Сожитель с того света

Знаете это чувство, когда твоя жизнь настолько уныла, что даже демоны из преисподней обходят тебя стороной, потому что скучно?

Вот у меня это чувство было профессиональным. Я могла бы защитить по нему диссертацию, если бы в нашем институте была кафедра безнадёги и разочарования. Но нет, у нас только рыба. Рыба, рыба, рыба — сплошная рыба от горизонта до горизонта, в чертежах, схемах и пояснительных записках.

Меня зовут Надя. Тридцать лет. Ведущий (ха-ха) специалист архива НИИ «Гипрорыба». Расшифровывается это безобразие как «Государственный институт проектирования рыбного хозяйства». Звучит гордо, да? На собеседовании я тоже повелась. Думала, буду там с учёными общаться, в микроскопы смотреть, может, даже на море съезжу для исследований.

На деле я сижу в подвальном помещении, где даже крысы дохнут от тоски, и раскладываю по папкам чертежи рыборазводных заводов за последние сорок лет.

Рыборазводных. Заводов. Карл.
Я произношу это вслух иногда, чтобы проверить, не сошла ли я с ума окончательно. Пока не сошла. Но когда начинаю разговаривать с папками — это первый звоночек.

Моя личная жизнь — это кот Кузя (имя выбрано не случайно, Кузьма — потому что он старый, ленивый и вечно недовольный, прям моя копия) и доставка еды на дом. Потому что готовить для одной себя — это признавать, что ты одна. А я пока не готова ставить на себе крест. 
В тот день ничего не предвещало беды. Обычный вторник. За окном моросил дождь, тот самый, осенний, который начинается в сентябре и заканчивается в мае, с коротким перерывом на зимнее подмораживание. В архиве пахло сыростью и плесенью, этим непередаваемым коктейлем из подвала, старых бумаг и мышиных следов. Я пила четвёртую чашку кофе и перебирала какие-то древние фолианты, которые принесла завхоз с пометкой «списать в макулатуру».

Кофе был жидким, как мои надежды на лучшее будущее, но горячим и это единственное, что спасало.

— Надь, ты там скоро? — крикнула завхоз тётя Зина из коридора. — Мне отчёт сдавать!

— Почти! — буркнула я, даже не оборачиваясь.

Тётя Зина — это отдельный вид искусства. Ей шестьдесят семь, она работает в институте с момента его основания, помнит всех директоров поименно и знает такие тайны, за которые спецслужбы убили бы, но им просто невдомёк, кого пытать. Тётя Зина курит на заднем дворе, матерится как сапожник и носит валенки до апреля. И отчитывается за каждую списанную бумажку так, будто сдаёт государственную тайну.

Я копалась в коробке, как археолог в надежде откопать хоть что-то интересное, пока не наткнулась на него.

Том.
Другого слова не подобрать. Это была не книга — это было НЕЧТО в кожаном переплёте, с металлическими уголками, которые поблёскивали даже в тусклом свете подвальной лампочки. Ни названия. Ни автора. Никаких опознавательных знаков. Вообще нихрена.
Я открыла его и чуть не чихнула от пыли. Внутри были какие-то каракули. Не по-русски, не по-английски, вообще ни на один известный язык не похоже. Буквы, если это можно было назвать буквами — шевелились. Я протёрла глаза. Реально протёрла, потому что подумала: «Надя, всё, допилась кофе, пора завязывать с четвёртой кружкой».

Буквы замерли. Сделали вид, что ничего не было.

— Ладно, старая книга, — решила я. — Бывает.

Я хотела закрыть её и отправить в общую кучу на уничтожение (туда ей и дорога, раз такое дело), но вдруг заметила в середине чистую страницу. Вообще чистую, стерильно-белую, как будто её только что вставили, пока никто не видел. 

И на этой странице было написано от руки, уже по-русски, красивым каллиграфическим почерком с завитушками:

«Призывающий, будь осторожен. Тот, кого ты позовёшь, придёт. И обратно не отправишь просто так. Только кровь и жертва имеют власть над вратами. Трижды подумай, прежде чем прочесть заклинание на стр. 345».

 Я хмыкнула. Хмык получился какой-то нервный, но я списала на духоту.

— Ну надо же, — сказала я вслух. — Кто-то втихаря развлекался, писал страшилки для будущих поколений. Прикольно.
Я пролистнула до страницы 345. Книга сама раскрылась в нужном месте, будто только и ждала. Там действительно было заклинание. На латыни (вроде бы), я не филолог, но звучало по-латынски: с длинными словами, кучей согласных и намёками на великое прошлое. И с подробной инструкцией внизу, уже по-русски: начертить круг, зажечь свечи, произнести трижды в полнолуние.

Глянула в окно. Если это можно было назвать окном. Скорее, очко под потолком, выходящее на уровень асфальта, через которое виднелись ноги прохожих и кусок серого неба. В этом куске неба висело что-то круглое и светлое. То ли луна, то ли фонарь отражался.
— Вроде бы луна, — сказала я. — Круглая. Или нет? А какая разница?

Ну серьёзно. Какая, в жопу, разница? Кто в здравом уме поверит, что какая-то древняя фигня сработает в подвале НИИ рыбного хозяйства, где даже звуки умирают от скуки, не долетев до адресата?

— О, прикол, — сказала я сама себе. — А давай?

Я достала из стола свечку. Аварийный запас на случай отключения света — у нас это регулярно, раз в месяц обязательно. Энергетики любят проверять на прочность наши нервы и наши холодильники. Свечка была закопчённая, кривая, но гореть умела.
Носком туфли я нацарапала круг на пыльном полу. Пыли было столько, что круг получился чёткий, как по линейке. Прямо художественная резьба по грязи.

Зажгла свечу. Поставила в центр круга. Встала сама — ну, чтобы по инструкции.

И принялась читать.
Латынь у меня была так себе, в школе учила английский, в институте немецкий, а латынь видела только в рецептах врачей, когда выписывали антибиотики. Но я старалась. Выговаривала слова так, как могла, с чувством, с толком, с расстановкой, будто сдавала экзамен профессору, который вот-вот выйдет из тени и поставит оценку.

Первый раз прочитала — тишина.

Второй — мышь где-то заскреблась. Или показалось.

Третий...

И тут воздух в комнате загустел.

Это не метафора, ёлки-палки. Он реально загустел. Стал вязким, как кисель. Я даже рукой пошевелила, и рука двигалась с трудом, будто сквозь воду. Свеча погасла. Не затухла, не зашипела — просто погасла, как будто кто-то невидимый подошёл и дунул.

А потом воздух взорвался.

Не просто поднялась — взорвалась фонтаном, закружилась в бешеном вихре прямо в центре нацарапанного круга. Пыль, мелкий мусор, обрывки бумаги — всё это взвилось в воздух, закрутилось, засверкало искрами. Прямо торнадо, блин, только маленькое, кабинетное, для внутреннего пользования.

Пахло серой — реально серой, как на станции метро, когда поезд тормозит. И ещё чем-то сладковатым, похожим на горелый сахар. Или на дорогой парфюм. Или на то и другое вместе, смешанное в ядерный коктейль.

Я попятилась к двери. Пятилась, пятилась, и упёрлась спиной в холодную железную поверхность. Дверь, как назло, захлопнулась. Сама. Без помощи рук. Просто взяла и захлопнулась, отрезая путь к отступлению.

Торнадо росло, искрило, гудело на одной низкой ноте, от которой вибрировало в груди.

А потом оно схлопнулось.

Просто раз — и нету. Как будто выключили.

И в центре круга стоял...

Мужик.
Да, да, мужик. 
Я — женщина взрослая, тридцати лет, повидавшая на своём веку и бывших мужей, которые уходили к более молодым и стройным, и пьющих сисадминов, которые на корпоративах танцевали лезгинку в одних трусах, и начальника, который на Новый год надевал шапку Деда Мороза и лез ко всем целоваться. Но такого я не видела никогда.

Высоченный, под два метра. В идеальном чёрном костюме-тройке — таком, какие носят в кино про мафию, когда мафия собирается на банкет в оперу. Белая рубашка, накрахмаленная до хруста. Галстук — тонкий, шёлковый, завязанный идеальным узлом, будто он только что с обложки журнала «GQ» за 1820 год. 

Волосы тёмные, зализанные назад, открывают лицо... Или не совсем тёмные? При тусклом свете подвальной лампочки казалось, что в них и правда есть глубокий, тёмно-бордовый отлив, будто червонное золото плеснули в чёрную воду? Отблеск? Игра света? Или просто показалось? Скорее всего, показалось. Лампочка же моргает, как эпилептик на дискотеке. Конечно, показалось.
Ладно, проехали. Волосы волосами, а вот лицо...

Господи, какое лицо.

Тонкие черты. Высокие скулы, которые впору лепить скульпторам. Нос с лёгкой горбинкой — порода, сразу видно, порода. И губы. Губы — такие, что сразу хочется проверить, мягкие ли. Чётко очерченные, но не тонкие, не злые, а такие... ну вы поняли.

Но глаза.

Глаза были красные.

Не то чтобы навыкате или светящиеся в темноте, нет. Именно красные, как спелые вишни. И в этих глазах читалось такое выражение... такое... словно их обладатель только что вышел из очень важного совещания и вдруг обнаружил себя непонятно где, и теперь пытается понять, кто виноват и что делать.

Мужик осмотрелся. Поморщился. Архив явно не произвёл на него впечатления, даже наоборот, впечатлил в обратную сторону. Его нос дрогнул, уловив запах сырости и плесени. Бровь поползла вверх при виде стеллажей с папками «Рыборазводные лотки 1987-1992».

Потом он перевёл взгляд на меня.

И вдруг широко, ослепительно, улыбнулся.

— Привет, — сказал он голосом, от которого у меня подкосились колени.

Голос был глубокий, бархатистый, с лёгкой хрипотцой, такой голос должен быть у диктора, который зачитывает прогноз погоды для взрослых, где вместо «облачно с прояснениями» обещают «жарко, влажно и очень властно».

— А где тут у вас выдают командировочные удостоверения? — продолжил он, оглядываясь по сторонам с деланым интересом. — Я, кажется, не туда попал.

Я открыла рот.

Закрыла.

Открыла снова.

— Ты... кто? — выдавила я, чувствуя, как голос срывается на писк, которого у меня не было со времён пубертата.

Он подошёл ко мне. Двигался плавно, почти неслышно, будто не шёл по бетонному полу, заваленному макулатурой и мусором, а парил в сантиметре от поверхности. Остановился в полуметре. Склонил голову набок, рассматривая меня с неподдельным, почти детским интересом.

— А ты не знаешь? — спросил он ласково, как спрашивают у детей, которые случайно разбили вазу, но очень старались быть хорошими. — Ты же призвала. Или у вас тут практикуют ритуалы просто так, для развлечения?

— Я... это... — язык прилип к нёбу, превратившись в сухую тряпку, которой обычно вытирают столы после обеда, — ... думала, это шутка.

— Шутка, — повторил он, и красные глаза сверкнули весельем. Таким весёлым огоньком, от которого у нормальных людей кровь стынет в жилах. — Милая, я восемьсот лет не выходил в мир живых, а ты говоришь «шутка»?

Он сделал паузу, давая мне осознать масштаб катастрофы. Я осознала. Катастрофа была масштабом с этикетку на пачке сигарет: «Минздрав предупреждает».

— Я Астарот, — представился он, чуть склонив голову, будто на светском приёме. — Герцог Тьмы, хранитель Южных Врат, повелитель шести легионов.

Он перечислил это скороговоркой, как старые регалии, от которых уже устал, но которые всё равно приходится перечислять, потому что иначе смертные не понимают, с кем имеют дело.

— И я застрял здесь, — продолжил он, — потому что какая-то...

Он покосился на мою кружку, стоящую на столе. Кружка была старая, с отбитой ручкой и надписью «Я на работе», под которой красовалась рожица — не то плачущая, не то закатывающая глаза. Я получила её в подарок от тёти Зины на прошлый Новый год. Тётя Зина считает, что это очень смешно. Я считаю, что это не смешно, а констатация факта.

— ...бухгалтер, — закончил он с выражением глубочайшей обречённости во взгляде, — решила пошутить.

— Я не бухгалтер, — обиделась я автоматически. — Я архивариус.

— Какая разница, — отмахнулся он. — Главное, что теперь мы связаны. Ты призвала — ты отвечаешь.

— В смысле — связаны? — насторожилась я.

Он сделал ещё шаг и вдруг оказался вплотную. Я упёрлась спиной в дверь, ту самую, которая предательски захлопнулась и теперь, судя по всему, открываться не собиралась. Он навис надо мной, и от него пахло дорогим парфюмом, дымом и чем-то пряным — кардамоном, что ли? И жаром — буквально пекло, будто от печки, хотя в подвале всегда было холодно, как в холодильнике, где забыли рыбу.

— В прямом, — сказал он тихо, почти интимно. — Ты дала мне кровь? Нет. Жертву? Нет. Значит, я остаюсь здесь, пока ты не выполнишь условия обратного перехода. А до тех пор...

Он усмехнулся. Так усмехаются коты, когда видят, что холодильник открывают, а их кормить не собираются.

— ...я твой гость.