Сегодня мы виделись только за завтраком, и кажется, прошла целая вечность. За это время она успела сходить на работу на полдня, а после съездить с Роксаной на физио и прием к врачу. Я заметил ее уставшее выражение лица, и почувствовал вину, что как какой-то модный парень ходил к психологу и потом в кафе с девушкой. Это же вообще не про меня.

Я посмотрел на маму взглядом: «С ума сошла?», потому что, может, Роксана и не знает, что я не поступал, но лишний раз затрагивать тему универа не стоит.

— Нет, мам. Просто устал.

— От чего? — зацепилась Рокси.

— От новых людей, от огромного потока студентов, от шумных перерывов и очередей в столовке, — наплел я.

— Бедненький, — саркастично заметила сестра, и я понял, что сплоховал. — Поменяемся?

— Если бы ты была моей ровесницей — не задумался бы, — хмыкнул, посмотрев на сестру, и тут же осекся. — Но извини, Рокси, я не подумал. Я должен быть благодарен за такую возможность.

— Точно, не у всех она есть.

— У тебя еще будет, — уверенно произнес я.

— Нет, не будет, — сестра отвела взгляд и смотрела теперь в окошко.

— Почему, дорогая? Почему ты так говоришь? — мама насторожилась и потянулась к руке Роксаны, но так убрала ее под стол.

— Мам, я просто чувствую.

В сердце неприятно защемило, но я молчал, думал, что я чего-то не знаю после сегодняшнего визита к врачу. Только переводил взгляд с мамы на сестру и обратно.

— Но Дмитрий Евгеньевич сегодня был особенно оптимистично настроен, хвалил тебя на физио.

— Да, — не отрицала Рокси, глядя на нашу рябину за окном.

Хотя было темно, а уличное освещение едва подсвечивало силуэт дерева.

— И наш врач, — мама обратилась уже ко мне, — тоже очень довольна прогрессом.

— Да, — вновь отозвалась Рокси.

Я боялся вдохнуть, боялся напомнить о себе.

— Так, в чем же дело, Роксана? — снова спросила мама. — Может, это просто плохое настроение? Все ведь в порядке…

Роксана громко всхлипнула, а потом выдавила:

— Ничего не в порядке, мам. Я вижу, как они смотрят. С жалостью.

Я понял, что нужно что-то сказать:

— Ты ребенок, и ты после аварии. Любому человеку свойственно испытывать жалость. И, слава богу, врачи продолжают что-то чувствовать.

Роксана повернулась ко мне, глаза блестели, и я продолжил:

— Потому что, пока они чувствуют и им на тебя не плевать, они будут делать все возможное, чтобы помочь тебе.

Она поджала дрожащие губы и еле заметно выдавила:

— Спасибо, брат.

Но я тут же сгреб ее в охапку и прижал к себе настолько, насколько это было возможно, и ее слова потонули где-то в моем свитере. Я не хочу, чтобы эта малышка сдавалась.

Еще одни теплые нежные руки через секунду обняли нас обоих.

Этим вечером я ушел в гараж и проработал там до рассвета то ли вдохновленный встречей с Алиной, то ли обозленный на обстоятельства после разговора с Роксаной.

Ви

Мое любимое время дня — время после десяти вечера, когда вся семья уходит на отбой. Обычно я замыкаю линейку желающих занять ванную комнату, и, к тому моменту, когда выхожу я, все уже спят. Я на цыпочках крадусь мимо спальни родителей, беру ноутбук из нашей с сестрой комнаты и прошмыгиваю на кухню. Тихонько наливаю себе еще теплой воды из чайника, а потом сажусь за уроки. Иногда я не забываю пить чай, но чаще всего, я вспоминаю о его существовании ближе к полуночи, когда он уже совсем остыл. Я люблю урвать какую-то шоколадку по акции или хранить конфету со дня рождения кого-то из одноклассников, чтобы в один из таких — особенно трудных — вечеров съесть ее. И нет, мне не стыдно, что я не угощаю сестру или родителей, потому что Алиса точно съест все и глазом не моргнет, а родители просто отберут сладости у меня. Мама всегда говорит о том, что «о своих зубах нужно заботиться с малых лет», но я знаю, что мы в семье не едим сладкое потому, что лечение зубов на всю семью обойдется слишком дорого.

Я жую конфету с орехом, время полночь, а я только приступила к биологии, оставив позади алгебру и химию. Похоже, это было неправильно — отложить биологию на самый конец как нелюбимый предмет, потому что теперь я сильно зеваю и едва соображаю. Это скрещивание генов, в котором я так и не могу разобраться…

— Влада, — Алиса аккуратно заглядывает на кухню.

— Че не спишь? — пытаюсь произнести я, но конфета во рту делает речь невнятной.

— Что?

Глотаю и запиваю остывшим чаем.

— Хочу пить, не могу уснуть, — шепчет сестра.

— Так попей, Лис, — пожимаю я плечами и утыкаюсь в тетрадь, потому что этот непонятный разговор отбирает драгоценное время.

Сестра все делает чрезвычайно медленно и шумно, и я боюсь, что Коля проснется, а этому никто не будет рад. Беру дело в свои руки, усаживаю сестру на стул. Она пьет медленно, цедит воду, как будто и вовсе не хочет пить. Глаза красные, уставшие. Боже, она только во втором классе, а им задают столько, что вместо прогулки с друзьями, мы сидим вместе над ее заданиями по математике и ломаем голову.

— Дело не в воде, да? — тихонько спрашиваю я.

Она молча кивает, пытается поднять на меня взгляд, но щурится от настольной лампы. Мы словно на допросе, я хмыкаю и отворачиваю лампу.

— Что случилось?

— Сегодня у Пети было день рождения, он всем хвастался новой приставкой, а потом еще сказал, что они на новогодние праздники с семьей уедут в Шерегеш. Я спросила, где этот Шерегеш, а он только ткнул в меня пальцем и засмеялся. Сказал, что мне необязательно это знать, ведь я никогда не выберусь из нашей деревни.

— Петя, который брат Глеба Скворцова?

— Да.

Я вздыхаю. Ну я точно оставлю пару автографов на тетрадках Глеба! Или может, сделаю из них настоящий арт-объект!

— И ты расстроилась?

Алиса вновь кивает, а я вижу, как бежит слезка по ее щеке. Не могу сдержаться и обнимаю ее, она размякает на руках.

— Он идиот, как и его брат, Лис, — шепчу я ей на ухо. — Спроси у него в следующий раз, знает ли он, где находится его жопа, потому что я…

— Влада, мне нельзя такие слова говорить, потому что Ольга Викторовна тогда наругает и поставит в угол.

Точно. Судорожно придумываю другой ответ.

— Тогда просто пожелай ему выиграть в лотерею безлимит на подъемы и остаться в Геше навечно.

— Звучит не так интересно, как первый ответ, — хмыкает она, но уже не плачет.

Мы какое-то время сидит так в обнимку, а потом она все-таки спрашивает:

— Так где он? Этот… Геш, Шерегеш?

— Не так уж далеко от нас, восемь часов езды на машине, в Кемеровской области.

— А почему мы не можем туда поехать, Влада?

У меня на этот один вопрос много ответов, но я даже не знаю, какой именно выбрать. «Потому что у нас нет денег», «Потому что у нас нет машины», «Потому что никто из нас не катается на лыжах или борде», и еще куча других «Потому что». Но не один из них мне не нравится.

— Можем, — вместо этого я вру. — Просто мама с папой очень заняты работой и Колей, им непросто.

Алиса шумно втягивает воздух через нос и отпивает воду.

— Значит, сможем, да? — в ее глазах загорается надежда. — Когда-нибудь.

— Конечно, — улыбаюсь я, ведь от маленькой лжи никому не станет хуже.

Да это и не ложь вовсе, ведь, когда Алиса вырастет, она сможет делать, что угодно, даже… уехать в Шерегеш на новогодние каникулы. Я правда в это верю.

— И вообще, это лучше. Ведь когда ты чего-то сильно-сильно хочешь, получать это куда приятнее, это как исполнение мечты. Уверена, что Пете Геш не принесет столько радости, сколько тебе, когда ты наконец сможешь там побывать.

— Тогда у меня теперь есть мечта, — задумчиво произносит сестра.

Еще через пару минут мы идем в кровать. Алиса засыпает, пока я лежу рядом и размышляю о том, как организовать ей хотя бы одно катание на борде или лыжах здесь. В нашей «деревне».

Мы просыпаемся вместе, и я с ужасом осознаю, что уже утро, а биология так и не сделана. На часах шесть утра, пора вставать и готовить завтрак. Сломя голову несусь в ванную, пытаюсь сэкономить драгоценные секунды везде, где можно, но мама явно не в настроении, потому что Коля часто просыпался ночью.

— Давай сегодня я сделаю омлет, — папина рука ложится на мои плечи, когда я острым ножом попадаю себе по пальцу вместо яйца.

Я киваю, проглатывая боль и иду обрабатывать порез. Мама тут же просит меня посидеть с Колей, пока она умывается, а Коля, знатно позавтракав молочком, срыгивает мне на только что надетую толстовку. Я в крови и свернувшемся молоке. Потрясно.

К тому моменту, как я ухожу из дома, до занятий остается полчаса. Нет, я точно поступила неправильно, потому что биология первая, вот ведь черт. А эту домашку соберут на проверку. Я устраиваюсь на одной из каруселей на детской площадке, на «тошнилке», и судорожно открываю учебник. Поехали, еще раз:

«Законы скрещивания генов, также известные как законы Менделя, описывают закономерности наследования признаков. Они включают: первый закон (единообразия гибридов первого поколения), второй закон (расщепления признаков) и третий закон (независимого наследования)…»

О боги. Почему нельзя писать по-человечески? Я же не кандидат наук. Смотрю на задание, в котором нужно определить цвет глаз будущего ребенка у пары.

— Что делаешь? — ладонь опускается на мое плечо, и я вздрагиваю.

— Не подходящее время для дружбы, Ли, прости, — шепчу я и вновь листаю учебник, как будто там есть ответы к этому заданию.

— Нужна помощь?

Я замираю на секунду, колеблюсь, но времени слишком мало. Катастрофически мало, а учительница по биологии меня недолюбливает, я не могу позволить себе не сделать домашку.

— Да.

— Тебе просто дать ответ и обосновать? Без теории? — уточняет Ли, и я быстро киваю.

С теорией разберусь как-нибудь потом.

Он диктует мне ответ под запись, и я бездумно вожу ручкой по бумаге, выводя буквы. Все, ура. Он молча хватает мой портфель и закидывает себе на плечо.

— Спасибо, Ли, — благодарю я, пытаясь не отставать от него.

Он точно не любит опаздывать. Вряд ли когда-то вообще опаздывал. Пай-мальчик — это факт. А вот для меня это в порядке вещей, не по своей воле, но все же. Интересная у нас дружба получается.

— Я, правда, разберусь, — уверяю его я, задыхаясь, потому что лестничные пролеты сводят меня с ума. — Я просто вчера не успела.

— Я знаю, — коротко отвечает он. — Все в порядке, на то и нужны друзья, верно?

Я благодарно киваю и кладу свой листочек с домашним заданием на стопку работ. Чувствую на себе внимательный, изучающий взгляд учителя.

Только я решаю, что все идет довольно неплохо, как вдруг Татьяна Васильевна начинает радостно улыбаться. Слишком радостно. Учителям по биологии стоит запретить так широко улыбаться, потому что эта улыбка не сулит ничего хорошего окружающему миру.

— Дорогие мои дети!

О, и эта фраза тоже не сулит.

—Я понимаю, что ваше внимание сейчас сосредоточено на подготовке к итоговой аттестации в конце года, и все же не будем забывать об остальных предметах.

По классу пошел шепот.

— У меня появилась интересная идея для нашего совместного проекта на это полугодие! Я вижу, как вам понравилась тема генетики, судя по количеству сданных работ, — она снова широко улыбнулась, могло бы сойти за искреннюю улыбку, но пока 5 из 10. — И хочу, чтобы вы углубились в генетику свой семьи, родословной. Сделали что-то наподобие генеалогического древа, но только лучше! Проследили за доминантными и рецессивными генами, увидели эту закономерность на своей собственной семье. Закрепили знания на практике!

Я в восторге!

Нет.

И остальные тоже, судя по шушуканью и нескольким возмущенным возгласам.

— Ну Татьяна Васильевна, вы серьезно? Нам заняться нечем? А экзамены?..

— Судя по вашим оценкам по другим дисциплинам, Скворцов, этот проект по биологии для вас ничего не изменит, — и вновь на лице учителя воодушевление. — Ребята, всего-то нужно выделить на этот проект час-два в неделю. Это будет потрясающее мини-исследование, которое вы сможете…

— Накидать быстро с помощью нейронки, — хихикнув, дополнила учителя Таня Цветкова, которая сидела передо мной.

Хм… Ни часа, ни, тем более, двух у меня нет, так что…

— Но самое интересное, ребята…

О боже, что еще?

— То, что вы будете работать в парах и презентовать в конце полугодия древо своего партнера!

— Неужели у меня нет дел поважнее, чем выяснять, какой цвет глаз был у моей прапрапрабабки? — снова завопил Глеб, нервно вскидывая руки к небу в немой мольбе.

— Но, — словно не слыша его, продолжала Татьяна Васильевна, предостерегающе выставив указательный палец. — оценка у вас будет общей, так что не вздумайте халявить. Я запрошу основные сведения у родительского совета…

— Это вообще законно? — хмыкнула Ася и закатила глаза.

Но с учителей взятки гладки.

— Я вас уже разделила, так что можете сесть за парту со своим напарником. Сегодня оставшийся урок мы будем работать над проектом.

Я закрываю рукой лицо, потому что боюсь представить, кто будет моим напарником. Любой из вариантов плох. Самой последней я плетусь к списку, который вывешен на доске и ищу фамилию.

— Вас, Иноземцева, я поставила в пару с новичком. Вы вроде неплохо спелись.

Спелись? Мы просто зашли вместе на урок.

Итак, я работаю с Ли. Это самый лучший вариант из всех возможных. Можно даже тихонько порадоваться.

Я оборачиваюсь и движусь к своей парте с намерением собрать вещи и пересесть к Ли, но он уже сидит рядом со мной.

— Знаю, что ты не хотела бы променять свое козырное место.

Я тихо прыскаю:

— Точно, читаешь мысли.

Вроде мелочь, но приятно.

— Эта женщина сошла с ума, — шиплю я и плюхаюсь рядом.

— Хочешь сказать, это не типичное ее поведение?

Но я только качаю головой, судорожно соображая, как… Как, блин, мне найти еще два часа свободного времени? И нейронка тут точно не поможет…

— Я рад, что я с тобой в паре, — тихо произносит Ли, но на меня не смотрит, пишет что-то в тетради.

И хорошо, потому что у меня перехватывает дыхание. Я думала, что ни один из одноклассников мне для проекта не подходит, и, конечно, я понимала, что со мной тоже работать никто не захочет. Когда у тебя репутация нищенки и прогульщицы, привыкаешь не ожидать ничего. Но Ли, кажется, искренен. И я пока не определилась, как мне на это реагировать.

Он вновь заполняет паузу:

— Ты не думаешь, что нам нужно сделать какой-то дружеский жест? Отметить то, что мы в паре? — от его голоса веет теплом.

— Типа стукнутся кулаками, отбить «пять» или станцевать? — с подозрением смотрю я на него.

— Типа того, да.

— Это клише, Ли.

На этот раз он замолкает и погружается в урок. И мне кажется, что я вновь была резка. И все же, это ведь и правда клише?

Перед физкультурой, естественно, этот проект стал самой обсуждаемой темой.

— Она совсем не считается с нашим расписанием! У нас шесть уроков в день!

— Биология нафиг нам не сдалась.

— Как мне найти эти два часа? У меня весь день расписан. Сначала конный спорт, потом музыкалка, — это Ася подала голос.

— А домашние дела? Мама убьет меня, если я не пропылесошу до вечера.

Я молчала. Нет смысла еще больше мутить воду, мои слова ничего не изменят, хотя я, вероятно, в самой большой заднице по сравнению со всеми.

— Ась, ну тебе хотя бы Глебушка попался, — с завистью пропела Таня, которая не первый год пускала слюни по этому самовлюбленному придурку. — Я бы все отдала, чтобы быть с ним в паре.

— Глебушек-Хлебушек, — хмыкнула Ася и вышла из раздевалки.

Через приоткрытую дверь я услышала Глеба:

— Вздыхаешь по мне, ненаглядная моя?

— Думаю, как бы переродиться в кого-то другого, чтобы не делать проект с тобой, — съязвила бывшая подруга.

—Так я и поверил. Теперь мы связаны, смирись. Кажется, так начинался какой-то фильм про любовь, — распинался Глеб, а девчонки навострили уши и завздыхали. — А, постой, и не один. У нас с тобой все шансы.

Со стороны Глеб, наверное, кажется симпатичным: этот художественный беспорядок в русых волосах, улыбка, от которой вздыхают полкласса. Жаль, что за этой картинкой скрывается патологическая потребность быть центром вселенной, даже если эта вселенная — только лишь наш класс. И я уж точно знаю его, как никто другой.