Сокровище шамана

Шаман стянул рубашку и бросил ее на камень перед входом в пещеру. Кожи коснулся по-осеннему прохладный августовский ветер, но лучше мерзнуть, чем заносить в обитель предков запах тревог и надежд множества людей, с которыми ему приходилось сегодня видеться и говорить.

Зеленая цепь холмов со скалистыми боками волновалась, травы клонились к земле, в расщелине особенно высокого и глубокого склона воздух насвистывал печальный мотив. Но стоило пройти внутрь, как на голову тяжелым пуховым одеялом падала тишина.

Шаман огляделся, заметив облако пыли и песка, поднятого его шагами, и ругнулся сквозь зубы, запоздало подумав, что у входа стоило еще и разуться. Но теперь повернуться к духам спиной — значит проявить неуважение. Пожалуй, его молчаливый уход оскорбит их гораздо сильнее, чем следы прорезиненных подошв на полу.

Незваный гость сел, привалившись к одной из неровных стен. Пещера выглядела самой обычной, сюда даже не возили туристов, здесь не бывали спелеологи и археологи. Никаких видимых следов пребывания древних людей в ней не осталось.

Апсах тас — старик-камень — стоял здесь, упираясь вершиной в низкий свод и подточенным годами основанием в бугристый пол. Не украшенный ни рисунками, ни надписями, ни лентами, он ничем не отличался от прочих камней и потому оставался известен лишь тем, кому следовало здесь быть. Духи любили бывать здесь, и любой, кто слышит, легко мог в этом убедиться.

Стоило только закрыть глаза, и пещера наполнялась множеством голосов. Нечетким шепотом, смехом, криками, детским плачем, и в этой какофонии постепенно выделялись несколько, обращенные, увы, не к нему.

— Новые наследницы, — проскрипел старческий голос, и по тембру нельзя было понять, принадлежал он мужчине или женщине. — Хочу увидеть старшую.

— Младшенькая милее, — отозвался второй, который звучал несколько моложе. — Потанцую с ней над ночной рекой в лунный час.

Шаман пытался вклиниться в разговор, заранее зная, что обречен на провал. Именно сейчас, среди духов собственных предков, он лишался голоса. Таково было его наказание за оплошность, совершенную прадедом его деда: Шаман мог даровать другим людям возможность говорить сквозь завесу между жизнью и смертью, но сам оставался безмолвен, и сколько бы ни кричал, его слова тонули в бесконечной дали, отделявшей его от предков. Подслушать их он мог только урывками, когда в завесе старого проклятия невзначай появлялась прореха.

Духи знали о его присутствии, смеялись, глядя как он сжимает кулаки от досады, но никогда не отвечали. Не имели права обратиться к нему — явно или тайно. Однако в этот раз старый голос содержал в себе тонкий намек.

— Эта старшая, конечно, ничего, когда-нибудь она поймет, но вот бы вернуть все как прежде, — старик крякнул так, будто его до сих пор, даже спустя пару столетий после смерти, донимали боли в спине, и затих.

— Молодому не по силам снова завладеть ими. Разве что… — дух загадочно замолчал, видимо, сочтя, что его советы стали слишком очевидны.

***

«Полякова Алиса Викторовна,

С прискорбием сообщаем вам, что ваша двоюродная тетушка Дягилева Сара Евгеньевна скончалась в среду, 17 мая 2016 года. Выражаем вам глубочайшие соболезнования.

Деньги, которые остались от суммы, любезно перечисленной вами на ее содержание, мы готовы направить на счет, который вы укажете.

С уважением,

Администрация санатория «Белая кость».

Я откинулась на спинку кресла, она мерзко скрипнула. Давно следовало бы поменять мебель в офисе, но все как-то не доходили руки. Да и сейчас мое спокойствие вряд ли могли нарушить неприятные звуки.

Итак, старая карга наконец отбыла в мир иной. Она третировала меня десяток лет, пока я жила в ее доме, и ровно столько же — после того, как мы с сестрой отправили ее в санаторий из-за болезни. Впрочем, в последнее время ее капризами занималась Маша, я только отправляла деньги. Не вижу в этом ничего предосудительного: мне ведь надо было когда-то зарабатывать на соляные ванны и витаминные уколы для карги, а как я могла бы это сделать, денно и нощно сидя у ее постели?

Может, это и неправильно, Машка обозвала бы меня черствой и утратившей всякое понятие о семье, но я радовалась тому, что пришел конец звонкам среди ночи, бессмысленным поездкам и разборкам с администрацией санатория. Сами по себе расходы на содержание тетушки меня волновали мало, гораздо больше неприятностей доставлял ее характер. Но теперь и расходы, и все связанные с ее странностями проблемы в прошлом. В честь такого горя съезжу, пожалуй, в отпуск. В Прагу? Или в Венецию? Но когда? Работы же так много.

Отстраненные рассуждения прервал хлопок двери.

— Алис, привет! — Наташа, ворвавшись без стука, процокала каблуками по полу и приобняла меня в качестве приветствия.

Ошеломленная ее напором, я чуть покачнулась и поспешила спуститься обратно в кресло. Подруга уселась напротив, забросив ногу на ногу.

— Хочешь кофе? — тут же предложила я, поспешно собирая со стола бумаги.

Наташа только отмахнулась.

— На обратном пути захвачу, у тебя сегодня бариста нормальный работает в кои-то веки, — улыбнулась она, покачивая носком черной лакированной туфли. — Все никак не найдешь замену тому лодырю?

Я вздохнула, пару раз щелкнула мышкой по экрану компьютера, проверяя, нет ли новых сообщений на почте, и снова повернулась к подруге.

— На ту зарплату, которую я могу предложить, толковые не соглашаются. Если повезет, к концу сентября придет какой-нибудь студент без опыта, у них там как раз выпускные экзамены закончатся.

Я откинулась в кресле, следуя примеру Наташки, но расслабиться так и не смогла: потянулась к телефону, который подозрительно звякнул. Проверила — вдруг у поставщиков проблемы, а у меня сырье кончается — но нет, обычная реклама очередного кредита.

— Ты совсем себя загоняла, — вынесла вердикт Наташа, наблюдая за моими действиями. — Отдохнуть не хочешь?

— Дела и так идут не очень хорошо, когда отдыхать-то? — настал мой черед отмахиваться. а заодно с грустью вспоминать мечты про Прагу или Венецию. Деньги на путевку, конечно. есть, но хотелось бы развития и роста прибылей, в то время как мой маленький бизнес демонстрирует все признаки застоя. плавно перетекающего в деградацию.

— У тебя вон почти все столики заняты, — Наташа, покосившись на дверь моего кабинета, махнула рукой в сторону зала. — Куда еще-то?

Я вдохнула, намереваясь ей объяснить, но подруга только руками замахала протестующе.

— Ты законченная трудоголичка, Алиса, и не надо мне ничего доказывать, — протараторила она. — Но знаешь, я тебе как подруга говорю — иногда надо отпустить поводья и просто позволить себе… быть, понимаешь?

От того, как усердно Наташка крутила головой, на лицо ей упал несколько светлых прядей, при этом салонная укладка от легкой растрепанности стала выглядеть еще лучше, но подруга все равно принялась ее поправлять. А я, наблюдая за ней, пыталась вспомнить, когда последний раз была в парикмахерской. Кажется, месяца три назад — сделала каскад, и на этом эксперименты с внешностью завершились.

Будто прочтя мои мысли, Наташка завела старую как мир шарманку.

— Ну себя не жалеешь — Диму пожалей! Хоть ради него отдохни и перестань быть похожей на вурдалака. Он-то, наверное, не некрофил, а ты ночью на несвежего покойника похожа — вон какая бледная. Махните вместе на отдых, что ли.

— У него тоже работа. Какой-то важный проект, — с ядовитой улыбкой парировала я.

Наташа только фыркнула.

— Так до пенсии и будете встречаться только на час по вечерам.

Я отвернулась и снова глянула на экран. Ну и где письмо от поставщиков? Оно должно было прийти еще час назад. Неужели какие-то проблемы?

— Меня такая перспектива вполне устраивает, — отрезала я.

Заветное сообщение наконец поступило на электронный ящик, и я тут же открыла его, углубившись в перечень товаров.

— Я, пожалуй, пойду. Не сваришь мне кофе? — подруга поднялась. — У тебя он всегда получался какой-то особенный, — не дождавшись от меня реакции, добавила она.

— Извини, — я с трудом отлипла от экрана и улыбнулась, наверное, очень натянуто, — давай в другой раз.

— Наташа вздохнула, но настаивать не стала. Я даже не слышала, как она покинула кабинет — настолько погрузилась в отчеты. Однако дочитать их до конца, мне кажется, было не суждено, покой и тишину прервала трель телефона, косящая под гавайскую мелодию.

Ну что там еще?!

Раздраженно откинувшись на спинку кресла, я не глядя провела пальцем по экрану. Из динамиков послышался тихий и даже какой-то печальный голос сестры.

— Алис, здравствуй, — взволнованный голос Маши я узнала сразу.

— Маша, привет. Деньги на похороны нужны? Сколько? — тут же перешла к делу я, не желая терять время.

— Ты как всегда, — вздохнула сестра в трубку, отчего динамики ее старого телефона затрещали, — не надо никаких денег. Тебе самой надо приехать.

— Зачем? Если что-то с документами — пришли по почте, я все подпишу, отсканирую и вышлю обратно. Так даже быстрее будет.

— Нет, — Маша, судя по голосу, начинала злиться, что случалось с ней нечасто. — У тетушки, оказывается, было кое-какое имущество… наследство. Нам надо вместе его получить.

— Забирай все себе, я могу отказную написать. Высылай, говорю. документы, время не трать.

— Ты не понимаешь… — голос Маши сорвался, она вдруг замерла, будто к чему-то прислушиваясь. Раздались торопливые шага — стук ее низеньких каблучков по деревянному полу.

— Карга померла, это для меня лучшая награда. Мне ничего от нее не нужно, так что забирай все.

Маша промолчала, но отключать телефон не спешила. И чего она так переполошилась с этим наследством? Что могла оставить старуха? Комод советских времен? Пыльные хрустальные бокалы? Золотые украшения грубой работы? Мне все это без надобности, и без такого хлама в квартире ступить негде.

— Алиса, послушай, — голос Машки звучал испуганно, так что я невольно напряглась. — Нам нужно быть здесь обеим. Тебе лучше самой увидеть это.

— Что «это»? — уточнила я. Происходящее все больше походило то ли на манипуляцию, то ли на какой-то глупый розыгрыш.

— Алис, мне страшно. Чем быстрее мы заберем это, тем будет лучше. Вчера возле моей двери кто-то ходил, я видела за окном тени, но когда вышла за порог — никого, представляешь? Я думаю, что не только меня это наследство интересует.

— Если там есть, что посмотреть — сфотографируй и пришли мне. Камеры в телефоне для чего придумали, по-твоему? Селфи на фоне природы делать? А на счет незваных гостей… — тут я действительно засомневалась. — Если еще раз придут, обратись в полицию.

— Не могу я сфотографировать — мне не разрешат, пока мы вместе не придем и не заберем. Так написано в завещании, нотариус въедливый попался, зараза, все хочет сделать строго по документам.

— Узнай у него, какие бумаги надо подписать. чтобы мне в это не впутываться. Я не могу просто уехать и бросить кафе.

— Алиса, пожалуйста! Мне страшно! Мне кажется, за мной кто-то наблюдает. А полиции я что скажу? Никто мне не угрожал, я даже ни разу не видела никого подозрительного, кого они искать-то будут?

Я задумалась уже всерьез. Если кто-то из нас двоих и страдал излишней тревожностью, то скорее я, Машка всегда была немного спокойнее и к жизни относилась проще. Мания преследования — это точно не про нее. С другой стороны, может, она так просто пытается выманить меня в свой треклятый северный городок? Сама то я в такие холода по доброй воле не поеду!

— Алис… за окном опять кто-то ходит, — прошептала сестра и, не успела я ей ответить, как тоже услышала громкий стук по стеклу.

— Прекрати меня разыгрывать! — крикнула я, едва не бросив трубку от злости. — Детский сад какой-то!

Вдруг спину обдало прохладным ветром. Я резко обернулась, но окно оказалось закрыто. Да и дверь тоже заперта — неоткуда сквозить. Ну вот, и у меня воображение разыгралось. Ну Машка, я тебе…

«Странник… чужак в наших степях…» — едва различимый шепот раздался ниоткуда и повсюду одновременно.

Я обернулась вокруг, но никого не обнаружила. Да что такое? Может, к психиатру записаться?

— Алис… — завизжала вдруг сестра, а потом из динамиков послышался стук, будто кто-то уронил телефон. Сестра замычала, а потом связь резко прервалась.

Я удивленно уставилась на телефон, будто ожидая, что он мне объяснит все происходящее. Но гаджет светил экраном, на котором красовалась старая фотография Красноярского водохранилища, и не спешил хоть как-то прояснять ситуацию.

Черт знает что такое. И как это понимать?

Я набрала номер сестры еще раз.

«Абонент временно недоступен» — вежливо пояснил безжизненный голос автоответчика.

Ну что за детский сад?! Никуда я не поеду, и пусть прекращает эти свои глупые игры!

***

Шаман открыл глаза. Огляделся, но разумеется никого в кухне собственного дома не обнаружил. Поднялся со стула и распахнул окно, впуская в комнату, насквозь пропитанную запахом благовоний из полевых трав, свежий воздух.

Ничто кроме курильницы не намекало на шаманский обряд: кухонный гарнитур из светлого дерева, мягкий ковер, сковорода с котлетами на плите и тарелка с сиротливо лежащим на ней единственным яблоком никак не создавали магический антураж.

Ему часто говорили, что настоящему шаману неприлично иметь столь заурядное жилище, но он отмахивался, объясняя обычность своей квартиры тем, что он прежде всего просто человек.

«Она скоро будет здесь», — прислонившись лбом к холодному стеклу, сосредоточенно думал шаман. Мысль о том, что именно ей — а не ему. законному наследнику — достанется секрет древнего сокровища, раздражала до зубовного скрежета.

***

Весь оставшийся день, крутясь между бестолковыми стажерами, потерявшими коробки поставщиками и заполнением очередных документов, я то и дело названивала Маше. Но она так и не взяла трубку. К обеду я начала всерьез за нее беспокоиться, а вечером уже чувствовала себя натянутой струной, которая готова была лопнуть от легкого дуновения ветра.

Заехав во двор дома и заглушив мотор машины, я снова набрала номер Маши.

«Абонент временно недоступен» — как же осточертела эта фраза!

За окном моросил дождь, выбираться из машины, где работала печка, не хотелось. Я еще немного посидела в кресле, выискивая в интернете билеты. Самым удобным и выгодным вариантом оказался поезд: на пару часов дольше, чем на автобусе, зато без пересадок.

Взяла самый ранний рейс на утро. Пока оплачивала свою полку в плацкарте — билетов в купе уже давно не было — ощущала попеременно то раздражение, то беспокойство. Ну Машка, задам же я ей трепку, когда приеду. Нельзя вот так по мелочам истерики устраивать, мы же взрослые люди. Но вдруг… с ней правда что-то случилось? Ладно, нечего гадать, завтра вечером уже все выясню.

Набравшись решимости, я выбралась из машины. За шиворот тут же упали несколько дождевых капель. Поежившись и поминутно поглядывая на телефон, я побежала к подъезду

Вставив ключ в замочную скважину двери от дома, попыталась его повернуть, но не вышло. Этого еще не хватало! Еще с полудня я только и думала о том, как вечером приду домой, заварю ароматный чай с мятой и смогу немного отдохнуть, и вот, пожалуйста!

С досады толкнула дверь, и она отворилась. Влетев внутрь, я от страха и подозрений даже не посмотрела под ноги, споткнулась обо что-то в полутемном коридоре и едва не проехалась носом по полу. Успела выставить руки перед падением и отделалась ссадинами на локтях.

— Ты чего ломишься, как слон? — услышав голос Димы откуда-то с кухни, я успокоилась и ткнулась лбом в руку.

Полежала так пару мгновений, переводя дух. По телу прокатилась нервная дрожь: я думала, что в дом забрались грабители, уже готовилась звонить в полицию, и теперь даже не знала, кого предпочла бы видеть. Преступники по крайней мере не стали бы требовать от меня выслушать их, посочувствовать и поговорить.

— А чего двери не запираешь? Я же испугалась, — поднимаясь с пола и прихватывая весло от байдарки, которое и стало причиной моего падения, ответила я. — Или предупредил бы, что зайдешь сегодня.

— Ты мне не рада? — из кухни показался Дима. Холеный, расслабленный, с влажными светлыми волосами, зачесанными назад, отчего легкая седина становилась в них еще заметнее. Мокрая майка облегала тело, отточенное годами занятий в зале, да и на лицо он вполне ничего. Однако его присутствие не вызывало сейчас никаких положительных эмоций, только ощущение глубокой усталости.

— Я бы, может, вернулась пораньше, — солгала я: честный ответ наверняка приведет к новому выяснению отношений, а у нас все только недавно наладилось.

Я пристроила весло обратно в шкаф, к байдарке, которая стояла там же. Ярко желтая. Но покрытая слоем пыли, она символизировала мое прошлое. Я захлопнула шкаф, чтобы не провоцировать себя на новые размышления, и повернулась к Диме.

— Мне надо съездить в поселок… помнишь, тот, где санаторий для пожилых? Там моя тетушка умерла, и сестра очень просит… — чем дольше я говорила, тем более тяжелым становился взгляд моего… парня? любовника? черт знает, как его называть: «своим мужчиной» — язык не поворачивается, для парня староват, а мужем вряд ли станет когда-нибудь, с его-то принципами.

— Я думал, хотя бы на этих выходных отдохнем, — процедил он и отхлебнул чаю.

Я же избавлялась от промокших ботинок, бросила сумку на низенькую тумбу у двери, стянула влажное пальто. Пока развешивала его на плечики, чувствовала на себе сверлящий недовольный взгляд.

— Ты же можешь просто не ехать, — наконец, высказался Дима, когда его давящие взгляды не подействовали.

Я поджала губы и прошла на кухню. Не то, чтобы мне самой хотелось тащиться в такую даль ради какой-нибудь коллекции монет, старой мебели или что еще там могла оставить обычная, не слишком зажиточная гражданка СССР? Но признаться в этом — значит заранее капитулировать. А поехать мне надо, и желательно без скандалов перед отбытием.

— Маша очень просила, я не могу просто взять и бросить ее, — попыталась оправдаться я, наполняя чайник водой.

На краю сознания мелькнула мысль, что Дима мог бы и налить мне чаю, пока я возилась в прихожей, но я отбросила мысленное ворчание. Сейчас только хрестоматийной ругани из-за кружки мне и не хватало.

— А просто взять и бросить кафе, меня и наши планы ты можешь, — констатировал Дима, в его голосе нарастало недовольство. — Я купил нам два билета в музыкальный театр на воскресенье. Что-то из оперетт, тебе же они нравятся вроде бы.

Мог бы и спросить, удобно ли мне в воскресенье куда-то идти. Ну что ж, раз купил, не возвращать же их? К тому же, я давно не выбиралась куда-нибудь не по работе.

— Всего один раз. Пара дней — туда и обратно. И, если уж так хочешь провести выходные вместе, съезжу на неделе, к пятнице уже вернусь, — решила я и плюхнулась на стул.

Ноги тут же загудели после нагруженного дня. Хотелось посидеть хотя бы полчаса в тишине, но чайник закипел, пришлось снова подниматься.

— Ну ладно, — неохотно согласился Дима и снова отхлебнул из кружки.

Я вскоре вернулась за стол, чашка приятно согревала пальцы. По стеклу забарабанил мелкий дождь. Сейчас бы завернуться в плед и посмотреть что-нибудь приятное, но даже заикаться о чем-то подобном бессмысленно. «Пустая трата времени» — последует ответ.

Рука Димы легла на мое колено, он наклонился настолько близко, что я почувствовала щекой его дыхание с примесью мятного чая. И в этот момент на плечи навалилась такая усталость, что захотелось разреветься. Я отстранилась и уставилась в кружку, ожидая бури, которая неминуемо последует за моим очередным — уже далеко не первым за прошедшую неделю — отказом.

Обвинений и явного недовольства не последовало.

— Понятно все с тобой, — Дима поднялся и ушел в комнату.

Я слушала, как он шуршит одеждой и думала о том, что надо бы его остановить. Но усталость буквально приковала к месту.

Перед тем, как уйти, он еще раз заглянул на кухню, будто хотел, ждал, что я что-нибудь сделаю или хотя бы скажу, но я только сидела, разглядывая круги в чайной чашке, которые расходились от падающих в нее слез.

Когда хлопнула входная дверь, и в замке повернулся ключ, я испытала облегчение. Теперь до следующей встречи с Димой никакие объяснения и скандалы мне не грозят. Мне тут же стало стыдно за эти эмоции: мы ведь уже давно вместе, надо бы научиться нормально решать подобные конфликты, но вечно что-то идет не так. Нет. Все идет не так.

Трель телефона, внезапно раздавшаяся в тишине, меня напугала. Я схватилась за него в надежде услышать голос Маib, и испытала жгучее разочарование, когда бариста начал уточнять детали по закрытию кафе.

Да чтоб эта работа провалилась!

Утром следующего дня, в без десяти шесть, я стояла на вокзале, буквально прилипнув ухом к трубке телефона. По небу бежали серые тучи, подгоняемые холодным ветром, вокруг суетились люди, снова накрапывал дождь. Городской шум, едкий запах из ближайшей точки общепита, да и сам вид людей, которые старались казаться как можно более деловыми и занятыми, ужасно раздражал. 

— Документы отправить на адреса, которые я выписала на стикеры, — инструктировала девочку-менеджера, которая будет отвечать за кафе, пока я трачу время в разъездах. — Еще завтра и послезавтра должны прийти два кандидата на должность баристы, их надо проверить. Все подробно запиши и присмотрись к ним, результаты мне предоставишь. А, и еще последи за тем, как уборщица работает — по-моему, она в последние время начала пропускать график…

Я бы могла выждать еще десяток указаний, но началась посадка на поезд. Проклиная все на свете, я протолкнулась с сумкой по узкому проходу, забросила вещи на верхнюю полку плацкарта — билетов в купе уже не было, когда я вечером решила их заказать — и сама завалилась на нее, твердо решив, что не сойду с места в ближайшие двенадцать часов.

Задвинув шторку, отгородила себя от чужих глаз и ушей и, откинувшись на подушку, прикрыла веки. Ранний подъем утром давал о себе знать, очень хотелось вздремнуть еще несколько часов, но тревога не давала забываться сном.

Я посмотрела на телефон в надежде, что в суматохе посадки не услышала звонок, но ни одного пропущенного не обнаружила. Сама набрала сестру, но сколько бы ни ждала, слышала только голос автоответчика. С раздражением отбросив телефон после третьей попытки, я снова закрыла глаза.

Может, она просто обиделась? Решила, что и без меня справится, раз я настолько погружена в работу? Наверное, надо было говорить с ней помягче, но что сделано — то сделано.

Думать о том, что с ней действительно что-то могло произойти, совершенно не хотелось, но жуткие предположения все равно лезли в голову. Вдруг старая карга оставила золото, а которым охотится кто-нибудь еще? Или кто-то просто решил ограбить сестру — она ведь одна живет. Черт, надо было выезжать вчера вечером — сейчас я была бы уже в поселке.

От панических мыслей отвлекла трель телефона. Я схватила его и, не глядя, приложила к уху.

— Маша, это ты? — голос дрогнул.

— Вот так ты со мной прощаешься, — усмехнулся в трубку Дима.

— Извини… — я выдохнула, пытаясь вернуть себе хотя бы подобие спокойствия. — Просто сестра не отвечает со вчерашнего дня, я волнуюсь…

— Ты уехала. А мне теперь сидеть здесь одному, — продолжал гнуть свою линию Дима.

— Я уже все тебе объясняла, мы же вчера обо всем договорились! — не удержалась я, повысив голос, но тут же поняла свою ошибку: на линии послышались гудки.

Поколебавшись немного, решила все же не перезванивать — зачем? Сейчас только поругаемся, лучше нам обоим остыть, тогда и поговорим. И почему я вечно должна думать о решении конфликтов за нас двоих?

Поезд тронулся. Не прошло и двух минут, как по вагону разнесся химозный запах дешевой лапши, сосисок, курицы с чесноком, кто-то снизу начал хрустеть огурцами. Я припомнила, что в сумке, которая валялась в ногах, лежат два контейнера с едой, но при мысли о том, чтобы запихнуть в себя хоть кусочек запеканки, меня едва не вывернуло: не могу есть, когда нервничаю.

Прикрыв глаза, я попыталась задремать, но моим поптыкам то и дело мешали назойливые разговоры.

— … какое, говоришь, село? — переспросила крикливая старуха с хриплым голосом. — То самое, где санаторий? Тьфу ты! И не боишься ведь…

Я напряглась и, стараясь не обращать внимания на всю остальную болтовню вокруг, прислушалась к разговору.

— К шаману еду, не боюсь. Духи проведут, — ответила более спокойным голосом другая пенсионерка.

Сквозь щелку в шторах я видела ее — сухую, ухоженную и приличную, с белыми волосами, аккуратно уложенными в пучок, и черном платье в пол, которое выглядело в поезде инородным. Женщина совсем не походила на деревенских суеверных бабок, и тот факт, что она едет к какому-то загадочному шаману, с ее внешностью никак не вязался.

— Проведут они, как же. Говорят, озлобились они, — твердила ее собеседница, которой я разглядеть не могла. — Мне сноха вчера звонила, вся в слезах. Говорит, ей один из колдунов этих предсказал, что скоро беда случится. И тени она какие-то видела. Перепугалась девка, так и заболела.

— Просто слишком она у тебя впечатлительная, — со снисходительной улыбкой ответила женщина в платье. — Вот и заболела от нервов. Да и осень уже, хоть и ранняя.

— А еще говорят, что те духи бабку в санатории прибрали. У меня брат там уборщиком… — крикливая старуха ненадолго завозилась и замолчала, а я затаила дыхание, надеясь услышать продолжение истории. — Так вот, говорит, ходила бодрая и веселая та бабка, сама с собой болтала без умолку, а потом в комнату свою зашла. Минут через десять медсестра пришла к ней, укольчики делать, а в кровати уже труп — холодный.

Я разочарованно вздохнула и повернулась на спину, чувствуя, как поезд покачивается и как стук колес складывается в ритмичный звук, похожий на биение сердца.

Тетушка Сара умела нагнать страху на всех, кто ее окружал: она была немного не в себе. В последние несколько лет и правда часто разговаривала то с тенями, то и вовсе просто глядя перед собой, к этому все давно привыкли. И даже не ее галлюцинации — безобидные, как правило — стали причиной того, что в итоге мы решили направить ее в санаторий. Просто характер ее под старость лет стал настолько несносным, что терпеть не могла даже моя сестра, про меня и говорить нечего. Наверное, она и в санатории всем основательно плешь проела, раз слухи о ней разошлись на всю округу.

Хоть я и боялась, что поездка окажется сложной, все же дорога — когда-то родная и привычная — быстро меня убаюкала. Я почти не просыпалась в следующие десять часов, наслаждаясь возможностью не бежать на работу и наконец отоспаться за целый год беличьей беготни в колесе. Полусон дарил приятное забытье, отгонял и страх за сестру, и печаль из-за неприятного прощания с Димой. Хотелось остаться во сне навсегда, но после очередной трели будильника я силком вырвала себя из его объятий.

Тут же проверила телефон, но связь еще не появилась. Поезд несся мимо крутых холмов, поросших желтеющей травой, которые то вздымались, то опускались, будто волны, застывшие в камне. Когда поезд взобрался на одну из них, округа от горизонта до горизонта открылась как на ладони, на ней появились голубые пятна мелких озер, лента реки и кляксы-тени облаков. Какое-то время я рассматривала пейзажи, которые очень полюбились мне с тех пор, как я впервые побывала в Красноярском крае. И вызывали ненависть, обиду и злость во время последней поездки.

Я ожидала, что буду бояться. Или плакать, или вспоминать и терзаться, но в душе ныло только привычное уже чувство вины, и больше — ничего. И все же мне хотелось побыстрее вернуться домой, в городскую квартиру. Туда, где небо виднеется лишь огрызками среди высоких городских крыш, где нога не сорвется случайно с крутой тропы и где сыпучие камни не потащат слабое человеческое тело в пропасть.

На перрон я сошла растрепанная, злая и почему-то уставшая. В очередной раз набрала номер сестры, но не получила ответа. Огляделась в поисках такси.

Здесь, на сельском вокзале, я чувствовала себя будто в ином мире: тетки с тряпичными сумками, мужики с дешевыми сигаретами за углом, запах пирожков. которые продают тут же, возле выхода на перрон — все как в детстве.

Подняв голову, я с удивлением отметила, что небо здесь, в поселке, гораздо больше, чем в моем городе. Наверное, из-за того, что домов высотой более пяти этажей нет вовсе.

Поселок, казалось, застыл где-то во временах моего детства. Связь здесь ловила очень плохо и, немного подумав, я отказалась от идеи звонить и уточнять что-то про кафе. Уж наверное Таня продержится как-нибудь пару дней без моих указаний. Убирая телефон в карман, я ощутила себя ненужной, почты никем.

Чувствуя все нарастающее беспокойство, взяла такси и минут через двадцать уже стояла на пороге просторного частного дома.

Здесь ничего не изменилось со времени моего последнего визита лет десять назад: все тот же бледно-зеленый сайдинг на стенах, серая черепица на крыше, светлый сетчатый забор и калитка. Маше он достался от бабушки, и, отучившись на педагога начальных классов в другом городе, сестра вернулась сюда. Для меня ее верность малой родине оставалась загадкой, и хоть у нас у обеих с этим домом были связаны воспоминания о счастливых днях школьных каникул, мне всегда хотелось чего-то большего. Тихая же Маша довольствовалась уютом старого дома, хотя ее родители жили сейчас в том же городе, что и я.

Я набрала сестру еще раз и прислушалась: видела, что одно из окон в доме приоткрыто и надеялась, что из него донесется звонок. Но дом на мои вопросительные взгляды отвечал гробовым молчанием.

Я подергала ручку калитки, ожидая обнаружить, что она заперта, но створка со скрипом отворилась. Я бросилась на крыльцо, к двери, которая тоже оказалась незапертой. Влетела в дом и осмотрелась.

Здесь тоже все выглядело как обычно. Чистота, порядок, маленькие статуэтки-котики на полке в прихожей, цветок в горшке у дальней стены. Ни следов борьбы, ни беспорядка, который остался бы, если бы сестра сопротивлялась похищению — ничто не намекало на криминал.

Обойдя дом, я быстро убедилась, что и в остальных комнатах все так, будто Маша никуда и не пропадала. Может, она просто пошла мусор вынести, а я себя слишком накручиваю?

На десять минут мысль меня успокоила, но через двадцать я снова в панике металась по дому — из маленькой кухни с новым светлым гарнитуром в комнату с кроватью, застеленной пушистым коричневым пледом, затем в зал, уставленный цветочными горшками, и обратно в кухню.

Куда она, черт возьми, могла подеваться?!

Найдя в шкафу в прихожей запасные ключи, я вышла на улицу и обогнула дом. Сестра не садила огород, но очень любила цветы. Они почти полностью скрывали фундамент, теснились у ограды, вдоль дорожки и в многочисленных ярких клубах. Трава вокруг аккуратно подстрижена, на ней — никаких следов.

— Что ищешь, Алиса? — окликнул меня мужчина соседнего участка. Приглядевшись, я узнала в нем дядю Гришу. Когда я видела его в последний раз, он еще не обзавелся ни длинной седой бородой, ни сутулостью, но его глаза сверкали так же ярко и ехидно.

— Здравствуйте, — я шагнула к забору, чтобы хоть немного сократить расстояние между нами, — нее знаете, где Марина? Я ей звоню — трубку не берет.

— Так ушла она, — равнодушно пожал плечами дядя Гриша. — Еще вчера или… нет, погоди, позавчера вечером. К своему этому, наверное… — старик задумчиво потер подбородок.

— К своему… кому? — уточнила я, не зная, радоваться ли, что сестра может быть просто у кого-то в гостях, или еще больше пугаться — на звонки-то она все равно не отвечает.

— Ой, ты меня про ее шашни не спрашивай, — отмахнулся сосед. — Ходит тут к ней какой-то, широкий как бочка. То цветы ей носит, то гулять водит. И она к нему уходит иногда. Уж год как, а толку-то? Ни свадьбы, ни детишек.

— Где он живет, тоже не знаете? — на всякий случай уточнила я, не ожидая получить ничего кроме осуждающего цоканья.

— Не знаю. Но работает вроде в суде секретарем. Ты туда лучше сходи, — дядя Гриша указал рукой неопределенное направление, но где находится здание местного суда, я знала и без него.

— Спасибо, — бросила я на ходу, уже разворачиваясь.

Вернувшись в дом, постаралась привести себя хотя бы в относительный порядок и, прихватив только рюкзак с документами и деньгами, почти бегом побежала к центру поселка.

Здание суда — серое, двухэтажное и ничем не примечательное — отличалось от пятиэтажек по соседству только большой вывеской, указывающей на его государственное значение.

Я собиралась войти внутрь и мысленно уже прикидывала, как бы помягче описать внешность того, кто мне нужен, но вдруг заметила на крыльце мужчину. Он, выбросив бычок от сигареты в урну, тут же достал новую и, выпустив облако дыма, уткнулся в телефон.

«Широким, как бочка», он не выглядел. Его даже «полным» назвать язык не поворачивался, хоть фигура и не была атлетической. По-моему, мужчине подошел бы эпитет «несколько расплывшегося», но лицо его на первый взгляд показалось мне приятным, костюм выглядел чистым и идеально отглаженным, черные волосы с едва заметной сединой на висках зачесаны на бок. В целом, вполне во вкусе моей сестры, хоть я и не уверена, что дядя Гриша говорил именно о нем.

Решив, что лучше попытаюсь побеседовать с незнакомцем, чем с охранниками на посту, которые скажут, что разглашать «не положено», я поднялась на несколько ступеней.

Мужчина, не замечая меня, ругнулся сквозь зубы, приложил к уху трубку телефона, из нее послышались гудки.

— Добрый день, — я постаралась вежливо улыбнуться, но голос из-за волнения все равно звучал напористо. — Вы случайно не знакомы с Марией Поляковой?

Стоило мне назвать имя сестры, как мужчина рывком оказался рядом и с надеждой уставился на меня.

— Вы знаете, где она? Второй день не берет трубку, вчера ее не было дома, — выпалил он приятным, но хрипловатым от волнения голосом.

Я вздохнула, стараясь унять нервную дрожь, и покачала головой.

— Вообще-то я надеялась у вас это выяснить. Дома ее по-прежнему нет. Вы ведь с ней… — я замялась, пытаясь подобрать подходящее слово.

— Встречаемся, — подхватил мужчина. — Меня зовут Артем.

— Алиса, сестра Марии, — я пожала широкую теплую ладонь. — Что теперь будем делать?

Артем поджал губы и задумался. Я обхватила плечи руками и закусила губу, чтобы не разреветься от страха и чувства вины. Надо было приехать к ней раньше, надо было сразу согласиться и брать билеты на тот же вечер. Что теперь с ней? Где ее искать?

— Пойдемте в участок. Попробуем заявление о пропаже написать, — наконец что-то прикинув в уме, предложил работник суда.

Я не стала напоминать ему, что с момента исчезновения Марины и двух дней не прошло, а для заявления нужно три. Раз предлагает, может, у него в полиции есть какие-то знакомые? В любом случае, хоть какое-то действие точно лучше, чем полное его отсутствие.

Участок находился через дорогу. Хмурое приземистое здание со строгим контролем, но Артем перекинулся парой слов с охранником и молодой, но уже угрюмый паренек в полицейской форме провел нас куда-то в кабинет.

Я озиралась по сторонам, цепляясь взглядом то за обшарпанные стулья и двери, то за облупленную синюю краску на стенах: прежде я никогда здесь не бывала, хоть и провела в поселке большую часть детства и юности.

Отворив перед нами очередную дверь, которая ничем не отличалась от остальных, наш провожатый сразу куда-то ушел. Артем плавным жестом пригласил меня войти первой. Как только мы оказались в кабинете, он захлопнул дверь и кашлянул, привлекая внимание другого полицейского.

Усталый мужчина с недельной щетиной курил в приоткрытое окно и стряхивал пепел в банку из-под растворимого кофе. Содержимое банки, залитое кипятком, пахло на всю комнату жженой горечью. Кружка стояла поверх картонных папок с документами — да уж, забота о порядке налицо.

— Привет. Случилось чего? — спросил он и затушил сигарету о стеклянную стенку банки.

— Да. Пропала девушка, — тут же перешел к делу мой новый знакомый.

Полицейский наконец соизволил обернуться, двигался он нарочито неуклюже и походил медведя. Правда, после долгой голодной спячки: запавшие глаза, ранние морщины, черные нечесаные волосы и в целом вид припухший то ли от усталости, то ли от недосыпа. Мятая рубашка, джинсы с пятном на колене — так и не скажешь, что сотрудник органов. Только взгляд выдает — цепкий и внимательный. Может, он и правда сможет помочь?

Пока Артем подробно пересказывал свою версию событий, я сидела на стуле и в подробностях вспоминала наш с Машей разговор. Только когда следователь — неопрятный мужчина занимал именно такую должность — обратился ко мне, я заметила, что до крови растерзала заусенец возле ногтя на большом пальце. Ну что за дурацкая привычка?

— Вы, я так понимаю, сестра пропавшей. Давно виделись с ней в последний раз? — спросил полицейский, складывая руки в замок и опираясь предплечьями на массивную затертую столешницу.

Я честно попыталась припомнить.

— Два года назад я приезжала, чтобы оформить документы тетушки в местном санатории. Там мы и встретились, — после недолгого молчания заговорила я. Выдавать даже правду под пристальным тяжелым взглядом следователя почему-то оказалось непросто. — Мы почти не разговаривали: она помогала тетушке с вещами при переезде в номер-палату, я общалась с руководством.

— Вы говорили с ней перед тем, как она пропала? — продолжил уточнять следователь. Он ничего не записывал, но весь его вид намекал на важность каждой детали.

Я пересказала ему разговор с сестрой почти дословно. Он нахмурился и в какой-то момент даже перестал смотреть на меня, погрузившись в собственные мысли.

— Значит, попрощались вы не слишком тепло, — подытожил он, меня пробила холодная дрожь. Он что, еще и подозревает меня?

— Послушайте, я уж точно никак не причастна к ее исчезновению! — я даже приподнялась на стуле, стараясь казаться внушительнее.

— Тот, у кого совесть чиста, не оправдывается, — с неизменным спокойствием констатировал полицейский. — Пока что дать официальный ход делу по закону нельзя, но я попробую что-нибудь узнать, — продолжил он, теперь уже обращаясь к Артему. — Оставьте мне свой номер телефона и… еще я настоятельно рекомендую вам пока не уезжать, — это уже мне, и даже обрывок какого-то желтого листка с карандашом протянул.

— Я не под арестом, — напомнила я, но номер все-таки оставила и записала в телефон контакт полицейского, которого, судя по табличке на столе, звали Максим. Представиться мне он так и не соизволил.

— А хотите под ним оказаться? — уточнил он, и в тоне слышался совершенно непрозрачный намек. Вот же гад! Права не имеет, но попробуй поспорь — только хуже будет.

Когда мы наконец покинули кабинет, в котором вскоре стало невозможно дышать из-за солнечных лучей, накалявших комнату через окно, я только что дымом не дышала от ярости. Вот так вот и приходи за помощью к нашим доблестным стражам порядка — сам же и попадешь потом на проблемы!

— Не волнуйтесь, Алиса, — Артем мягко коснулся моего плеча, видимо заметив, что знакомство с его товарищем мне не слишком понравилось. — Максим кажется несколько мрачноватым, но работает на совесть.

Не волнуйтесь, как же! У меня вообще-то сестра неизвестно где и неизвестно, как ее искать, а он — «не волнуйтесь»! Хотя и сам бледноват, и похоже, тоже переживает.

— Спасибо, — кое-как совладав с эмоциями, я попыталась улыбнуться. — Надеюсь, он и правда сможет помочь.

Мы попрощались с Артемом на одном из перекрестков. Он заверил, что звонить ему можно в любое время, если что-то выяснится о сестре или если я сама окажусь в опасности. Я конечно же, ответила, что так и сделаю, но надеялась, что до истеричных звонков малознакомым людям среди ночи ситуация не дойдет.

Пустой дом пугал. Здесь над головой не стучали чужие шаги, за стенкой не раздавался детский рев, под окном никто не курил, не свистел. не срабатывали сигнализации машин. А я уже и забыла, как тут бывает тихо.

Из-за беспокойства тишина казалась еще и зловещей. И из головы никак не шла странная галлюцинация — голос, который говорил о чужаке в степях.

Я помотала головой и включила свет в нескольких комнатах, а потом и телевизор. Под его болтовню я чувствовала себя чуть менее одинокой. Переоделась и даже нашла в себе силы затащить в душ, который, видимо, Маша установила совсем недавно: когда я жила здесь, из способов привести себя в порядок была только баня в дальней части двора.

На еду сил не осталось, поэтому я просто плюхнулась на диван и уставилась на светящийся экран. Передача меня не слишком привлекала, но пульт остался в кресле в другой части комнаты и тянуться за ним я поленилась.

— Эти камни уникальны, — говорила работница местного музея, изо всех сил улыбаясь на камеру. — На них — изображения богов, в которых верили тюркские племена, жившие здесь несколько тысяч лет назад.

Камера переместилась в центр музейного зала, где в каком-то неведомом мне порядка стояли несколько каменных стел высотой метра в два каждая. Их украшала наскальная живопись. Тамги — символы древних родов, пучеглазые личины, которые, считалось, символизируют то ли божеств, то ли духов.

— Древние тюрки поклонялись Небу как верховному божеству и верили, что у всего живого есть душа, с которой особые люди — шаманы — могут общаться даже после смерти, — продолжала говорить ведущая, пока камера медленно перемещалась с камней на одежду из шкур, закрытую толстым стеклом от рук любопытных туристов.

Послышался чей-то тяжелый вздох, и я, уже почти провалившись в сон, даже взбодрилась. Странно, почему в передачу попал такой неподходящий звук.

— Вот вроде и верно говорит, но все ж не права, — раздался вдруг за моей спиной дребезжащий старческий голос.

По телу пробежала волна холода, я вскочила и наугад махнула рукой туда, откуда доносился голос.

Запоздало подумала, что человек, возможно, пожилой, и бить его не стоило, но моя ладонь не встретила на пути никакого препятствия. Развернувшись, я начала оглядываться. но кроме цветка в горшке и задернутой тюли, которая едва заметно колыхалась от сквозняка, ничего больше не увидела.

— Экая дикарка, дерется сразу, — усмехнулся кто-то.

Я почувствовала, как слабеют руки, начиная догадываться, что происходит. Неужели безумие в моей семье — это наследственное?

Нет… нет-нет-нет, не может быть! Раньше никогда такого не было! Да я даже снов почти никогда не видела, чего уже говорить про грезы наяву.

А может, и Мака тоже напридумывала себе всякого? И убежала куда-нибудь от «похитителей» из галлюцинаций?

— Эх, молодежь, — вздохнул тем временем воображаемый старик. — Ничего не понимает, старших не случается. Не верит мне, видите ли.

Я прикрыла глаза, глухо застонала и опустила голову на подушку. Зажала уши руками и попыталась подумать о чем-нибудь другом. Но думалось только о пропавшей сестре, и оттого на душе становилось еще более погано.

— Ладно. На первый раз тебе и того довольно, что слышала. Хотя… вот еще что. Шамана встретишь — передай ему, чтоб в другой раз, когда придет, тавы пожег. Он сам знает, какие. А то осень скоро, потом и зима — надолго луга снегом заметет.

Осознав. что избавиться от старческого голоса в голове не удастся, я смирилась.

— А сам чего не скажешь? — спросила я в темноту, сама не до конца веря, что делаю это.

— Так не могу. Он мне хоть и внук, но… А вообще, не твоего ума дело.

Я зажмурилась, снова попыталась закрыть руками уши, но все равно слышала кряхтение, будто кто-то медленно отдалялся. Пол шаркал, будто по нему подволакивают ногу, но вскоре все затихло.

Убедившись, что воображаемый старик меня покинул, я почесала ухо и еще раз огляделась, но разумеется, в доме никого не увидела.

Черт подери. Если галлюцинации тетушки были такими же словоохотливыми, то неудивительно, что она могла болтать с ними сутки напролет. Пожалуй, я была к ней слишком строга: переживать подобное каждый день — никакого ума не останется. А еще мне, похоже, пора копить на пребывание в местном санатории. Если так пойдет и дальше, то скоро я ничем не буду отличаться от выжившей из ума родственницы.

Меня разбудил солнечный луч, который беспощадно бил прямо в глаза сквозь широкую щель в неплотно задернутых шторах. Открыв глаза, я обнаружила, что уснула на том же диване, на который повалилась после разговора с голосами в голове. 

Потянулась к телефону, но ни одного пропущенного вызова не обнаружила. Зато увидела время и ужаснулась — десять утра, будний день, а я все еще дрыхну! На всякий случай еще раз набрала сестру. 

«Абонент временно недоступен». 

Бросила ставший бесполезным гаджет и вскочила. Хотелось по привычке быстро одеться, схватить ключи от машины и куда-то мчаться, но, натянув джинсы и футболку я вдруг осознала, что бежать в общем-то и некуда. Работа и город с его суетой остались, пусть и на несколько дней, за сотни километров от меня, и, наверное, эта мысль могла бы принести облегчение, если бы с сестрой все было в порядке. 

Как только это закончится, точно ухожу в отпуск и улетаю куда-нибудь, где поменьше людей и побольше природы. 

Раздумывая, что же делать дальше, я провела ревизию шкафов и холодильника на кухне, прикидывая, какие продукты надо купить. Нашла банку дешевого растворимого кофе, остатки молотой корицы в пакетике и немного меда в литровой банке. Воспользовавшись этими нехитрыми ингредиентами, соорудила себе нисколько не бодрящий, но хотя бы сносный по вкусу напиток и уселась за стол. Предлагала Машке нормальный кофе, я ведь его по оптовым ценам беру, но она — ни в какую. «Мне и этот нравится» — вот и весь разговор. 

Не зная, куда себя деть, несколько раз бессмысленно тыкнула в экран телефона, припомнила события вчерашнего дня, потом — последний разговор с Машей, который теперь вызывал отчетливую тревогу. Может, с нотариусом поговорить? Ситуация нестандартная, вдруг он все-таки расскажет, что там за наследство и не интересовался ли им кто-то кроме сестры? Да и в санаторий надо бы заглянуть. Забрать остатки суммы от лечения тетушки, узнать, на какой стадии подготовка к похоронам и не нужна ли финансовая помощь. Или не забирать деньги, оставить на будущее? Если умозрительные собеседники повадятся навещать меня, то придется бронировать номер в санатории для пожизненного проживания. 

Я прислушалась к себе, но никаких признаков голоса в голове не обнаружила. Может, мне это просто приснилось?

Даже если нет — перспектива собственного сумасшествия не слишком пугала. Вообще, за себя я не боялась, куда сильнее беспокоилась о сестре. Хоть отношения между нами были несколько натянутыми в последние пару лет, это вовсе не значит, что я ее не люблю. 

Выцедив из кружки только половину так называемого кофе, я решила, что с меня довольно. Сидеть и запивать беспокойство безвкусной жижей я больше не могла. Чтобы не сойти с ума, необходимо было что-то предпринять, поэтому я собралась и выскочила из дома. 

Хоть за окном и светило обманчиво-яркое солнце, ветер дул уже по-осеннему промозглый. Порадовавшись, что решила прихватить с собой старую серую кожанку, которая была моей верной спутницей во многих поездках по городам и селам, я застегнула косую молнию и на ходу собрала волосы в высокий хвост, чтобы ветер не бросал их в лицо. 

Дима бы назвал меня «гопницей», явись я в таком виде на встречу с ним, но его сейчас здесь нет, элегантный бежевый плащ остался в городской квартире, да и нечего ему тут делать: среди серых пятиэтажек и аккуратных, но узеньких улиц я, наряженная по всем канонам городской моды, буду чувствовать себя глупо. 

Кстати, Дима так и не позвонил. Почему-то этот факт меня даже не расстроил. Не потому, что у него много работы, не потому, что я так уж сильно верила в его искреннюю любовь, а просто… все равно? Нет, так не пойдет! Надо самой позвонить. 

Немного покопавшись в списке контактов, который расширился за вчерашний день, я набрала Диму. Однако ни с первого, ни со второго раза дозвониться ему не могла. Неприятное предчувствие кольнуло грудь, но я затолкала глупую ревность подальше и убрала телефон в карман. Десять утра, будний день, он наверняка на каком-нибудь совещании. 

Кабинет нотариуса долго искать не пришлось — большая синяя вывеска с белыми буквами украшала один из многоквартирных домов в центре поселка неподалеку от полицейского участка и суда. Кабинет, насколько я знала, до сих пор оставался единственным на всю округу, и потому мне пришлось дожидаться своей очереди в узком темном коридоре с выставленными в ряд черными стульями, видавшими лучшие времена. 

Когда наконец настала моя очередь открыть деревянную дверь и зайти в маленький кабинет, половину которого занимал дорогущий на вид лакированный стол, голова уже гудела от невольно подслушанных разговоров, духоты и тревоги, которая усиливалась с каждой минутой бездействия. 

 — Вы не по записи? — молодой мужчина, едва ли старше меня, недовольно скривил губы и окинул меня оценивающим взглядом. 

 — Добрый день, — спокойно начала я, памятуя, что отвечать хамством на хамство — прямо путь к бессмысленному конфликту. — Меня зовут Алиса Полякова, я сестра Марии…

Я не успела договорить. Нотариус, облаченный в коричневый костюм-тройку, поднял ладонь с длинными пальцами и изогнул тонкую бровь на таком же длинном лице. Его крупные водянистые глаза делали его похожим на окуня, отсутствующий вид навевал воспоминания о людях-рыбах из рассказов Лавкрафта. 

 — И где же сама Мария? Она обещала, что вы приедете со дня на день, и вот — сама не явилась. Какая безответственность! — отчитал меня, как девчонку, этот юнец. 

 — Мария пропала, — жестко и холодно отчеканила я, затем без приглашения опустилась в кресло возле стола. — Возможно, из-за этого дурацкого наследства.

В кабинете повисла тишина. Нотариус — судя по позолоченной табличке на столе, звали его Константин Терентьевич Высявский — все еще продолжал сверлить меня вопросительным взглядом. 

— Вы можете рассказать мне, что в нем? — спросила я без особой надежды на положительный ответ. 

— Нет. Только если на предоставление документов появится соответствующее предписание от властей. В ином случае я обязан соблюдать волю покойной. Согласно завещанию, я не имею права показывать ни вам, ни вашей сестре наследство до тех пор, пока вы не явитесь за ним обе, — с тем же высокомерным спокойствием, с которым встретил меня, ответил нотариус. 

Кажется, новость о пропаже человека его совсем не взволновала. Интересно, почему? Сам по себе та еще св… в общем, непорядочная личность, или как-то причастен? Так или иначе, его невозмутимость меня ужасно раздражала. Решив испробовать последнее средство, которое довольно часто становилось решающим аргументом, я вытянула из кармана старый кошелек. Обычно не пользовалась наличностью, но на вокзале сняла немного на всякий случай. 

— Может, мы все же придем к компромиссу? – продолжила настаивать я, открывая молнию. 

Нотариус вдруг побагровел, вскочил и без обиняков указал мне на дверь. 

— Видеть этого не хочу, убирайтесь отсюда! До тех пор, пока сюда не придет полицейский, я ни слова вам больше не скажу!

Я ощутила, как по телу от макушки до пяток прокатывается стыд, смешанный со злостью. У меня тут сестра пропала, но все, что его волнует – это собственная репутация! На исчезновение человека ему наплевать, но стоило только намекнуть на нарушение протокола, как его спокойствие сдуло, как пух с тополя!

Я вскочила и, не прощаясь, вышла за дверь, напоследок громко ею хлопнув. Пролетела по тесному коридору, каким-то чудом никого не толкнув, и остановилась только на широком крыльце. 

Вздохнула, подставляя лицо холодному ветру и каплям дождя, который начал накрапывать, стоило только выйти на улицу. Я понимала, что неправа, что стоило сразу догадаться – эта конторская крыса не из тех, кто так запросто продается. И все же что мне еще делать? Где искать Машу? Ее нет уже слишком долго и неизвестно, что с ней могло случиться за это время. Не обидел ли ее кто-нибудь? Ела ли она? Могла ли отдохнуть? Жива ли вообще? 

Некстати вспомнились семейные байки про безумие по женской линии. Вдруг Маша тоже что-то такое слышала, но постеснялась мне рассказать? Вдруг те шаги, о которых она мне говорила, тоже ей померещились? 

Осознав, что сердце бьется в груди так сильно, что вот-вот выскочит наружу, я усилием воли заставила себя прекратить поток панических мыслей. Еще раз вздохнула. 

Если бы Маша что-то такое услышала, то наверняка обратилась бы к специалисту. А к кому стоило бы пойти в первую очередь? К тому, у кого на руках уже есть история болезни нашей семьи и кто знаком с симптомами, характерными именно для нашего «родового проклятья». К психиатру в санатории «Белая кость»! Вот к нему-то мне и надо сходить. 

Приняв решение, я бесстрашно шагнула в дождь, приподняв повыше воротник куртки, но не успела сделать и двух шагов, как зазвонил телефон. 

Я тут же вытянула его из кармана в надежде увидеть имя сестры, но звонил Дима. Подавив вздох разочарования, я ответила. 

— Привет! Ты завтра вернешься? — тут же перешел к делу Дима. Как всегда деловой, собранный и время зря не тратит. Но почему если раньше мне это нравилось, то теперь так сильно раздражает? 

— Привет. Скорее всего не успею: я так и не нашла Машу, в доме пусто, никто из знакомых не знает, где она. Я уже обратилась в полицию, но что толку? Надо еще зайти в санаторий и остаться здесь до тех пор, пока не удастся забрать наследство. Кажется, я надолго тут застряла. Мне страшно, Дим… — я всхлипнула, но одернула себя, вспомнив, что он не любит женские слезы. 

Ожидала в ответ упреков, но Дима меня удивил. 

— Мне тоже страшно. Видеть, как ты отдаляешься и отдаешь свое время кому угодно, кроме меня, — его мягкий голос звучал из динамиков обволакивающе, совсем как в тот день, когда мы познакомились. – Наверняка с твоей сестрой все в порядке. Может, она просто решила, что ей надоел этот маленький поселок? Или ушла в гости к подруге, про которую ты не знаешь? Да мало ли что – ты ведь не так уж и часто общалась с ней в последнее время, можешь просто чего-то не знать, но панику уже раздумаешь. 

Если все так, то почему она оставила дверь открытой? Почему ее телефон недоступен, хотя в доме его нет? 

Но свои сомнения озвучивать я не стала – Дима пытается помочь и мне стоит быть благодарной. 

— Может, ты и прав, но все равно мне надо ее найти и решить вопрос с наследством. Я приеду так быстро, как только смогу, — мне даже удалось улыбнуться в трубку, в то время как хотелось кричать и плакать от отчаяния. 

— Ладно, — Дима глубоко вздохнул, — жду тебя к выходным.

И отключился. 

Я убрала телефон, сама толком не понимая, что чувствую: нежность, раздражение, или мне вовсе наплевать на этот разговор, пока сестра неизвестно где? Решив, что подумаю про отношения с Димой позже, я поймала такси и назвала водителю адрес санатория, который находился за поселком, в низине между тремя высокими холмами, покрытыми редким хвойным лесом.