Солнце, которое нельзя сожрать

    – …Когда-то много-много лет назад, когда деревья доставали до облаков, а земля текла и изменялась подобно реке, в грязных болотах чёрного материка жил огромный и злой крокодил Захар. Он жил в своей холодной и тёмной пещере: днём он отсыпался, а ночью выходил на охоту, и все животные в страхе лежали в своих убежищах и просили солнце, чтобы оно скорее вышло на небо и прогнало злого Захара опять в его пещеру. И когда солнце поднималось в небо, злому крокодилу приходилось быстренько прятаться обратно в болото, потому что он не переносил солнечного света. Но вот однажды Захар решил навсегда всё изменить, ему надоело, что он властвует на земле только ночью, а днём прячется в пещеру, он решил навсегда избавиться от солнца. И вот одной тёмной-претёмной ночью Захар взобрался на самую высокую гору Фуки-Фуки и просидел там до утра, а утром, когда солнце только-только появилось на краешке небосклона, он открыл свою огромную пасть и проглотил солнце целиком, и тогда на земле наступила постоянная ночь.

    – Надо ему по молду дать, Малина Алексеевна! – насупившись, сказал маленький Саша.

    – Хорошо, Саша, сейчас мы с ним разберёмся. А дальше, дети, было вот что. У злого крокодила Захара разбо-лелся живот. Солнце пекло его изнутри, Захар терпел, терпел, а потом открыл пасть и выпустил солнышко на небо, а сам убежал обратно в своё болото, чтобы уже больше никогда не показываться на земле. А солнце светило ярко-ярко и светит по сей день, и будет светить вечно, потому что никому никогда не удастся его съесть.

    Младшая группа детского сада «Дельфинчик» тесным кружком сидела вокруг своей любимой воспитательницы, а в окошко светило яркое весеннее солнце…

                                                                                             1
                                                                                          Соня.

    Каждый человек представляет собой конкретную личность, для которой характерно  то или иное отношение к окружающим людям, явлениям, предметам, характерно определённое поведение в разных жизненных ситуациях. 
                                                                                                                                     В.С. Кузин. Психология 

    Когда где-нибудь на шестом этаже, с подветренной стороны, плохо заклеивали на зиму окно в комнате, оставалась маленькая щелочка, которую и находил ветер. Тугая струйка холодного воздуха с силой проникала внутрь, плохо приклеенная бумага мелко и часто вибрировала, и получалась заунывная песня. Звук напоминал сердитое жужжание большой зелёной мухи. Она то бешено билась между оконными стёклами, то, меняя тон, переходила на тонкий комариный писк. Временами мелодия резко обрывалась, наполняя комнату тягучей тишиной, но вскоре, с новым порывом ветра, с новой силой, взрывалась хаотичным движением мушиной экспрессии.
    Соня, с крепко зажатой в зубах тлеющей сигаретой, мерно покачиваясь, старательно подвывал, пытаясь петь в один голос с ветром. Иногда жужжащий бас резко сменялся высокой нотой, и Соня, не успевая вовремя перестроиться, тихо матерился и снова ловил ускользающий звук.
   Прошуршал на пол осыпавшийся пепел. Сигарета, дотлев до фильтра, тихо угасла, пустив последний тоненький завиток дыма. Соня выплюнул обслюнявленный фильтр, стараясь попасть на подоконник, и тут же закурил снова.
     Снова тлел в сгущавшихся сумерках красный уголёк. Снова поскуливал человек, подражая ветру.
    Зимний вечер наступает быстро и неотвратимо. В течение получаса сумерки влезают в людские квартиры и начинают там хозяйничать, пока их не прогонит свет электрической лампочки.
   Соня не гнал сумерки. Он встречал их, как друзей, как самую любимую, самую некрасивую женщину, подставляя губы под усталые вечерние поцелуи. И темнота была благодарна ему за это. Она обнимала его, ласкала, покрывала лицо долгими страстными поцелуями, покусывала маленькими остренькими зубками, заставляя трепетать душу и сердце.
    Время быстро перебирает минуты-чётки, складывая их в часы. Так же быстро за вечером наступает ночь, и так же быстро она уходит, освобождая место утру. Но для некоторых людей ночное время способно остановиться, и тогда не видно конца-края ночи, и приближение утра становится похожим на многолетнее ожидание близкого человека. Из-за такого ожидания некоторые особи способны пойти на самоубийство, и тогда разлука с утром для них становится вечной. Такова игра времени. Утро коротко, как миг, день длиннее, вечер ковыляет мимо нас усталой лошадью, а ночь остаётся навсегда.
    Соня спал, положив руки на подоконник и уронив на них голову. Между стёклами загнанно билась зелёная муха, а в нём жил один из его странных снов.
    Вокруг него натянутая крупноячеистая металлическая сетка. Везде, куда ни поверни голову, сплошная сеть. Что-то должно произойти, что-то сейчас начнётся. Он напряжённо всматривается в маленькую дверь в сетке напротив. Оттуда должен прийти тот, кого он ждёт. А за сеткой стоят люди, много людей. Они все чёрно-белые, как на графических рисунках. Люди смотрят на него, оживлённо переговариваясь друг с другом. Он не может понять их речь. Все слова вроде бы ему знакомы, но он не может расшифровать ни одну фразу, как будто все сразу стали иностранцами. Чего они хотят, эти чёрно-белые карикатуры на людей. Он поднимает голову и смотрит на ослепительно-белое солнце в вышине. Оно опять будет жечь ему спину, пока в жилах не закипит кровь. Ненавистное солнце, оно похоже на нарисованный белый круг на альбомном листе. Кто изобразил этот сон? А может, это не сон? Может быть, вот это и есть реальность. Тогда кто нарисовал тот сон, в котором бьётся между стёклами жирная зелёная муха? Или это комар? А может, дурацкий зимний ветер? Как и во всяком сне, нет ничего определённого, только несуразные превращения. Превращения в комнату с плохо заклеенными окнами.

   В баре «У Потёмкина» мягко струился зеленоватый свет. Соня присел за столик, стоявший рядом с большим красивым аквариумом. Разноцветные рыбы бесшумно шевелили причудливыми плавниками. На Соню аквариум навевал лёгкую дрёму. Не было желания пошевелить даже пальцем. На столе стояла небольшая фарфоровая чашечка с коньяком. «У Потёмкина» в дневное время обычно было тихо. Он иногда заглядывал сюда. Он любил смотреть на рыб.
    Соня отхлебнул полчашки коньяка, медленно сцеживая напиток в горло. Коньяк обжигал глотку и был отвра-тителен.
    Лена за стойкой включила магнитофон. Музыка слегка наполнила бар уютом.
    Соня закрыл глаза, он мысленно танцевал. Раз, два… мягкая рука на талии, плавное покачивание бёдер. Раз, два… «Танцы вдвоём, странные танцы, в переходе подземных станций…»
     На плечо легла чья-то рука. Соня слегка вздрогнул.
   – Э-эй. Ты чего, спишь, что ли? – Лена, улыбаясь, пыталась заглянуть ему в глаза. – Сон – наше лучшее лекарство?
     – Мне не нужно лекарство.
     – Тебе нужно лекарство, чтобы поспать спокойно. Измотанным ты выглядишь, слишком.
    Соня допил коньяк, задумчиво покатал пустую чашку по столу. Разговаривать не хотелось. За стеклом молча раскрывали рты фантастические птицы.
    Лена, вздохнув, взяла чашку и ушла за стойку. Там уже крутился шустрый напарник, бармен Серёжа.
  Соня пробарабанил пальцами по столу. Пора было идти. Рыбы прооткрывали ртами безмолвные слова прощания.
    – Пока, – кивнул он им, вставая из-за стола.
    Лена с Серёжей переглянулись. Лена чуть заметно пожала плечами.

    Первый, второй, третий… Этажи мелькали с бешеной скоростью. Четвёртый, пятый… Соня постоял, восстанав-ливая дыхание. Около перил на площадке стояла консервная банка, доверху наполненная окурками. Рядом валялись брошенные мимо «бычки».
    Соня нажал чёрную кнопку звонка. Дверь открыли не сразу. Некоторое время его долго рассматривали в гла-зок. Наконец дверь распахнулась, и на пороге, подбоченившись, встал крупный взлохмаченный мужчина с маленькими красными глазками.
    – А Веру можно? – негромко произнёс Соня.
    – Чего?
    – Вера дома? – повторил он.
    – А ты кто такой? – пьяные глазки сердито забегали по лицу. – Ты кто?
    – Я? – Соня слегка замялся. – Я – друг.
    – Чего?!
    Из-за широкой спины мужика вдруг вынырнула Вера и начала отталкивать его в сторону.
    – Всё, уходи. Это ко мне. Щас я выйду, погоди, – бросила она Соне, захлопывая дверь.
    Соня отошёл к перилам, доставая сигарету. Подвинул к себе ногой банку с окурками. Он докурил почти до фильтра, когда обитая дерматином дверь открылась. На Вере была знакомая чёрная шуба из искусственного меха и мужская нутриевая шапка. Соня бросил бычок мимо пепельницы и широко раскрыл объятия. Вера, шумно дыша, повисла у него на шее. Соня внимательно рассматривал её некрасивое лицо. Широкий, неправильной формы, нос, поражённые угревой сыпью щёки и подбородок. Он мягко, но уверенно отодвинул её от себя.
    – Ой, я так рада тебя видеть, – затарахтела Вера, – так рада!
   Соня присел, облокотившись спиной о перила, пристально глядя на неё снизу вверх. В своей шубе она выглядела бесформенным толстым обрубком.
    – Чего это ты расселся? – Вера игриво схватила его за шиворот. – Пошли куда-нибудь.
    – Давай просто пройдёмся.
    – Холодно просто по улице-то ходить.
    – Пошли, пошли. – Соня, встав, крепко поцеловал её в губы и увлёк за собой вниз по ступенькам.
    На улице было холодно, сердито потрескивал заиндевевшими ветками колючий мороз. На канализационном
люке, расположенном над теплотрассой, съёжился большеголовый дворовый пёс. Всё его тело время от времени сотрясала мелкая дрожь. Холодный или голодный озноб. Дворняга провожала их долгим заискивающим взглядом.
    – … Я ей говорю: «Галка, дуй ко мне, у меня посидим, чай попьём». Ну, она и залезла ко мне. Пирожков при-тащила, которые утром в столовке брала. Прикинь. Мы так с ней у меня на кране почти до конца смены и про-сидели… – Вера тараторила без умолку, цепляясь иногда на накатанных на тротуаре местах за Соню обеими руками. – У Галки, офигеть, жених новый – Мишка-формовщик. Тискает, падла, всё время её в цеху, где-нибудь за машинами. Я ей говорю: «Дура ты, Галка. На хрена он тебе – алкоголик – нужен. Он же каждый день заквашенный ходит». А она не понимает. Смеётся, зараза. – Вера, понизив голос, перешла на интимный шёпот. – Говорит, у него этот большой, ну сам понимаешь. У него, говорит, как у жеребца. Ни фига себе, да? Так мы с ней почти до конца смены и протрепались. В конце только ребята снизу покричали. Я им корыто зацепила крюком и в другое место перетащила. Ой, какой гололёд на улице. Ты меня держи, чтобы я не упала, а то у нас недавно Ирка с четвёртой бригады на работу шла, уже почти к самому цеху подходила и как навернулась, представляешь. Ногу в двух местах поломала. Батя сегодня опять забуханный с работы пришёл, задрал уже всех дома, ходит, цепляется. Ненавижу алкоголиков. Ты у меня не такой. Молодец. – Вера ласково погладила его по плечу. – Тебя Танька как-то со мной вместе видела, ну, это которая со двора. Мы с тобой тогда в кино ходили. Говорит мне: «Где ты такого парнишку классного отхватила?» А я ей: «Уметь надо». Чем мы хуже других, да? – Вера дёрнула его за рукав. – Ну, расскажи чё-нибудь, что ты у меня такой молчаливый всё время?
    – Пошли мороженого поедим, – предложил Соня.
    Рядом находилось кафе-мороженое «Чебурашка».
 Вера, быстро соглашаясь, закивала головой. Изнутри «Чебурашка» был разрисован известными сказочными персонажами. Как ни странно, несмотря на многочисленных посетителей, один столик у окна был не занят.
    Соня усадил её на стул, а сам отправился к стойке. Вернулся он, неся в одной руке две креманки с мороженым, а в другой – бутылку «Кагора».
    – Ой, а вино зачем? – удивлённо посмотрела на него Вера. – Ты что, тоже напиться хочешь?
    – Этим не напьёшься. – Соня сходил за стаканами. – Это хорошее, церковное вино. Напиток христиан.
  Вера недоумённо пожала плечами, она уже энергично принялась ковырять ложечкой оранжевое мороженое. Соня подмигнул нарисованному на стене крокодилу Гене и разлил по стаканам вино.
    – И ничего в нём хорошего нет, – сказала она, выпив полстакана. – Галка мне сегодня тоже забухать предлага-ла. Пойдём, говорит, к слесарям, они там сегодня самогон квасят. Но я не захотела. Ну их со своим самогоном. Я последний раз их самогона как выпила, так потом полдня из туалета не вылазила, думала – и рожу там.
    Он молча выпил вино. Три розовых поросёнка весело погрозили ему своими пухленькими пальчиками.
    – Мороженое класснецкое. Здесь всегда такое вкусное. Мне вообще наше мороженое нравится больше импортного. Импортное какое-то пресное, а наше жирное, вкусное. – Вера тараторила не останавливаясь.
    Соня разлил оставшееся вино по стаканам. С горлышка бутылки стряхнулись последние красные капельки. За окнами начали сгущаться сумерки. Сказочные герои строили рожи посетителям и показывали неприличные жесты.
    – Вера, ты можешь меня выслушать молча?
   – А чего, конечно, могу. Я ведь много говорю от того, что ты молчишь. А если ты хочешь что-то сказать, пожалуйста, я могу и помолчать.
    – Тихо, тихо, подожди. – Соня умоляюще поднял правую руку. – Подожди, не тарахти. Знаешь, что? – Он сделал небольшую паузу. – Мне на некоторое время нужно уехать отсюда, из города. Я хотел тебе сказать, что нам придётся расстаться. Но это ненадолго. Я вернусь.
       – Когда?
       – Что когда? Когда уеду или когда вернусь?
   – Когда уедешь? – Она говорила непривычно коротко. Лицо от унылого выражения сделалось ещё некрасивее.
     – Завтра. Это наша с тобой последняя встреча. Я давно тебе хотел сказать, но всё оттягивал, боялся тебя рас-строить.
     Он допил вино. Показал язык нарисованному волку. Волк в ответ скрутил дулю.
    – Ну, конечно. Я знала, что ты меня бросишь. Ты себе новую кобылу нашёл, да? – Вера говорила быстро, хриплым глотающим голосом. С соседнего столика за ними с интересом наблюдали молодые пацаны. – Ты же говорил, что любишь меня. Какого хрена ты мне свистел?
    – Я люблю тебя, успокойся. Я же сказал, что это ненадолго. Я буду тебе писать. Вот увидишь, мы с тобой снова
встретимся.
    На стене, кривляясь, засмеялся Карлсон. От смеха судорожно дёргался маленький пропеллер на пухлой спине.
    – Ага, конечно, встретимся, так я тебе и поверила. – Вера бросила десертную ложечку на стол. – Не бреши!
    Соня огляделся по сторонам. Пацаны за соседним столиком начали хихикать.
    – Пойдём отсюда, – сказал он, вставая. – Пойдём лучше пройдёмся.
  На улице вечерние сумерки окрасили снег в синий цвет. Морозный воздух был чистым и звенящим, как натянутая сольная струна. Казалось, в вечернем воздухе звучит неповторимая ледяная музыка.
   Соня постоянно слышал эту музыку. Иногда она становилась настолько громкой, что было невозможно разобрать все остальные звуки окружающего мира. Он время от времени встряхивал головой, пытаясь сбить этот слишком навязчивый фон.
Он остановился возле старого продрогшего тополя и прижал Веру к себе. Некоторое время они молча стояли обнявшись.
    – Не уезжай – попросила она. – Ты обещал, что всегда будешь меня любить.
    Соня пожал плечами
    – А? – Вера непонимающе уставилась на него.
   Они долго бродили по зимним улицам, пока на тёмном небе не рассыпались десятки звёзд. Она слишком много говорила ни о чём. Пустые фразы густо и часто сыпались в морозном воздухе. Соня улыбался, он чувствовал, что мир начинает становиться чёрно-белым. Это было плохо. Надо успеть отвести Веру домой.
    В полутёмном подъезде была на удивление тёплая батарея. Он ещё раз поцеловал некрасивое Верино лицо. Слишком сильно начала болеть голова.
    – Поклянись, что ты не уедешь. – Она взяла его лицо в свои руки. – Поклянись, что не уедешь.
    Соня скривился от боли. Музыка заиграла с оглушающей громкостью.
    – Я не могу. Я потом приеду. Мне надо к родственникам. Я потом тебе напишу. Мне надо, короче. Я напишу…
    – Иди ты! – Вера неожиданно сильно оттолкнулась от него руками. – Отвали, моя черешня! Скотина! Брехун!      Она побежала вверх по лестнице. На площадке второго этажа её попытался остановить спускавшийся сверху мужик.
    – Э, Верка! Э! Шо такое!? Э! – Мужик долго орал вслед, наполняя гулким эхом подъезд. Во, блин горелый. – Он наконец-то заметил стоявшего у окна с закрытыми глазами Соню. – Э, ты. Ты шо мою крестницу обижаешь?
    – Что? – Соня непонимающе открыл глаза. В голове слишком долго ныло писклявое соло.
   Мужик, подойдя, схватил его за куртку. Пьяной злобой тускнели маленькие, в красных прожилках, белки глаз. Соню окутал устойчивый, тошнотворный дух самогонного перегара.
    – Ты шо, сука, крестницу мою обижаешь? – Он резко потянул Соню на себя.
    Музыка сменилась хаотичными криками: кто-то настойчиво звал его, пытаясь докричаться до сознания.
    Соня, дёрнувшись вперёд, резко ударил головой в красное лицо мужика. В районе висков что-то щёлкнуло, и музыка захлебнулась. Наступила тишина.
    «Ах, перестаньте, мадам».
    Соня, с оттяжкой, вкладывая в удар вес своего тела, пригвоздил мужика к потрескавшейся стене. Мужик, встав на колени, вместе с кровью выплюнул несколько грязных ругательств. Соня несильно толкнул его ногой, и мужик медленно завалился на выщербленный цементный пол.
    «Вальсируйте, Машенька, вальсируйте. Вальсируйте, как будто это всё в последний раз. Так приятно, когда музыка звучит в голове, а в глазах ваше лицо. Раз, два, три... раз, два, три…»
    На улице стояла тихая, безветренная морозная ночь. Соня шёл по снегу, и от ног поднимались вверх беснова-тые язычки красного пламени. Шаг вперёд: и оставшийся на земле дымящийся след, ещё шаг: и ещё один чёрный след.
                                       «И снова тени танцующих пар
                                       Переплетаются между собой. 
                                       В дрожащем воздухе танца угар. 
                                       Смывает образ твой или мой…»
   Пёс на люке от теплотрассы уже почти перестал дрожать. Стыли старые собачьи кости на лютом холоде. Скоро утро. Над люком изредка вспыхивает тоненькая дымка пара. Надо дожить до утра.

                                                                                             2
                                                                                       Карьер.

    – Э, Зацепа, а ну иди сюда!
    Возле старой, насквозь проржавевшей качели, засунув руки в карманы, стоял Сашка Мытин. Рядом нагло щерился Шнобель из параллельного класса. 
Вовочка затравленно завертел головой, раздумывая, подходить к ним или лучше ретироваться назад домой, пока не поздно.
    – Зацепа, ты чё, дурак? – Сашка перешёл на угрожающую интонацию. – Иди сюда, я тебе говорю!
    Шнобель весело загоготал, идиотски вращая глазами.
    Вовочка обречённо поплёлся к качели. Выхода не было. Если убежишь сейчас, Сашка потом в школе проходу не даст. Подойдя, он нерешительно остановился, рассматривая носки своих грязных кроссовок.
    – Зацепа, атас, пожар. – Шнобель быстро чиркнул неизвестно откуда взявшейся спичкой и кинул её Вовочке на футболку.
    Вовочка испуганно дёрнулся в сторону. На футболке осталась маленькая жёлтая точка от горящей спички. Пальцы, сами по себе, нервно затеребили штанину.
    – Кончай, не трогай его, – внезапно вступился Сашка.
    – Зацепа, не ссы. Всё нормально. – Он приобнял его за плечи. – Хочешь, пошли лимонаду попьём.
    Мытин иногда бывал на удивление великодушным. На него как будто что-то временами находило. Он никого не трогал, даже Вовочку. В такие моменты Сашка мог кому попало раздаривать значки, жвачки, мог из агрессора превратиться в защитника слабых.
    Вовочка чётко запомнил один эпизод из школьной жизни. Он тогда тихонько стоял у окна, с каким-то неясным беспокойством рассматривая бегающих вокруг футбольного поля на уроке физкультуры восьмиклассников. На бегу у девочек завораживающе колыхалась грудь. Вовочка чувствовал непонятное напряжение во всём теле. Внезапно сзади его больно щёлкнул по затылку Мытин. Вовочка вздрогнул и инстинктивно втянул голову в плечи, ожидая удара. Мытин молча стоял рядом, с жалостью глядя на него. «Слышь, Зацепа, тебя родители любят?» Паника усилилась. Голова лихорадочно пыталась сообразить, что надо ответить. «Хочешь, я тебе денег дам?» Сашка вытянул из кармана смятый рубль. Вовочке вдруг стало дико страшно. «На, у меня больше нет». Мытин сунул рубль ему в карман. «Ты не думай обо всех плохо, просто ты слабый, поэтому тебе и достаётся». Вовочка не отрываясь смотрел Мытину в спину, пока тот шёл по коридору. Он вдруг представил его полностью раздетым. «Интересно, – подумал он, – насколько человек может стать беззащитнее, если его раздеть догола».
    – Хочешь, мы тебя с собой на карьер возьмём? – Мытин смуглостью немного смахивал на цыгана, только во взгляде читалось что-то открытое, русское. – Пойдёшь с нами? Там, говорят, даже велик почти целый можно найти или телевизор раскуроченный.
    Вовочка робко пожал плечами, не зная, что ответить.
    – На фиг он нам нужен? – вмешался Шнобель. – На фига мы этого чмыря будем с собой таскать? А вдруг там менты будут. Нас с этим придурком точно попалят.
    – Чётко-о, – Сашка употребил слово с жаргонной интонацией. – Какие там менты. Там одни собаки облезлые и бичи лазят. Ну, что. Пойдёшь с нами? – обратился он снова к Вовочке.
    – Пойду, – робко ответил тот, сглатывая слюну.
   – На фиг он нам нужен, блин? – продолжал возмущаться Шнобель. – Саня, ты гонишь. Давай ещё корефаниться с этим чёртом начнём?
   – Пускай идёт, – упорствовал Мытин. – Он нам инструмент возьмёт. А вдруг там что-нибудь открутить придётся. Понял, Зацепа? Дуй домой. Возьми отвёртку помощнее и плоскогубцы и сразу назад. Только смотри, не выйдешь, потом хуже будет.
    Вовочка быстро закивал головой, затем, развернувшись, побежал в свой подъезд.
    Дома, как всегда, все углы наполняла стерильная тишина. Мама в зале шелестела бумагой, проверяя тетрадки своих учеников. Тихонько открыв кладовку, Вовочка взял большие плоскогубцы с красными ручками. Отвёртки нигде не было видно. На секунду замешкавшись, он достал с верхней полочки крепкий охотничий нож. Гулко стучит сердце. Надо только быстро прошмыгнуть прихожую.
    – Владимир, – голос с хорошо поставленной интонацией. – Владимир, будь добр, иди сюда.
    Он замер на одной ноге, затем тихонько положил на пол плоскогубцы с ножом и, шаркая ногами, втиснулся в зал. Несмотря на дневной свет, в комнате горела настольная лампа.
    – Ты снова идёшь на улицу? – спокойный, ровный голос.
    – Да, мама.
    – Не вздумай брать в руки бродячих кошек и собак, а то у тебя опять будет лишай.
    – Хорошо, мама.
    – Чтобы к шести часам был дома. И не разговаривай с плохими ребятами во дворе. – Она прищурила глаза, пристально вглядываясь в него. – Ты внимательно меня слушал?
    – Да, мама.
    – Иди, – она снова отвернулась к своим тетрадкам.
    Вовочка, сутулясь, вышел из зала, медленно прикрыв за собой дверь. Стараясь не издать ни малейшего звука, он аккуратно поднял с пола нож и плоскогубцы.
    На улице Мытин со Шнобелем катали по теннисному столу спичечный коробок.
    – Ну, чё, взял? – Мытин перекатил коробок на руку и поставил его на «попа».
    – Да, вот, – Вовочка выложил на стол плоскогубцы и нож.
    – Ух, ты, класс, – Шнобель схватил со стола нож и, переворачивая, стал подбрасывать его в воздухе.
    – А ну-ка, дай сюда, – Мытин забрал у него нож. – Ну, ты, Зацепа, даёшь. Ты чё, его втихаря из дома утащил?
    Вовочка утвердительно кивнул.
    – Молодец, чувак. – Шнобель похлопал Вовочку по плечу, а затем вдруг резко, с силой, пнул его ногой в бок. – А теперь вали отсюда, член ходячий.
    Вовочка, чуть не упав, отбежал от них метров на пять и, втягивая голову в плечи, нервно затоптался на одном месте. Предательски задрожал подбородок. «Я вас всех ненавижу, сволочи! Я ВАС НЕНАВИЖУ!»
    – А ну, кончай, – Мытин ударил Шнобеля кулаком в плечо. – Чё ты его трогаешь? Пускай идёт с нами. Он тебе чё, мешает?
    Шнобель недоумённо пожал плечами:
    – Я думал, ты прикалываешься. Ну, пускай идёт. Хрен с ним. Только не нравится мне это чмо.
    – Нравится, не нравится – спи, моя красавица, – Сашка подошёл к Вовочке и взял его за рукав. – Пошли с нами. Не бойся, никто тебя трогать не будет.
    – Не надо… Я здесь. Я тут… – голос сильно вибрировал, полностью выдавая испуг.
    – Пошли, сказал. – Мытин с силой дёрнул его за рукав. – Не ной, кишка.
    Шнобель весело перебрасывал спичечный коробок с одной ладони на другую.
    Карьер располагался на самой окраине города, сразу же за трущобами пятого Шанхая. Это была огромная городская свалка. Со всего города машины свозили сюда всевозможный мусор. Там можно было немыслимо долго плутать между холмами наваленного слежавшегося хлама. Мрачное место. В разное время суток на свалке постоянно копошились бомжи различных мастей. Вороньё и люди, как обтрепавшееся вороньё. И лишь иногда в лабиринтах холмов прошуршит испуганный ветерок.
    Мытин был здесь в первый раз. Идею полазить в карьере ему подкинул Шнобель, но Шнобель там тоже не был, ему об этом рассказывали знакомые пацаны, которые клятвенно заверяли, что там можно найти всё, что угодно, вплоть до теннисных ракеток и сломанных мопедов.
    Ребята остановились на краю карьера, разглядывая в беспорядке разбросанные внизу холмы белого песка. Вдалеке шумными базарными тётками галдело вороньё.
    Шнобель неуверенно пожал плечами:
    – Чё-то ни хрена я здесь не вижу. Тут уже всё травой поросло и песком засыпано. Нет тут ничего.
    – Подожди, – Мытин задумчиво смотрел в сторону, на разгружавшуюся у общей кучи мусора машину. – Искать надо. Ты думаешь, тут тебе на виду телеки и велики лежат. Пошли вниз.
    Они не спеша спустились по проторенной песчаной тропинке. Откуда-то доносился запах горящей бумаги. Вовочка чувствовал нарастающее внутреннее беспокойство. Как будто в глубине души засел надоедливый шевелящийся червячок. «Беги отсюда», подсказывала интуиция. «БЕГИ, ПОКА ЕЩЁ НЕ СТАЛО ПОЗДНО».
    Тропинка петляла между холмами жёлто-белого песка. Кое-где уныло возвышались кучи спрессованного мусора. Деревья в карьере отсутствовали, только изредка попадалась чахлая поросль жёстких кустов. Царство песчаных троллей.
    Вовочка невольно вздрогнул, когда из-за ближайшего белого возвышения внезапно вышел пацан лет двенадцати, волоча на спине наполовину наполненный грязный мешок.
    Шнобель глупо хихикнул:
    – О, чувак уже прибарахлился.
    Пацан несколько мгновений пристально осматривал всех троих, его вспотевшее лицо местами было вымазано мелом, затем он быстро засеменил в другую сторону.
    – Э, есть здесь чё-нибудь путёвое?! – крикнул ему вслед Шнобель.
    – Заткнись, на хер, – Мытин толкнул Шнобеля в спину. – Чё ты разорался?
    – Чё ты лезешь? – Шнобель недовольно скривил рот. – Чё, сильно дельный, да?
    – Чево-о? – Мытин сделал шаг в его сторону.
    – Чё ты?
    – А чё?
    – Ничё.
    – Ну, и умри тогда.
    Вовочка нервно озирался вокруг. Эта затея с карьером нравилась ему всё меньше и меньше. Это место ПАХЛО опасностью. Вовочка вдруг подумал, что он чувствует опасность. У него было какое-то звериное чутьё на что-либо, угрожающее ему.
    Мытин толкнул его плечом:
    – Пошли, Зацепа. Щас машину найдём.
    – Ага, и телек с великом, – Шнобель весело загоготал.
    Они долго шли вглубь карьера, петляя между немых холмов. Иногда попадались старые кучи слежавшегося мусора, наполовину засыпанного землёй. Ничего из того, что могло бы пригодиться пацанам, не было и в помине.
    Мытин вскарабкался на пологий белый холм и застыл, медленно оглядывая карьер.
    – Ну, чё там, Саня? – Шнобель поддел носком кеда ржавую консервную банку. – Видно чё-нибудь?
    – Ни хрена тут нету.
    – Слышь, а может, надо было там, где машины разгружаются, поискать.
    – Там-то чё? Там отходы из города везут. Там вонь стоит, как на параше. – Мытин сбежал с холма и, споткнув-шись, упал на левое колено. – Ух, ё! Блин, ещё ноги тут переломаю.
    Шнобель замахнулся на Вовочку кулаком:
    – А ты чё стоишь, мудак?
    Вовочка испуганно втянул голову в плечи, ожидая удара. За такие мгновения он ненавидел Шнобеля. Он частенько представлял, как бьёт Шнобеля кнутом. Он НЕНАВИДЕЛ ИХ ВСЕХ. Всех, кто его постоянно бил, пи-нал, оплёвывал, позорил перед девчонками, придумывал обидные клички…
    Слева послышался короткий свист. Все трое одновременно повернулись в ту сторону. Метров за сто от них, на большом грязно-белом холме, стоял пацан и указывал в их сторону рукой.
    – А это чё за хер нарисовался? – Шнобель сплюнул сквозь зубы. – Саня, он на нас показывает.
    – Вижу, не слепой.
    Пацан быстро сбежал с холма, скрываясь из виду.
    – Валить надо отсюда, – Мытин нервно потёр кулак. – Попали мы, пацаны. Это, сто процентов, местные козлы с Шанхая. Это их тот хмырь с мешком позвал.
    – Ну и чё? – Шнобель пожал плечами. – Чё с нас взять? Бабок у нас нет. Плохого мы им ничего не делали.
    – Шнобель, ты, в натуре, сука, дятел. Да они тут тебя похоронят под мусором. Просто так, за то, что ты из города. Ты чё, никогда на окраинах этим шакалам не попадался, что ли? Бежим вперёд, может, с другой стороны карьера выскочим.
    Вовочка бежал, пытаясь удержать в грудной клетке бешено стучащее сердце. Ноги от страха стали, как ватные, напрочь отказываясь двигаться.
    Мытин развернулся и, подбежав к Вовочке, влепил ему звонкую затрещину.
    – Беги, урод, – со злостью проговорил он. – Шевели костылями.
    Сзади послышались приближающиеся крики. Вовочка захлебнулся горячим воздухом и заставил бежать себя изо всех сил.
    Шнобель первый выскочил из-за большой мусорной кучи и буквально нос к носу столкнулся с двумя пацанами. Он, не сбавляя скорости, по инерции нёсся вперёд и мог бы проскочить, если бы не палка. Высокий костлявый паренёк, не раздумывая, с размаху влепил ему дубинкой по глазам. У Шнобеля полыхнуло в голове белое пламя, и он рухнул, как подкошенный, больно ударившись затылком об утоптанную землю. Мытин выбежал следом и тут же затормозил, примирительно поднимая вверх обе руки.
    – Э, э, пацаны, вы чё? За что вы его? Чё мы вам сделали-то?
    Шнобель на земле со стоном закрыл лицо руками. На переносице быстро вспухала багровая шишка.
    Высокий наперевес держал увесистый дрын. Рядом с ним встал в стойку круглолицый широколобый крепыш с некрасивым щербатым лицом. На вид они были примерно такого же возраста, как и Мытин с друзьями.
    – Стоять, чуваки! – противным голосом закричал круглолицый. – Куда бежим, а?!
    – Да вы чё, пацаны? – Мытин нервно облизал пересохшие губы. – Мы просто зашли посмотреть тут раму от велосипеда какого-нибудь старого, а вы его палкой. Вы чё делаете-то?
    Из-за мусорного холма стали выбегать остальные шанхаевские гопники. Всего Мытин насчитал восемь человек. Ещё у двоих, кроме длинного, были в руках сучковатые палки.
    «Попали. Вот это попали. Вот это, блин, попали…»
    Мытин затравленно озирался по сторонам. Их с Вовочкой быстро взяли в кольцо.
    «Шнобеля прибили. Ой, попали, Ой, блин, чё щас будет».
    – Тихо, тихо, кенты, не суетитесь. Тихо, спокойнее. Не надо ребят трогать. Ребята спокойные, хорошие. – От круга отделился парень постарше и подошёл к Мытину вплотную. – Правда, вы же хорошие ребята. Никто вас тут не тронет. Просто пацаны погорячились. Друга вашего ударили нечаянно.
    – Он сам на палку налетел, – осклабился длинный, показывая отсутствие двух передних зубов. – Бежал куда-то, как ошпаренный, и стукнулся с разбегу о палку.
    – Ай-яй-яй, ты смотри, – Тот, что повзрослее, притворно зацокал языком. – Ну, невезуха пацану. – Он присел около Шнобеля на корточки и отвёл ему руки в стороны.
    У Шнобеля синяк уже разошёлся под оба глаза. В правый глазной белок затекла кровь. Шнобель судорожно всхлипнул.
    – Ну-ну, перестань, не ной. – Парень потянул его за кофту. – Вставай, чё ты на земле лежишь, простудишься?
    Шнобель медленно сел, опять закрыв лицо руками.
    – Вы куда бежали-то? – парень снова обратился к Мытину.
    – Домой просто надо было скорее, – Мытин снова облизал губы. – Мы просто думали здесь на свалке раму от велосипеда найти, велик хотели сделать.
    – Ага, раму от велика. А «Жигуль» вы тут не хотели найти? – парень оглянулся вокруг. Все поддержали его дружным смехом. – А ты чё трясёшься? – обратился он к Вовочке. – Ты чё, больной, что ли?
    У Вовочки от страха закружилась голова. Язык как будто омертвел и не мог пошевелиться, чтобы хоть что-то произнести. На земле, с распухшим носом и синяками под глазами, сидел здоровый наглый Шнобель. Шнобель, которого боялось полкласса. Вовочка представлял, как этот удар достаётся ему, как ему ломают переносицу, как ему ломают рёбра. Ему хотелось тут же умереть от страха.
    – Ты чё побелел, дурачок? Тебе сколько лет?
    У Вовочки затряслись губы.
    – Мы седьмой класс заканчиваем, – ответил за него Мытин. – Ему домой уже пора, у него мамка строгая. Она учительница.
    – А ты чё за него пишешься? – вступил в разговор толстый широкоплечий пацан. – Тебя кто спрашивал?
    – Ну, он, это, испугался просто. Он болеет, у него эта, эпилепсия.
    – Слышь, ты, адвокат, ты чё-то разговорился сильно? – парень постарше, прищурившись, смотрел на Мытина. В глубине глаз сверкала злоба. – Так ты, говоришь, тоже семиклассник?
    – Ну, конечно, мы все с одного класса.
    – Чё-то ты больно здоров для семиклассника. Ты чё нам тут трёшь, а?
    Мытин пожал плечами:
    – Да, бля буду, пацаны, чё мне вам врать?
    – Короче, так, – в голосе старшего появились жёсткие нотки. – Чё тут у вас есть: деньги, курево, часы? Давай, показывай.
    – Ничё у нас нету. Вот только инструмент. – Мытин достал из кармана плоскогубцы и нож.
    – А ну-ка, дай сюда,– старший передал нож и плоскогубцы толстому. – Деньги давай.
    – Нет у нас больше ничего, честно, – Мытин широко развёл руки. – Можете посмотреть.
    – Ты чё, нас за ментов держишь? Мы чё, обыскивать тебя будем? – старший схватил его за руку. – А вон у тебя часы на руке. Зажать хотел? Нехорошо. Надо наказывать.
    Мытин успел услышать сзади только короткое дыхание, и в ту же секунду ему на затылок обрушился чув-ствительный удар палкой. Он обернулся, схватившись за затылок рукой. Пальцы почувствовали в волосах тёплую кровь. Сзади, играючи держа палку одной рукой, стоял улыбающийся пацанёнок, тот самый, которого они встретили с мешком на спине.
    Мытин, отняв руку от затылка, удивлённо посмотрел на пальцы. Кровь, похожая на красные чернила, вымаза-ла руку. В мозгу как будто перещёлкнулся маленький рычажок, раскручивая жёсткую пружину ненависти. Страх испарился. Мытин чувствовал зловещую пустоту в голове.
    – Что, больно, брат? – старший изобразил притворно-участливое выражение лица. – Что ж ты? Сам виноват. Не надо нам свистеть. Давай сюда часы, падла.
    «Что, куришь, гадёныш? У меня папиросы воруешь?! Да я тебе, щенку, башку откручу!»
    Точно так же бывало и с отцом. Мытин знал это чувство, чувство пустоты.
    «Убью, стервец! Убью!!!»
    Он кидался в драку на отца, когда ему было ещё не больше десяти лет. В такие моменты он терял ощущение реальности. За это его знали и боялись в школе и во дворе.
    Мытин расстегнул ремешок часов и отдал их старшему, невольно отмечая в себе полное спокойствие.
    – Фиговые у тебя часы, брат, старьё, – парень явно заводил себя на полную катушку. – И денег, говоришь, у вас нет. Так чё с вами делать-то? – Он вопросительно обвёл глазами свою бригаду. – Чё с ними делать будем, пацаны?
    Все весело скалились, кроме трёх обозначенных жертв.
    – Слышь, дохляк, иди сюда, – старший поманил Вовочку пальцем. – Пыра, будешь с дохляком драться по-честному, один на один.
    Послышался одобрительный смех. Вовочка попробовал переставить ноги и не смог, они как будто намертво прилипли к земле. Стремительная дрожь пробегала по ослабевшим коленям. Он, в состоянии панического страха, видел приближающегося к нему рыжего невысокого пацана. Движение вокруг происходило рывками, как при покадровом воспроизведении. Рыжий подошёл к Вовочке вплотную и коротко сунул ему кулаком в нос. Вовочка всхлипнул и сразу опустился на дрожащие ватные колени. Странное дело, он совсем не чувствовал удара или боли, сопутствующей удару. Был только страх, безумное полуживотное состояние ужаса. Вовочка коротко всхлипывал, закрывая дрожащими руками лицо. Его пытались поставить на ноги, но он снова безвольно опускался на подгибающиеся колени.
    – Ну ты и чмо, дохляк, – старший толкнул Вовочку ногой в грудь, полностью опрокидывая на землю. – Отды-хай пока.
    – А я давай с этим подерусь, – весело проговорил костлявый пацан, указывая на Мытина.
    – Давай, – согласно кивнул старший. – Готовься, чёрт, – обратился он к Мытину. – А этим кто займётся?
    Он подошёл к Шнобелю, по-прежнему сидящему на земле. Тот непонимающе поднял голову вверх. Старший коротко взмахнул ногой и пнул Шнобеля в распухший нос. Шнобель взвыл от дикой боли, падая на землю. В пыль струйкой брызнула тёмно-алая кровь.
    – Ты чё делаешь, сука? – Мытин двинулся к старшему. Шнобель выл, лёжа на земле, закрыв лицо руками. Сквозь пальцы просачивались малиновые капли.
    Толстый влепил Мытину тяжеловесный удар в правое ухо. «У-у, б-блин…» Пока толстый размахивался для ещё одного удара, Мытин резко саданул ему в пах. Толстый от неожиданности чуть согнулся вперёд, и Мытин быстро заработал руками, разбивая ему в кровь лицо. В ту же секунду сзади на его голову обрушился град сокрушительных ударов. В ушах визгливо свистело чьё-то загнанное дыхание.
    «На. Гадёныш. Я тебя заставлю родного отца уважать. Ты у меня научишься Родину-мать любить».
    Земля вокруг вращается с бешеной скоростью. Хрип. Пыль. Во рту пыль, хрип, кровь, пот. Рука намертво вцепилась в огромный пучок чёрных волос. И перед глазами полный хаос из чьих-то тел.
    В голове звучала далёкая тихая музыка. Что-то такое, что он когда-то слышал в детстве, и это навсегда осталось в его памяти... и слова. Откуда это? «Приди, лесной олень, тра-там-та-там-та-та-та. Возьми с собой, олень…»
    Сознание включилось яркой вспышкой белого света. Слух отсутствовал. Мытин увидел плачущего черноволосого пацана, над левым ухом у него был выдран огромный клок волос. Было похоже, как будто кто-то пытался снять с него скальп. По грязной шее тёмными ручьями стекала кровь. Мытин увидел склонённое над собой лицо старшего. Под носом у него тоже были следы запёкшейся крови. Надвигающимся паровозом в голову вошёл слух, сразу вобрав в себя тысячу посторонних шумов.
    – Лёха, прибей его! – кричал кто-то высоким визгливым голосом. – Прибей его. Он же бешеный, он сейчас опять встанет.
    – Не встанет, – старший, он же Лёха, приподнял голову Мытина за волосы и легонько стукнул о землю. – После такого сразу не встают.
    «Бр-р-рум», у Мытина что-то со скрипом перекатилось в голове. Сипло скулил, размазывая по грязной шее кровь, черноволосый пацан с ободранным скальпом. «Это я его, – удовлетворённо подумал Мытин. – Это я его. ЭТО Я ЕГО». Потом он просто лежал, и что-то покалывало при каждом вздохе, как будто равномерно тикал внутри болевой клапан. Он видел, как Шнобеля ещё два раза ударили палкой по голове, и тот потерял сознание. Потом принялись за Вовочку. Вовочка ползал на коленях и целовал им руки. Кто-то взял Вовочку за волосы и повёл его за собой на четвереньках, как собачку. Мытин находился выше всего этого, он парил, приподнявшись над землёй. Он был посторонним наблюдателем, с микроскопической точностью отмечая каждую мелочь. Он видел, как с Вовочки поснимали одежду и оставили лежащим на грязной земле в одних трусах. Вовочка подтянул колени к лицу и, вздрагивая, непрерывно плакал.
    Мытин увидел над собой склонённое лицо костлявого паренька. «А ты чё зыришь, падла?» Голову два раза впечатал в землю стоптанный башмак.
    Сознание унеслось наперегонки со звёздами. Яркие вихреобразные вспышки мчались по неправильной спирали. Останавливающийся дух замер где-то глубоко в паху. Всё задёргалось перед глазами в дикой свистопляске. В голове в беспорядке перекатывались тяжёлые чугунные шарики.
Шнобель, склонившись над ним, с силой дёргал его за плечо. Лицо у Шнобеля изменилось до неузнаваемости, он был похож на ожившего упыря.
    – Подожди, подожди, – Мытин умоляюще поднял руку. – Подожди. Где они?
    – Кто?
    – Ну, эти, все. Где они?
    – Ушли все, – Шнобель с трудом ворочал распухшими губами. – И нам надо валить, пока мы тут не сдохли.
    – Как ушли? – Мытин недоверчиво осмотрелся вокруг. Метрах в трёх, съёжившись, сидел заплаканный Вовочка.
    – Мне же только что на морду наступили… – Он внезапно поперхнулся от резкой боли в области спины, что-то прострелило до самой шеи. – Мне же только что…
    – Не гони, – Шнобель устало, судорожно вздохнул. – Ушли все. Ты уже хрен знает сколько времени, как без сознания валяешься.
    «Хрен знает сколько?!»
    Мытин начал медленно вставать. Во всём теле сидела одна большая тупая боль. «Спасибо, друзья, что не убили». Мытин стоял, прислушиваясь к своим ощущениям в избитом теле, он подумал о том, что, наверное, сильно постарел за этот день, не повзрослел, а именно постарел.
    – Э, – негромко позвал он Вовочку. – Ты чё, педрила, перед ними на коленях ползал? Может, тебя опустили, сучонок?
    – Дурак, – взвизгнул Вовочка. – Дурак, скотина! Я всех вас убью! Всех убью!
    Потом, на следующий день, Мытин пожалел о том, что он сделал. Пройдут годы, но ему всегда будет стыдно за этот эпизод. Он никогда так и не поймёт до конца, почему он отыгрался в тот миг на Вовочке.
    Но это будет потом. А сейчас… Мытин, забыв о боли, рванулся к Вовочке и с лёта пнул его ногой в лицо. Вовочка, перекатившись через голову, завизжал ещё сильнее, переходя на истерический крик. Мытин, заглушая крик, пнул его ещё два раза, затем медленно опустился на вытоптанную землю, чувствуя во всём теле страшную усталость.
    Вовочка лежал, уткнувшись лицом в серую пыль, и по телу волнами пробегала сильная судорога. «Я всех убью, всех убью, всех убью, УБЬЮ…»

                                                                                               3
                                                                                        Дневник.

     10 сентября
    Сегодня такой же день, как и все остальные. Скука.

     24 сентября
    Этот день в моей жизни ознаменовался двумя очень важными событиями. Хочу их записать.
    Первое событие – это Миша. Миша, Миша: сколько лет, сколько зим? Я уже начала забывать его черты лица. Всё как-то смазалось в моих воспоминаниях о том времени, всё расплылось, растеклось, затерялось в уголках памяти.
    Миша загорел и, по-моему, ещё больше потолстел. «С питанием у них там, на заработках, наверное, всё в порядке».
    Я, как всегда, сидела на своём любимом кресле и слушала, как он с важным видом трепался о том, сколько он бабок заколачивает в сезон. Оно мне надо? Я сидела и думала, вот человек с которым меня когда-то связывали какие-никакие чувства (кстати, чувства всё-таки были). У нас были общие разговоры, наполненные философским смыслом, и мы вместе смотрели кино по телеку, иногда нас объединял секс – и всё. И всё. Что-то уж очень быстро всё проходит. Может быть, это потому, что я такая некрасивая, хотя мой «самый большой» друг Миша, скажем, тоже далеко не красавец. Вот он пришёл ко мне, пьёт у меня чай, а я сижу и думаю, почему же ты вдруг так внезапно тогда пропал, сокол ты мой ясный. Хотя, впрочем, какая разница? Чая мне не жалко. Пускай пьёт.
    Это было первым событием, ну а второе событие было намного радостнее (да простит меня Миша), нашёлся Кузя. Наш пропащий, неблагодарный, подлый, великолепный Кузя. Он отсутствовал ровно две недели. Мы с мамой уже не надеялись снова его увидеть. Мама даже как-то всплакнула по поводу его пропажи, и мне пришлось её успокаивать. Я ей пыталась внушить, что все коты рано или поздно пропадают, такова их кошачья натура, слишком уж самостоятельный зверь. Но, тем не менее (здесь трубят фанфары), наш зверь всё-таки пришёл домой. Господи, какой он стал худой и грязный, и весь какой-то общипанный. Да-а, часто, видно, нашему Кузе приходилось доказывать своё мужское превосходство. Мы его выкупали в дусте, высушили, расчесали, накормили и… посадили под домашний арест. Пусть знает.
    Вечером я позвонила тёте Рите в Киев, поздравила с днём рождения. У мамы к вечеру опять поднялось дав-ление, и она пораньше легла спать. А я сижу и от скуки пишу дневник. Рядом спит обожравшийся Кузя. Такие вот дела.

     1 декабря
    Сегодня первый день зимы, и дует по-настоящему холодный зимний ветер. Давненько я уже не садилась за дневник. Опять, похоже, наступил период «ВЕЛИКОЙ» депрессии. Всё чаще задумываюсь: зачем я живу? Всё вокруг настолько однообразно и скучно, и не предвидится никакой перспективы. Я часто занимаюсь анализом своего душевного состояния и неизменно прихожу к одному выводу, всё моё упадочное настроение вытекает из моего одиночества. Да-да, всё настолько банально. Как сказала бы Анастасия Павловна (нянечка в нашем садике): «Мужик тебе хороший нужен, девка». Наверное, это действительно так. Если бы рядом был близкий человек, навряд ли было бы скучно. Хотя кто его знает? Миша что-то не очень вносил разнообразие в мою жизнь. Но что Миша? Миша мне слишком часто казался серой невыразительной личностью, а раз я сама так считала, как же я могла получить удовлетворение от общения с ним (кстати сказать, удовлетворения не было и в постели).
    Хочется чего-то такого, ТАКОГО, даже не знаю сама, какого. Хочется каких-то перемен в жизни, общения, новых знакомств. Господи, как бы я хотела быть красивой. Мне кажется, красивые девушки сами не знают о том, как им повезло. Они привыкли к своей красоте и поэтому принимают это как должное. У меня бы было всё по-другому. Если бы на свете существовало чудо, и в один прекрасный момент я превратилась бы в стройную блондинку (можно и в брюнетку, главное – красивую), уж тогда бы я воспользовалась своей красотой на полную катушку. «Извините-подвиньтесь, господа. Весь мир должен лежать у моих ног». Увы, мечты, мечты. Из зеркала на меня глазеет конопатая толстушка с маленькими глазками, наполненными целой кучей всевозможных комплексов и полной неуверенностью в жизни. Конечно, как же тут найти по-настоящему близкого человека, если, извините, рылом не вышла. В мою сторону может посмотреть только какой-нибудь недоделанный тип (что-то вроде Миши), да и то ненадолго. И зачем мне Бог дал нормальные мозги, чтобы я лишний раз расстраивалась?
    Кажется, мама пришла от соседки. Пора заканчивать выплёскивать своё депрессивное настроение.
    4 декабря
   Сегодня мы с моим маленьким «коллективом» до половины десятого разучивали песенку моего собственного сочинения. Я, конечно, не претендую на почётное звание поэтессы, но, по-моему, детям очень понравилось. Славик Сокуров каждый раз смеялся со слов: «Лягушонок прыг-прыг, зайчик ножкой дрыг-дрыг». Всё-таки хорошо, что я выбрала именно эту профессию. У порога детского садика я оставляю своё одиночество и только тут понимаю, что я всё-таки кому-то нужна (по-моему, неплохо сказано). Когда на тебя с любовью смотрят двадцать пар глаз, когда ты видишь улыбки на детских лицах, тогда-то ты и начинаешь понимать, что есть смысл в твоём существовании. Что-то я заговорила от второго лица? Возвеличиваюсь потихоньку.
  Сегодня начала читать «Лолиту» Набокова. Достаточно непростое чтение, скажу я вам. Во-первых, непривычно читать произведение в форме монолога, а во-вторых: никак не могу понять, как я отношусь к Гумберту, как к мерзкому извращенцу или как к умному несчастному человеку.
    Мама приготовила блинчики с изюмом и творогом. Необыкновенно вкусно.
    7 декабря
    Вчера был настолько пакостный день, что я сегодня решила сесть и не торопясь записать всё, что я по этому поводу думаю.
    На работе всё прошло, как обычно. В семнадцать ноль-ноль последний папа, Лотиков, забрал маленькую Люсю, и я через некоторое время тоже пошла домой. А в троллейбусе меня обозвали жабой. Я нечаянно наступила на ногу одному юноше или подростку, не знаю даже, как его назвать, и сразу за это получила. Примерно это выглядело так – он легонько оттолкнул меня рукой и сквозь зубы прошипел: «Под ноги смотри, жаба». А я стояла и молчала. Я растерялась настолько, что даже не знала, как себя вести. Сейчас мне кажется, что у меня на лице было какое-то подобие улыбки. Кошмар. Я сижу, пишу эти строки, и у меня с болезненным отчаянием стоит в глазах эта сцена в троллейбусе.
    Дома я закрылась в своей комнате и, наверное, часа два сидела, тупо уставясь в стену. Я ни о чём таком особо и не думала, мне было просто плохо – плохо до такой степени, что не хотелось жить. Это трудно объяснить на бумаге. Я и не думала об этом, но, в то же время, во мне сидело знание. Знание того, что мне уже двадцать три года, что я одинока, некрасива, мы живём вдвоём с мамой, тянемся от получки до пенсии и от пенсии до получки, и так пройдёт вся жизнь. Всё, что у меня есть, это работа, которую я люблю, но, к сожалению, этого слишком мало. Почему я обречена на безысходность? Или, может быть, всё кроется во мне самой. Может, у меня маниакально-депрессивное состояние души, и поэтому всё, что творится вокруг, тоже кажется таким безрадостным. Я не знаю. Я ничего не знаю. Мне просто хочется, чтобы рядом был умный понимающий меня человек. Чтобы я могла прийти домой, прижаться к нему и рассказать, как меня обидели в троллейбусе. Я, конечно, могу всё выплакать и маме, но я же уже, в конце концов, не ребёнок. Я ведь женщина, и мне тоже хочется, чтобы у меня был мой мужчина. Я тоже хочу любить и быть любимой. Как скверно устроен мир.
    Мишка опять куда-то пропал без предупреждения. Наверное, умотал на свои шабашки. Вчера я была бы рада
и ему, всё-таки какое-никакое, а разнообразие. Увы, мы остались в моей комнате вдвоём (мама пыталась ко мне ворваться, но я вежливо попросила оставить меня в покое) – я и моё одиночество.
    А потом я ещё до двух часов ночи дочитывала «Лолиту», чем добила себя окончательно. После этой книги на меня навалилась такая горькая тоска, что я не на шутку испугалась за своё умственное состояние. Казалось, не хватает совсем немножко скверной жизни, чтобы я окончательно сошла с ума.
    Я часто думаю, для чего я всё это записываю. Показывать свой дневник я никому не собираюсь, и есть ли смысл описывать свои переживания, мысли, чувства для самой себя. Тем более что мои «философские труды» явно слишком далеки от совершенства. Смысл. Опять этот чёртов смысл. Куда ни ткнись, всё упирается в одно – есть ли смысл в моей жизни.
    24 декабря
    Кажется, Новый год я буду встречать в несколько новой для себя обстановке. Немножко боязно, но ужасно интересно.

                                                                                       4                
                                                                                 ДАВАЙ!!!

    Солнце ослепительно выжигало глаза. Бух-бух, стучит сердце, бух-бух. Жарко до степени потери зрения. В глазах только зыбкий мир без чётких очертаний.
    Макс нервно оглядывается по сторонам. Слишком много вокруг людей. Это ему не нравится. Это вселяет беспокойство.
    «У меня есть только хозяин. Все остальные – враги. Все – враги моего хозяина. Я знаю, что сейчас будет. Так бывает всегда. Я буду защищать хозяина от всех них. Я их хочу разорвать. А ещё я хочу жрать. Хозяин кормил меня последний раз слишком давно. Это тоже говорит о многом. Я должен разорвать кого-нибудь из врагов и напиться его крови. Это будет моей наградой за любовь к хозяину. Двуногие – запрет. Мне не дают добраться до двуногих. Я хочу жрать. Я разорву тварь, которая скоро должна появиться здесь. Так бывает всегда. Я должен убить лохматую четвероногую тварь. Это слуга всех остальных двуногих, кроме моего хозяина. Я хочу жрать. Проклятая жара».
    Макс напряжённо подаётся вперёд. Слышно оживление вокруг сетки. А затем весь мир вдруг меркнет в его глазах. Солнце прожигает до самых костей. Вводят его. Вводят тварь. Враг. ВРАГ!!! Макс рванулся вперёд. Пора. Пора убивать. Что-то держит его. Макс бешено косит глазами. Хозяин. Его держит хозяин. Зачем? Макс загребает лапами по брезентовому покрытию ринга.
    «Я хочу жрать. Хозяин. Зачем?»
    ЗНАЧИТ, ТАК. БОИ 22 МАЯ. ВЫСТАВЛЕНЫ: АЗИАТ, БЕЛЫЙ, КЛИЧКА РЕЙГАРД…
    Солнце отражается от белоснежной шкуры и слепит глаза. Глазам больно, и от этого ярость ещё сильнее.
    «Он белый. Его плохо видно. Ж-р-а-а-а-ть!!!»
    …И ПИТБУЛЬ СТАФФОРДШИР – МАКС. МАКС – ЧЁРНЫЙ С БЕЛЫМ ГАЛСТУКОМ, ОТ ЗНАМЕНИТОЙ РОУЗИ, ПОБЕДИТЕЛЬ ТРЁХ ЧЕМПИОНАТОВ. МОЖНО ОБРАЩАТЬСЯ К ХОЗЯИНУ ПО ВОПРОСАМ ВЯЗКИ.
    Макс рвётся, захлёбываясь собственной пеной. Он слышит голос хозяина. Хозяин отрывисто кричит слова, которые означают полную ярость. Выход ярости. Белый тоже загребает лапами. Он ослепляет глаза. Ничто уже больше не имеет никакого значения, главное – сожрать белого, пока солнце не выжгло глаза.
    «П-у-с-т-и-и-и!!! – лапы яростно загребают ненавистный брезент. – Жрать! Я ничего не вижу! Убить! Эта тварь слепит мне глаза. Пусти!!!»
    Макс захлёбывается в глухом бешеном лае. В эти минуты он сходит с ума. В эти минуты кажется, что это в последний раз в твоей собачьей жизни. В последний раз надо съесть врага. Ох, какая проклятая жара.
    ДАВАЙ! МАЛЫШ, МАКСИ, ДАВАЙ! ДАВАЙ!!!
    «Т-в-а-р-р-рь!!! Убить!!!»
    Всё вокруг замерло, а затем просто исчезло из его мира. Существуют только: он, белая тварь, которая несётся ему навстречу, и голос хозяина. Голос хозяина врывается в мозги подобно взрыву, от которого дымится шкура.
    ДАВАЙ! ДАВАЙ! Д-А-В-А-Й!!!
    Они сшибаются, как две сощёлкнутые с предохранителя пружины. Жжение горячей чужой слюны на твоих глазах. Столкновение двух упругих извивающихся тел. Макс отчаянно пытается удержаться на задних лапах. Очень тяжело. Белое солнце, которое накрыло его с головой, всей своей тяжестью давит к земле. Макс танцует на задних лапах, падает и снова становится в свечку.
    ХОР-Р-РОШО, МАЛЫШ, ХОР-Р-РОШО! ДАВАЙ, РВАНИ ЕГО! ДАВАЙ, МАКС!
   Бой переходит в следующую фазу. Макс намертво упирается в землю четырьмя лапами. Сверху его полностью накрыла белая тварь. Макс чувствует, как с треском надрывается его шкура на загривке под челюстями врага, но боли нет, есть только слепая ярость. Грудная клетка напряжена до состояния одеревенелости. Только вперёд. Надо двигаться только вперёд, к горлу врага. Белый рвёт его в разные стороны, пытаясь содрать живьём с него шкуру.
    ДАВАЙ, МАКСИ, МАКСИ, МАКСИ, ДАВАЙ, МАЛЫШ! ВОЗЬМИ ЕГО! ВОЗЬМИ!
    Пасть забила вонючая белая шерсть. Макс рывками продвигает клыки, миллиметр за миллиметром, секунда за секундой, к горлу противника. Главное – добраться до его плоти. Главное – устоять на земле и добраться до его плоти. Белый таскает его за загривок по рингу, пытаясь опрокинуть на землю и задавить. Его коренной клык разорвал Максу шкуру над левым глазом. Макс щурит глаз, залитый кровью, он упорно продолжает двигаться вперёд. Они кружат по рингу, изредка натыкаясь на сетчатую стену.
    Д-А-А-А-В-А-Й!!! АЙ, БР-Р-РАВО, МАКСИ, Х-О-Р-Р-Р-О-Ш-О!!!
    «Солнце. Убить. Тварь. Голос. Воздух. Возду-у-у».
  Макс хрипит, заглатывая воздух и толчками выдавливая его через сдавленное горло. Белый перехватил челюсти поближе к глотке. Воздух просачивается между его клыков живым существом. Макс хрипит, полностью ослепнув от бешенства. Он чувствует, как с его брылей стекает горячая серая пена.
    «Твар-хр-хр-р-р».
    Несколько сумасшедших рывков, и челюсти звонко клацают в пустоте. Макс заглатывает обжигающий воздух и вместе с воздухом хватает ненавистную морду белой твари. Они сцепляются челюстями. Твои клыки скрипят на клыках твоего противника. Белый несколько раз отчаянно выкручивает голову. Макс переворачивается на земле и снова встаёт, и снова оказывается опрокинутым, и снова встаёт. Затем они просто стоят, стискивая изо всех сил окровавленные челюсти, пытаясь с хрипом сглотнуть хоть немного живительного воздуха.
    БОЙ ДЛИТСЯ ПЯТЬ МИНУТ. ХОЗЯИНОМ РЕЙГАРДА ЗАЯВЛЕНА МИНУТА ОТДЫХА.
   Что-то инородное протискивается в пасть Максу, между сжатых челюстей. Какая-то ненавистная палка раз-жимает клыки и срывает с них шкуру белой твари. Макс бешено дёргается вперёд, пытаясь снова схватить своего противника, но кто-то держит его за задние лапы. Кто-то оттягивает его, отрывая лапы от земли, лишая его твёрдой опоры. Макс крутит головой и видит своего хозяина. Хозяин не даёт ему разорвать белую тварь.
    «Зачем? Пусти-и! Пусти-и-и!!!»
    СПОКОЙНО, МАКСИ, МАЛЫШ, СПОКОЙНО. ОТДЫХАЙ, ОТДЫХАЙ, МАЛЫШ. СПОКОЙНО.
    Макс стоит неподвижно, вытянув голову вперёд. Его глаза прикованы к белому псу, которого держат у проти-воположной стенки ринга. Грудная клетка с шипением гоняет в лёгких спасительный воздух. Макс замечает, что его противник уже не похож на ослепительное солнце, он больше не ослепляет, его шкура поменяла свой цвет с белого на грязно-серый. Макс начинает осознавать, что он уже выиграл.
    «Я разорву эту тварь! Я разор-р-рву, разор-р-рву, разор-р-рву!!!»
    Хозяин несколько раз дёргает его за поводок.
    ДАВАЙ, МАКС, ДАВАЙ! ФАС ЕГО! ВЗЯТЬ! Д-А-В-А-Й!!!
    «Тварь-хр-р-р!!!»
    Макс первый кидается на белого. Он рвёт его морду, пытаясь вырвать глаза. Белый снова вцепился в загривок и снова давит на него всей тяжестью своего тела. Но Макс уже не обращает внимания на свою порванную окровавленную шкуру, он рывками пережёвывает плоть своего противника.
    Х-О-Р-О-Ш-О!!! Д-А-В-А-Й!!!
   Макс улавливает какой-то незнакомый звук. Это не неистовый крик двуногой толпы за сеткой и не голос хозяина. Что это? Что это может быть? Это орёт белая тварь. Макс отчётливо слышит высокий звенящий скулёж. Он хватает тварь за лапу и рывками пережёвывает её, наслаждаясь еле слышным хрустом рвущихся связок. Белый истошно орёт, беспорядочно кусая упругое, мокрое от крови и пота тело Макса.
    Д-А-В-А-Й!!! БРАВО, МАКС!!! БРАВМАБРАВМАБРАВМА!!!
    Белый несколько раз вырывается и двигается кругами по рингу, уклоняясь от боя.
    Макс рвётся на него, виснет на его морде, выдирая клочками грязную шерсть. Макс сожрал солнце, которое ослепляло его, теперь он видит перед собой грязного орущего пса, морда которого густо покрыта липкой серой кровью.
    «Сожр-хр-храть, сожр-хр-хра-ать!!!»
    Макс зацепил в пасть шкуру возле глаза и потрёпанное ухо белого, отчаянно мотая головой, он пытается вырвать это измочаленное ухо с корнем. Белый орёт и раскачивается из стороны в сторону. Он всё чаще заваливается боком на сетку ринга, пытаясь найти твёрдую опору для своих подгибающихся лап. Он ищет выход, спасаясь от подбирающихся к его горлу безумных клыков Макса. Наконец, он натыкается на дверь в сетке. Рейгард бросается на дверь всей тяжестью своего тела, открывается спасительный проём, и он рвётся туда изо всех сил, рвётся, понимая, что только от этого зависит в данный момент его жизнь.
    Люди восторженно кричат, сливаясь десятками голосов в единый шумовой фон. Более высокой нотой выде-ляется пронзительный девичий голос. Девушка подпрыгивает, хлопает в ладоши и кричит, кричит, кричит!
    «Сожр-ра-хра-а-а-а!!!»
    Макс намертво вцепился в грязную лапу Рейгарда и тянет, тянет на себя. Он не хочет его отпускать, он хочет разорвать бывшее солнце, которое слепило его, на тысячу окровавленных кусков.
    В пасть снова проникает ненавистная палка. Максу разжимают челюсти и втаскивают снова на ринг за задние лапы. Рейгарда ловят метрах в десяти за рингом, он мечется среди разбегающихся в страхе людей.
    АЙ, МОЛОДЕЦ. АЙ, ХОРОШО, МАЛЫШ! АЙ, МОЛОДЕЦ, МАКС!
    Макс слышит над ухом ласковый голос хозяина, он счастлив. Он защитил хозяина от всех этих тварей, всё остальное сейчас ничего не значит. Макс напряжённо застыл, как каменное изваяние. Его глаза, полузалитые кровью, почти ничего не видят. В его собачьей голове не осталось никаких мыслей, только удовлетворение. Он защитил!
    Высоко в небе пылает жаркое солнце. Как жаль, что его нельзя сожрать.