Соло

Я вышла из консерватории, и в тот же миг осенний ветер просочился под мой жакет, пробираясь до самых костей. Он пронёсся по позвоночнику, оставляя за собой дрожь. В воздухе стоял терпкий землистый запах, а листья, раскрашенные золотыми и красными оттенками, кружились в свете фонарей. Улицы Бостона расплывались в сумерках, а я пыталась отогнать навязчивые мысли.

«Слишком небрежно, Минна».

Голос преподавателя всё ещё звучал в моей голове как метроном, безжалостно отмеряющий каждую мою ошибку. Я старалась. До боли в пальцах, до слёз в подушку. Но всё, чего это стоило — ещё одно замечание. Ещё одна строка в списке того, что я делаю не так.

Я ускорила шаг и притиснула руки к телу. В груди зародилось ощущение, похожее на щепку под ногтем — крошечное, но невыносимо назойливое. Если честно, я не была уверена, что всё это не напрасно. Что я и правда создана для музыки.

Всё, что было в моей жизни — это музыка и провалы.

Кроме тех трёх вечеров в неделю, когда я сбегала в «Кофе на БИС».

Здесь я могла дышать.

Это место не требовало от меня совершенства. Никто не сравнивал, не разбирал промахи по косточкам. Я просто работала, и этого было достаточно. Рядом всегда была Гвен, моя напарница, с которой любая смена превращалась в небольшое приключение.

Поэтому после занятий, я спешила в кафе, чтобы сменить виолончель на поднос, готовить заказы под лёгкую музыку и искренне улыбаться.

Я толкнула знакомую дверь, покрытую стикерами и отпечатками чужих пальцев. От контраста температуры меня сразу бросило в жар. Покалывание на щеках было настолько резким, что я замерла на секунду, давая телу привыкнуть.

Зал переполняли звуки — смех, разговоры, шум посуды. В воздухе густо стоял аромат кофейных зёрен и пряностей, от которого сводило желудок.

По пятницам у нас царило спокойствие, но в этот день всё было иначе. Людей оказалось на удивление много, все столики заняли. У барной стойки теснились посетители, а некоторые просто блуждали по залу, оглядываясь в поисках свободного места.

Гвен, растрёпанная, как после урагана, металась за кассой. Её рыжие локоны выбивались из пучка, а глаза вспыхнули облегчением, стоило ей меня заметить.

— Минна! Наконец-то!

— Прости, нас опять задержали, — я пожала плечами, бегло осматривая зал. — Что здесь происходит?

— Отличный вопрос! Я сама ничего не понимаю. То ли кто-то написал о нас в блоге, то ли просто звёзды сошлись, но, похоже, нас ждёт адский вечер.

Напарница сунула мне поднос и фартук, театрально закатила глаза и скрылась на кухне.

Я не теряла времени. Быстро переоделась в броню, схватила блокнот и ринулась в бой.

Кафе утопало в оттенках зелени и шоколада. Стены, выкрашенные в цвет мха, контрастировали с массивными деревянными столами. Кожаные диваны манили присесть и утонуть в их объятиях. Я двигалась по залу, стараясь не задеть ни одного из посетителей.

Посадочные места располагались полукругом и были ориентированы на небольшую сцену. Тёплый свет софитов мягко очерчивал границы, отделяя её от остального зала. На ней выступали мужчины лет сорока, чья музыка, честно говоря, не вызывала у публики никакого интереса. Я слышала, как кто-то тихо зевнул за столиком, где сидела группа студентов, и это было красноречивее любых слов. Песни звучали скучно и однообразно.

Но потом на сцену вышел он.

Парень в чёрной рубашке подошёл к микрофону.

Зрители затихли.

— Привет, Бостон! — сказал он, поднимая руку.

В ответ раздались аплодисменты и восторженные крики.

Обычные слова, но голосом, в котором звучал хрип засыпающих улиц и бархат старых винилов. Его взгляд скользнул по залу, не ища ничего конкретного. Он просто смотрел, как человек, уверенный в том, что делает.

Музыкант улыбнулся, отвёл взгляд. Улыбка была робкой, но при этом, боже мой, как непринуждённо он двигался! В каждом его жесте чувствовалась свобода.

У парня были русые, густые волосы, которые по-мальчишески спадали на лоб, аккуратно обрамляя лицо. Его черты нельзя было назвать особенными, но в них было что-то притягательное: ровный нос, тёмная щетина и тяжёлые брови. Он был среднего телосложения, слегка сутулился, а в ухе блестела маленькая серёжка, дополняя образ.

Всё в его внешности, от взлохмаченных волос до лёгкой неосторожности в движениях, создавало ощущение дерзости. Он сливался с толпой, но в то же время был её центром, привлекая взгляды без всякого усилия.

В моей голове зазвучала Пятая симфония Шостаковича — величественная, напряжённая, с нотами скрытого бунта. Она нарастала, звенела скрипками, а потом рушилась в оглушительном аккорде — так же, как его появление на сцене, как блеск его глаз в свете софитов.

Некоторые девушки сорвались со своих мест и ринулись к сцене. Мне пришлось отойти в сторону, чтобы избежать столкновения. Очевидно, это были его поклонницы.

Я взглянула на Гвен. Она замерла с подносом в руках, не отводя взгляд от неизвестного парня.

— Он что, какая-то звезда? — Спросила я саму себя.

Парень заиграл, и что-то внутри сжалось, не давая сделать ни шага. Каждая нота отзывалась во мне тоской и одиночеством.

Я узнала эту песню сразу. Когда-то она звучала в моих наушниках каждый день. Я любила её — как и многие другие песни Вилле Вало. В них было что-то очень личное, словно они обо мне. Тогда, и, может быть, до сих пор.

Баритон парня был глубокий и насыщенный, с богатым тембром. Он легко переходил от низких, резонирующих нот к более высоким, сохраняя при этом плавность и контроль. Я не смогла удержаться. Знакомые строчки сами слетали с губ, и я поймала себя на том, что подпеваю.

Вдруг все заботы о работе ушли на второй план. Даже Гвен качала головой и виляла бёдрами в такт музыке. Стало понятно, для чего собрались все эти люди. Они пришли послушать именно его.

Песня развивалась, набирала темп. Парень двигался свободно, пальцы виртуозно скользили по струнам, а голос был сильным, чистым. Но с первыми строчками припева что-то изменилось. Я уловила странную фальшь.

«Убивая одиночество» в оригинале, передавала крик души, тоску, спрятанную за красивыми словами. В ней было что-то ломающее, болезненное. То, что делало её настоящей, пропало. Исчезло между нот. Осталась оболочка. Он пел безупречно, мощно, но в этом не чувствовалось ни боли, ни искренности. Всё выглядело наигранным, как будто для него главное — произвести впечатление.

Я возвращалась к стойке, когда услышала разговор за одним из столиков.

— Чёрт, как так вышло, что мы его раньше не знали? — сказала девочка-подросток, снимая парня на телефон. — Он же офигенный!

— Реально! Голос просто вау, — её подруга потянулась за своим напитком. — И песни… Это же он сам пишет?

— Ну, наверное. Такое не каждый сочинит. Он явно гений.

— Теперь я его фанатка, — взвизгнула девочка. — Давайте с ним сфоткаемся?

Я чуть было не выронила поднос. Они что, серьёзно?

Перевела взгляд на сцену. Парень стоял в лучах приглушённого света, улыбался кому-то в зале, и даже не пытался объяснить.

Вот что злило больше всего.

Следующая его песня была для меня очень значимой. Она должна звучать как борьба, как боль, которую невозможно сдерживать. Джаред Лето исполнял её так, будто разрывал себя изнутри. Но этот парень… снова всё испортил. Без чувств. Без отчаяния. Он превратил её в посредственную песенку из перехода.

Я старалась не обращать внимания, но его версии каверов становились всё более невыносимыми. Звук был пустым, а его наглость раздражала до предела. Хотелось уйти, но смена продолжалась, и я была вынуждена оставаться и слушать это.

— Почему? — сжала я зубы.

Он не мог так поступить с этим текстом! С мелодией, где гитара способна вывернуть душу наизнанку!

За стойкой Гвен забыла обо всём. Её лицо выражало полное восхищение. Она не замечала, что делает этот парень, главное — он хорош.

Почему он не может сочинять свои песни? Почему просто не может сыграть что-то оригинальное?

Молодой человек продолжал исполнять самые известные хиты рок-групп.

«Вот и ещё одна звезда, которая не понимает, что значит творить», — подумала я, глядя на его уверенное выступление.

Гости ритмично двигались под музыку рядом со сценой, словно были в клубе или концертном зале, а не в обычном кафе, где на десерт подают сахарные пирожные. Мы с Гвен стояли, облокотившись на стойку, и наблюдали за происходящим весельем в зале.

— Кто он такой, ты его знаешь? — спросила я напарницу.

В ответ Гвен отрицательно качнула головой.

— Да какая разница? Поёт классно!

Петь умеет, с этим не поспорить, но то, что он делал, вызвало во мне только возмущение и перечеркнуло все положительные эмоции. Как можно так бездарно тратить свой талант? Обладать выразительным голосом и петь так, как будто это просто фоновая музыка?

— Эй, может, пойдём возьмём автограф? — Гвен игриво толкнула меня бедром.

— Воздержусь.

Сбежав в подсобку, я начала готовить тележку с вёдрами для уборки столов. Конец близился, и мне хотелось завершить смену как можно скорее.

Когда музыка стихла, я услышала возгласы толпы. Наконец-то... Я выдохнула с облегчением. Сцена опустела, и я вернулась в зал.

— Ну что, всё?

— Боже, это было потрясающе, — залепетала Гвен, прислонившись к стойке.

— Серьёзно? — я подняла брови.

— Ну да! Он просто… — она замялась, закусив губу, а потом махнула рукой. — В любом случае я теперь его фанатка.

Я фыркнула.

Ларри, наш охранник, уже объявил о закрытии, и посетители нехотя поднимались, собирая вещи. Я взглянула на часы, висевшие на стене. Время было почти десять.

— Эй, Гвен, — позвала я. — Успеешь на автобус?

Она вынырнула из подсобки, чтобы убедиться.

— И правда, мне уже пора, — засуетилась напарница, развязывая фартук. — Закроешь тут, ладно?

Я кивнула в ответ, и Гвен побежала переодеваться. Мы обе ненавидели пятницу. В конце недели в кафе всегда работал открытый микрофон, и нам приходилось задерживаться до десяти часов. Из-за этого Гвен не успевала на свой автобус, поэтому уходила раньше, а мы с Ларри закрывали заведение.

Когда гости разошлись, я выкатила тележку в зал. Стала собирать посуду, формируя высокую башню из тарелок.

— Ну всё, пока, увидимся в четверг, — махнула мне Гвен и выбежала из здания.

Ларри иногда помогал с уборкой, но сейчас он разговаривал по телефону, поедая у стойки какой-то десерт.

Я торопливо протирала столы, стараясь вернуть им прежний блеск, когда на сцену вновь поднялся тот самый парень. Он принялся разбирать свою электрогитару, отсоединяя её от усилителя.

Мельком я наблюдала за его попытками распутать провода, как за чем-то почти символическим. Провод от гитары закрутился вокруг провода от микрофона, и музыкант, присев, сосредоточенно пытался распутать этот узел.

Мне хотелось высказать ему всё, что накипело. Эти песни, значимые для меня, он изменил почти до неузнаваемости и пытался использовать их для привлечения внимания к себе.

Сначала я притворялась, что сосредоточена на уборке: методично орудовала тряпкой, но то и дело украдкой поглядывала в его сторону. Когда он уже убрал инструмент в чехол, не сдержалась:

— Ты пел хорошо.

Он повернулся, и губы тут же растянулись в самодовольной улыбке.

— О, спасибо. Не ожидал, что персонал заведения тоже оценивает. Приятно слышать.

Я глубоко вздохнула, набираясь храбрости.

— Особенно приятно, наверное, слышать, как тебе приписывают авторство чужих песен.

Улыбка медленно сошла с его лица, он вскинул брови.

— Я разве сказал, что это мои? — Парень сделал пару шагов в мою сторону, и у меня непроизвольно напряглись пальцы.

— И не опровергал тоже. Я слышала, как твои фанатки обсуждали, какой ты гениальный автор. Они уверены, что ты их написал.

— Разве это так важно? Людям нравится, значит, я сделал всё правильно, — Он пожал плечами.

Я кинула тряпку в одно из вёдер на тележке, полностью сосредоточив внимание на парне. Он смотрел на меня с высоты сцены, и я физически ощущала, как его взгляд пронизывал насквозь.

— Ты ничего не сделал. Ты пользуешься чужим успехом. Они верят тебе, а ты даже не понимаешь, о чём поёшь.

Он чуть напрягся.

— Значит, тебе не всё равно!

— Что?

— Ну, ты так переживаешь за эти песни, — он склонил голову набок. — Как будто разбираешься в музыке… Вообще-то, все так делают. Я имею в виду, поют каверы.

— Может быть, но не все делают это так, как ты.

Он медленно кивнул, будто обдумывая мои слова. А потом вдруг улыбнулся — не так, как раньше. В его взгляде промелькнул огонёк, от которого стало не по себе.

Я вновь взяла тряпку, отжала её и принялась неистово натирать один из столиков.

— У меня есть кое-что своё, — протянул он. — В следующий раз спою. Специально для тебя.

Чёрт.

В его голосе вспыхнул азарт, заставивший меня напрячься.

— Будет повод проверить, есть ли в тебе что-то настоящее.

— Бросаешь мне вызов?

Я отвернулась, пытаясь скрыться от его пристального взгляда.

— Считай, что да.

Он задержался на пару секунд дольше, чем стоило, перед тем как уйти.

Я не смотрела ему вслед.

Когда вышла из кафе, духота сменилась прохладной свежестью ночной улицы. Дверь за спиной мягко закрылась, отсекая меня от тяжёлого дня.

Снаружи город жил своей жизнью. Гул машин тянулся приглушённым фоном, редкие прохожие шагали по тротуару, ветер лёгкими порывами шевелил листву. Я поёжилась, подняла воротник и ускорила шаг, стараясь не наступать в лужи. Тело ныло от усталости, но мысли не давали покоя.

Голос парня всё ещё звучал в голове. Не звук, а скорее остаточное эхо, вибрация где-то под кожей.

Его лицо.

То, как он смотрел на меня. С вызовом. Будто ждал, что я скажу дальше.

Я стиснула зубы.

Внутри поднялось неприятное тепло. Вспомнились его последние слова. Отчего-то они врезались в память сильнее, чем должны были.

Почти не осознавая, я достала телефон и посмотрела на экран. До пятницы целая неделя. Шаги стали быстрее, движения резче, будто я могла убежать от этой мысли.

Это неважно.

Тогда почему же я продолжала о нём думать?

Я шла по длинным коридорам консерватории, рядом со мной весело шагала Лиз. Стены были украшены плакатами с изображениями знаменитых композиторов и музыкальных мероприятий, а полы блестели от свежей полировки. В воздухе витал лёгкий аромат старых нотных партитур.

— Ты слышала, что Клауф снова собирается делать проверку? — спросила Лиз, поправляя волосы. — Надеюсь, он сегодня в хорошем настроении.

— Да, и его «хорошее настроение» включает в себя минимум комплиментов и максимум замечаний, — бросила я, стараясь улыбнуться. Вышло криво.

Лиз громко рассмеялась.

— Кстати, я записалась на конкурс молодых исполнителей!

Я остановилась на полшага, затем догнала подругу.

— Правда?

— Ну да. Пока не решила, что играть, но неважно, у меня ещё есть время, — сказала она легко, будто для неё это не стоило особых усилий.

Я кивнула, пытаясь не выдать, как туго сжалось что-то под рёбрами.

— Вот бы мне так, — вырвалось.

Лиз снова улыбнулась, мягко, по-доброму.

— Может, и попробуешь когда-нибудь. Начни с малого. А там, глядишь, и до второго места доберёшься.

Она не имела в виду ничего плохого, но эта фраза засела внутри. Немного горько, немного обидно. Потому что она была права. Я не блистала. Я старалась.

Мы вошли в светлый музыкальный класс. Заняв своё место, осторожно поставила виолончель. Лиз, уже готовая к действию, начала укладывать свои чёрные волосы, словно это был ритуал перед началом игры.

— Ты готова к Вивальди? — спросила она, изображая профессорский тон.

— Думаю, справлюсь с первой частью. Но третья всё ещё вызывает сложности.

Лиз наклонилась ближе, её карие глаза азартно блестели.

— Легато*, Минна. Если не будешь зажимать струны слишком сильно, получишь тот самый звук, который нужен в этом месте.

Я задумчиво провела смычком по струнам.

— Легато, да... — пробормотала я. — Только бы не сбиться с ритма.

— Ты не собьёшься, если перестанешь бояться.

Прежде чем я успела что-то ответить, дверь открылась, и в класс вошёл профессор Клауф. Ему пришлось чуть пригнуть голову в проёме. Он молча окинул нас взглядом, затем скривился так, будто в классе дурно пахло.

— Доброе утро. Сегодня мы продолжаем работу над "Концертом для двух виолончелей" Вивальди. Надеюсь, все подготовились?

Лиз уверенно кивнула. Я лишь молча проверила колки на своей виолончели.

— Начнём с репризы аллегро. Минна, Элизабет, шестнадцатые — в унисон. Я хочу слышать синхронность.

Он поднял руку, и в зале раздались первые звуки. Мы начали играть. Вскоре наши виолончели заполнили класс. Лиз вела партию уверенно, не сбиваясь, я же старалась удержаться рядом, но в нужном моменте пальцы споткнулись, и звук разлетелся, как осколки.

— Стоп! — резко прервал Клауф, и я почувствовала, как у меня похолодело внутри. — Минна Баллард, что это было?

Я опустила глаза. Пальцы дрожали, а губы сжались в тонкую линию.

— Вы выпадаете из ритма. Вивальди требует точности, а не колебаний. Вы убиваете энергию этой музыки.

— Но я старалась... — начала я, но он поднял ладонь, прерывая меня.

— Старания мало. Музыка — это ремесло, а не благие намерения.

Я почувствовала, как мои щёки загорелись, но Лиз незаметно подтолкнула меня локтем.

— Ещё раз, — скомандовал Клауф.

Мы начали снова. Я сосредоточилась на движении смычка, следила за синхронностью с Лиз. В этот раз шестнадцатые звучали ровнее. Когда мы закончили, профессор слегка кивнул.

— Лучше. — Он сделал шаг вперёд, обратившись ко мне. — Но помните: техника — это инструмент. Музыка — это эмоция.

— Да, сэр, — я знала, о каких эмоциях он говорил. Но не знала, как заставить их звучать.

После занятия Лиз направилась в студию. Я осталась. Вытерла струны, убрала инструмент в чехол. Вес виолончели оттягивал плечо, но привычно, будто она всегда хотела напомнить: «Я — не просто дерево и струны. Я выбор».

Виолончель нельзя оставлять в случайных местах, ведь для неё нужны особые условия, поэтому мой инструмент всегда находил приют в хранилище. Я поставила её на своё место и направилась к гардеробу, когда вдруг услышала голос.

Мимо прошли девушки смеясь. Из динамиков их телефона звучала знакомая песня.

Я остановилась прислушиваясь.

Сначала подумала, что он не может быть настолько популярным, чтобы его песни слушали в записи, но, изменённый мотив дал понять — это он, тот самый парень из кафе.

Я хотела подойти и спросить у девчонок, но в какой-то момент замешкалась и не решилась.

По дороге домой его голос продолжал преследовать меня. Изменённый фильтрами и динамиком телефона, он всё равно был узнаваем.

Через несколько минут я оказалась у своей квартиры, всего в двух кварталах от консерватории. Родители сняли для нас жильё, чтобы путь после занятий, особенно если они затягивались в долгие вечерние часы, был лёгким и безопасным.

Уже с порога привычное чувство пустоты снова охватило меня. Это не дом, где я могла бы расслабиться, чувствовать себя защищённой. Всё было чужим и минималистичным. Серая прихожая, две небольшие комнаты — моя и Лиз.

В моём уголке был порядок, всё на своих местах. Кровать, стол, стул — ничего лишнего. Никаких фотографий на полках или мягких подушек, создающих уют. Даже растения не росли здесь.

Обычно я ненавидела находиться в этом холоде, но сегодня я была просто рада закрыться от всего и уединиться с ноутбуком.

После короткого перерыва и серии любимого сериала я взялась за тетрадь с домашним заданием. Оно не было сложным, но требовало внимания.

Как только я начала, на столе пикнул телефон. Оповещение. Затем ещё одно. И ещё. Звуки шли один за другим, сбивая с мысли. Наконец, я бросила взгляд на экран. Никто, кроме Гвен, не мог так писать. Отложив ручку я взяла телефон в руки. На экране одно за другим всплывали сообщения от Гвен.

Гвен:

Я узнала, кто он!!!

Это вообще огонь, ты не поверишь!!

У него ТЫСЯЧИ подписчиков. Он местная звезда. Просто офигеть.

И он пел именно в “КОФЕ НА БИС”! Мы были в двух метрах от звезды, и даже не взяли автограф… как можно быть такими безмозглыми??

Я моргнула, перечитывая сообщения.

Гвен:

Вот его канал. Смотри!

www.youtube...

Мой палец завис над экраном. Мысли о домашке всё ещё цеплялись где-то на задворках сознания. Задание не было доделано, и я это прекрасно знала. Отложила телефон в сторону, собираясь вернуться к тетради.

Через секунду ещё одно сообщение:

Гвен:
Только попробуй не посмотреть этот шедевр. Минна. Я серьёзно.

Я закатила глаза, но не удержалась. Вздохнула и всё-таки нажала на ссылку.

— Ладно, звезда. Покажи, что у тебя там, — шепнула я, обращаясь к экрану, который уже отображал популярный сайт.

Джет.
Так его звали. Музыкальный блогер. Или, скорее, тот самый парень из кафе, чьё пение задело во мне что-то на уровне нервных окончаний.

Я листала его канал, скользя взглядом по превью: каверы, каверы, каверы. Песни, которые я знала до мелочей, и такие, о которых не слышала никогда, но это не имело значения. Я слушала. Одну за другой, и чем больше слушала, тем сильнее чувствовала, что у него не просто голос. У него был дар.

К тому времени о домашнем задании я и думать забыла. Каждая новая песня увлекала меня всё глубже. Я ловила себя на том, что сравниваю запись с выступлением в кафе. Вживую он звучал чуть иначе. Видео были вылизаны, идеально сведены, в них чувствовалась рука опытного звукаря. Но всё равно — это был он. Тот самый голос.

Я откинулась на спинку стула, не отрывая взгляда от экрана. Что-то во всём этом казалось странным. Нереальным. В моей голове будто включили свет и забыли выключить.

Совершенно случайно в рекомендациях мне на глаза попалось видео с интригующим названием "10 Фактов обо мне". Разумеется, я не смогла устоять перед искушением и кликнула на него. Моё любопытство разгорелось, как огонь, в ожидании личных откровений и тайн.

Он сидел перед камерой в мятой белой футболке и улыбался, как тогда в кафе.

«Меня зовут Джексон Крамер. Джет — это сценический псевдоним. Мне двадцать три года, я родом из Бостона, где живу до сих пор.»

Голос был тот же. Суховатый, но с цепкой интонацией. Я слушала не отрываясь.

«Я люблю осень... Не люблю путешествовать... У меня есть кот... Я мечтаю записать альбом... У меня мало друзей... Нет девушки...»

Как познавательно.

После фактов я без раздумий включила ролик с очередным кавером. А потом ещё, и ещё.

Когда видео закончилось, я не сразу поняла, что сижу, уставившись в потухший экран. Голова была пустая, но внутри что-то странно гудело.

Я провела рукой по волосам, пытаясь вернуться. Он действительно пел хорошо. Даже больше, чем хорошо. Голос… глубокий, завораживал меня и не отпускал. Это было не пение. Какой-то гипноз, не иначе!

Захотелось снова включить видео. Просто чтобы проверить, не показалось ли мне. Я нажала на плей, и Джет запел.

Теперь я не только слушала. Рассматривала. Чуть прищуренные глаза, лёгкая улыбка в уголках губ. Он словно пел не для всех, а для кого-то одного.

Странное чувство. Сначала хотелось отвернуться, но потом — ещё раз вглядеться. Понять, что именно в нём так цепляет. Но я не находила ответа. Только ощущение, что я всё больше проваливаюсь в этот голос, в этот взгляд, в это странное притяжение.

Пересилив себя, всё же выключила ролик, но ощущение осталось, будто я вернулась в свою комнату после длительного отсутствия, но уже не та, что раньше.

На его канале было более пятисот тысяч подписчиков. В разделе "сообщества", он оповещал о своих предстоящих выступлениях на открытых микрофонах. Было объявление с прошлой пятницы, где указывался адрес нашего кафе, и совсем свежее объявление, о грядущей пятнице в том же месте.

Значит, он точно придёт!

Моё сердце бешено забилось от волнения, ладони вспотели, к щекам прильнула кровь. Внезапно меня охватила паника.

Что, если я была не права? Если он утрёт мне нос и посмеётся?

Интересно, помнит ли он обо мне до сих пор?

*Лега́то - плавный переход от одного звука к другому без перерыва; плавное, слитное исполнение.

Всю неделю я чувствовала себя странно. Сначала пыталась не придавать этому значения — мало ли, бывает. Но ощущение не проходило, будто что-то во мне изменилось, и я никак не могла привыкнуть к этому новому, тонкому беспокойству.

Я не надеялась, что Джет вообще вспомнит меня. И всё же в течение недели, пусть не каждый день, но время от времени открывала его каверы. Просто слушала. Не то чтобы нарочно — скорее по привычке, как если бы голос сам звал из динамиков.

Он цеплял так, что в груди отзывалось теплом. Но я ведь не из тех девушек, что вздыхают по кумирам и уж точно не преследуют их.

Всё же, я ждала пятницу. Она казалась чем-то далёким, но неминуемо приближалась, а вместе с ней росло и напряжение.

И вот, наконец, наступил этот день.

На работу я пришла раньше обычного — сама не своя. В голове крутился один-единственный вопрос: что он подумает?

Я почти не пользовалась косметикой в повседневной жизни, особенно на сменах, но сегодня рука всё же потянулась к туши и лёгкому блеску. Хотелось выглядеть не безлико, а... живо. Хотя бы не хуже тех девушек, которые уже успели занять свои места в зале. Все они будут смотреть в одну сторону. На того, кто, возможно, и не заметит меня вовсе.

Собрала волосы в аккуратный пучок, пригладила выбившиеся пряди. На удивление форма сегодня сидела неплохо — или, может, просто настроение изменило взгляд на отражение.

Когда я вышла в зал, девушек стало ещё больше. Яркая одежда, густые локоны, высокие каблуки — они будто сошли с глянцевых страниц. Но странное чувство в груди подсказывало: сегодня я не хуже других.

Смена проходила спокойно. Поднос скользил в ладони привычно, шаги отточено огибали столики, а улыбка на лице появлялась по первому требованию. В этом было что-то механическое, давно доведённое до автоматизма. И всё же в этом механизме появилась едва заметная трещина.

Я знала, что он придёт.

Над барной стойкой горели маленькие лампочки, отбрасывая тёплый свет на полированные поверхности. За окном моросил дождь, капли стекали по стеклу, оставляя тонкие, прозрачные следы, похожие на случайные, почти неразборчивые слова. Я стояла у кассы, отмечая в блокноте заказы, но пальцы мои сжимали карандаш чуть крепче, чем нужно.

Гвен, с трудом протискивалась между гостями, неся поднос с заказом. Я с любопытством наблюдала за ней. Она была старше меня на пару лет, но иногда мне казалось, что Гвен пришла к нам из другой вселенной. Верила в простые вещи: что любовь с первого взгляда существует, что счастье — это заботливый парень, который будет носить её на руках. Может, поэтому ей так грустно смотреть на всех этих девушек, мечтающих о Джете?

— Что с тобой? — спросила я, заметив её рассеянность.

Гвен вздохнула.

— Да так… Просто несправедливо, что все красавчики достаются либо этим… — она кивнула в сторону визжащей толпы у сцены, — либо вообще никому.

— «Вообще никому»? — переспросила я усмехнувшись.

— Ну да. Таким, как он, вряд ли нужны обычные девушки. Как я, например.

Я закатила глаза и толкнула её локтем.

— Ты не обычная. Ты Гвен. И в тысячу раз круче всех этих фанаток.

Она слабо улыбнулась, но всё равно казалась расстроенной.

— Знаешь, — продолжила я, — он, конечно, выглядит как актёр из подросткового сериала, но его каверы — полный отстой.

— Ну, не соглашусь, — фыркнула Гвен.

— И кто знает, может, он вообще зануда. Или любит ананасы на пицце.

Гвен запрокинула голову и прикрыла лицо ладонями:

— О, это было бы фатально.

Я улыбнулась и обняла её за плечи. Хотелось, чтобы наши встречи не ограничивались работой в кафе, но мы жили в разных районах, да и у меня всегда были занятия — музыка, учёба, какие-то дела. Иногда мне казалось, что наша дружба существует только в эти смены, среди запаха кофе и ванильных круассанов.

— Просто перестань думать, что ты какая-то «не такая». Может, это он не такой.

Она не успела ответить, как вдруг зал взорвался аплодисментами. Я не смотрела сразу, но почувствовала. Словно в воздухе что-то сдвинулось, сместилось, как в музыке, когда мелодия неожиданно меняет тональность.

Джет вышел на сцену, улыбаясь так, будто мир принадлежал ему. Гвен склонила голову набок и задумчиво посмотрела на Джета.

— Ну… Всё-таки он чертовски красив, — отметила она.

Я тихо выдохнула, но не могла с ней не согласиться.

— Привет, Бостон! — как и в прошлый раз, Джет поприветствовал публику, подняв руку вверх.

От одного его вида, в животе у меня образовался комок волнения.

Электрическая волна пробежала по толпе, и зал наполнился овациями. Из-за визга закладывало уши. Все начали толкаться, перемещаясь к нашей скромной сцене.

— Сегодня у меня для вас есть кое-что интересное, — сказал Джет, — я покажу вам, как создаётся музыка.

Под шум аплодисментов он удалился со сцены и, вернувшись через мгновение с электронным пультом в руках, начал подключать аппарат. Это заняло какое-то время. С интересом я наблюдала за тем, как мастерски он справлялся с инструментом. Электронная музыка оставалась для меня в значительной степени неизведанной территорией.

Джет закончил, и без всяких промедлений приступил к делу. Сначала он записал и зациклил прямой бит, далее — основной мотив, а после него — бэки. Я долго пыталась узнать песню. Ум мой утверждал, что это снова кавер, хотя в глубине души допускала мысль, что он исполнял тот самый оригинал, о котором мы говорили.

Но нет.

Увидев, как девчонки оживились и начали подпевать бэкам, я поняла, что это всё же кавер.

Наконец, проигрыш сменился, и Джет начал петь.

Слова песни обрушились на меня волной смущения. Он вёл себя раскованно, будто родился на сцене и совершенно не смущался исполнять нецензурный текст куплета.

Фанаты плавно раскачивались под мелодию, словно в трансе, в то время как кто-то из толпы снимал этот момент на телефон. Мне хотелось залезть под стойку и не высовываться. Песня звучала дерзко, сочетая спокойствие с неистовым драйвом.

Я продолжала работать, не давая себе права замедлиться. Голоса вокруг звучали иначе, свет падал под другим углом, даже чашки в моих руках казались тяжелее. Я двигалась между столиками, не глядя в его сторону. Хотела остановиться и смотреть, но делала вид, что нет.

Джет исполнил несколько песен. Я узнала лишь пару из них. Они были переписаны, как и прежде. Никакого оригинала не было.

Обманщик!

Завершив выступление, он аккуратно собрал своё оборудование и скользнул за кулисы, оставляя сцену в ожидании новых голосов. Моё настроение резко упало.

«Этот зазнавшийся парнишка творит всё, что ему вздумается. Плевать на него!» — думала я, погружаясь в свои обязанности и пытаясь заглушить прилив недовольства.

В конце вечера Ларри, как обычно, сообщил гостям о закрытии. Гвен убежала догонять автобус, а я мыла столы. Запах хлора щипал ноздри. След Джексона Крамера простыл.

Я ведь ещё и подписалась на его канал. Не стоило этого делать...

После уборки переоделась, распустила волосы и закинула рюкзак за плечо.

— Доброй ночи, Ларри! — крикнула я.

— Доброй, Минна. Когда уже выступишь на сцене? — он кивнул в сторону пустой площадки.

— Как только позовут в Бостонский симфонический, — усмехнулась я.

Это место было легендой. Его стены помнили величайших музыкантов мира, а акустика была настолько совершенной, что каждый аккорд звучал чисто и объёмно, наполняя зал живой энергией. Играть там — значит стать частью истории, оставить в ней свой след.

— Жаль. Я бы тебя послушал, — он сделал паузу, — будь осторожнее по дороге домой.

Я кивнула в ответ, покидая рабочее место.

Выйдя из кафе, я оцепенела, заметив силуэт парня у служебного хода. Было тихо, и только слабый свет от окна кафе едва касался его фигуры. Он стоял, опершись плечом о стену.

— Я тебя уже заждался, — раздался глубокий голос.

— Джексон? — спросила я, пытаясь разглядеть его.

— Значит, ты уже всё обо мне знаешь?

— Десять фактов о тебе, — фыркнула я.

— Я тоже хочу узнать о тебе кое-что.

— У меня нет на это времени, — я захлопнула дверь. — Уже слишком поздно, и мне пора домой.

Выйдя из тени, направилась в сторону своего дома, не оборачиваясь на Джета. Слышала его шаги за спиной. Не слишком быстро, не слишком близко. Достаточно, чтобы я понимала — это неслучайность.

— Ты собираешься преследовать меня? — бросила я через плечо.

— Пока не скажешь, что готова меня выслушать.

— Я слушала тебя весь вечер, хватит.

— Не так.

Я закатила глаза.

— Что ты от меня хочешь, Джет?

Он замедлил шаг, и я тоже.

— Одну минуту.

— У меня нет времени.

— Тогда просто иди.

Я уже собиралась сделать это. Оставить его позади, вычеркнуть этот момент, как ненужную строчку в партитуре. Но зазвучала гитара. Звук был мягким, осторожным.

Сделала ещё пару шагов… и остановилась.

Свет от фонаря мягко касался лица Джета, и когда его глаза встретились с моими, кожа на щеках будто вспыхнула. Наверняка я покраснела.

Он не пел сразу. Сначала просто играл. Я слышала дыхание города — далёкий гул машин, шелест ветра по крышам. Всё сливалось в одну тихую мелодию.

А потом — его голос.

Я никогда не знал, что любовь может быть настоящей…

Я вздрогнула.

Он пел иначе. Не так, как в кафе. Там он был безупречен — голос выверенный, движения отточенные. А здесь… здесь он был живой.

Пока не встретил тебя.

Не хотела слушать. Но слушала.

Его голос зацепился за что-то внутри, и я почти почувствовала, как медленно дрожат натянутые струны.

Я никогда не думал, что это может случиться так быстро.

Джет сбился.

— Чёрт, — пробормотал он.

Я отвернулась, чтобы он не заметил улыбки.

— Ты что, забыл слова?

— Возможно, — он провёл рукой по волосам. — Ты сбиваешь меня.

Мои брови сами собой поползли вверх от возмущения.

— О, так это моя вина?

Он усмехнулся.

— Да.

Я покачала головой.

— Спой заново.

Он поднял на меня взгляд. На мгновение в его глазах мелькнула растерянность, но он снова взял аккорд.

Что одиночество осталось в прошлом…

Теперь он пел увереннее. Я не понимала, как это возможно. Его голос звучал так, будто этот момент существовал вне времени. Будто он по-настоящему верил в каждое слово.

Возьми меня за руку, улетай со мной, чтобы весь мир увидел…

Я не двигалась, но не должна была замереть. Не должна была чувствовать, как тепло пробегает по коже. Мне стоило уйти, но я осталась. Может, просто устала. Может, хотела дослушать, и, возможно, это была ошибка.

Песня растворилась в свете фонарей. Летела по ветру.

Джет опустил гитару.

— Ну?

Я хотела сказать, что это было… красиво. Но почему-то вышло другое:

— Ты всегда таскаешь с собой гитару?

Он он сухо рассмеялся, застёгивая чехол.

— Только когда надеюсь кого-то впечатлить.

— Ну, с этим у тебя проблемы, — бросила я через плечо и пошла дальше.

Но сделав несколько шагов, всё же оглянулась.

Он заметил. И улыбнулся.

Внутри меня бушевали эмоции. Я не знала, что ещё сказать, потому просто ушла.

Ночь дышала прохладой. Воздух был свеж и прозрачен, как тонкое стекло, в котором отражались редкие фонари. Я шла по знакомой дороге домой. Лёгкий ветер тронул прядь волос, и я невольно сжалась — то ли от холода, то ли от чего-то другого, необъяснимого, затаившегося где-то глубоко внутри.

Джет догонял меня. Он не сдавался и плёлся с огромной сумкой и гитарой на спине.

— Подожди, и это всё? — растерянно спросил он.

Я прибавила шаг, стараясь разорвать дистанцию между нами, но внутри меня что-то протестовало против этого.

— А что ещё тебе нужно?

— Ну, — запнулся он, — скажи хотя бы, как тебя зовут.

Я не замедлила шаг, но сердце дрогнуло. Ответить сразу оказалось сложнее, чем я ожидала.

— Меня зовут Минна.

— Отлично! — воскликнул он. — Так ты больше не считаешь меня бездарностью, нет?

— Я не считала тебя бездарностью, — ответила я, стараясь скрыть улыбку. — Я говорила, что ты используешь чужую славу и каверы твои так себе.

Мы перешли улицу. Джет старался не отставать.

— А теперь ты так не думаешь?

— Даже не знаю.

Я опустила голову, наблюдая, как мои ботинки ступают в бледные отражения фонарей. Разговор, казалось бы, ничего не значил, но от него внутри разливалось странное, непрошенное тепло.

— Ну а ты, как связана с музыкой? Поёшь или играешь? — я поняла, что он пытался установить контакт.

— Играю.

— Дай угадаю... — парень задумался, — клавиши!

— Мимо.

— Неужели гитара? — его азарт передавался мне.

— Близко, но нет.

— Ага, бас! — победоносно воскликнул он, и я не смогла сдержать улыбку.

— Нет, но у меня тоже четыре струны, — сказала я, уверенная, что он не догадается.

— Дай-ка подумать, — Джет на мгновение притих, — ты не скрипачка, случайно? У неё ведь тоже четыре струны?

— Да, четыре, но ты снова ошибся.

— Так ты из таких людей? Из элиты?

Даже звучит страшно и не менее боязно предположить, какие стереотипы он успел сложить обо мне.

— Я точно понимаю, о чём ты, но забыл, как называется этот инструмент, который ставят на пол... контрабас, да? Верно?

Я остановилась.

Это случилось как-то само собой, и я тут же пожалела. Остановиться значило позволить этому моменту стать чем-то большим, чем случайный разговор. Я не хотела этого. Или, возможно, хотела, но боялась признаться даже самой себе. Каждой клеточкой своего тела я ощущала притяжение, которое было невидимо, но столь мощно, что невозможно было его игнорировать.

Сам же Джет выглядел как провинившийся мальчишка. Возможно, ему стыдно, что он знает лишь о скрипке и контрабасе, но это не страшно.

— Ты уже так близок к разгадке.

— Прости, но я сдаюсь, — смятение сменилось улыбкой. — Так ты скажешь?

— Виолончель!

Он коротко выдохнул.

— Как я мог забыть. Это же классика.

Я сильнее вцепилась в лямку рюкзака. Мне хотелось уйти и одновременно — остаться. Сказать что-то простое, несущественное, но язык не повиновался, а мысли путались, будто ветер растрепал их, как лёгкие осенние листья.

— Тебе идёт виолончель, — вдруг добавил Джет.

Он не видел меня за инструментом. Не слышал. Не мог знать, как я играю. Но почему-то эти слова прозвучали так, будто он знал обо мне гораздо больше, чем я думала.

Между нами повисло неловкое молчание. Мы некоторое время просто обменивались взглядами. Джет повесил сумку на другое плечо и, наконец, решился продолжить:

— Ты играешь только заученные произведения или свою музыку тоже? — спросил он с ноткой любопытства.

Я задумалась.

— В основном заученные. Но иногда я пишу что-то своё.

— Почему бы тебе не сыграть? Мне было бы интересно послушать.

— О нет, — отмахнулась я, улыбаясь, хотя внутри меня вспыхнуло желание поделиться своей музыкой. — Я не буду играть в кафе, где шум и суета.

— Почему? — парень прищурился, пытаясь понять меня.

— Знаешь, виолончелисты обитают в особом мире, — улыбнулась я. — Это что-то вроде тайного общества. Мы собираемся в более тихих местах.

— Тайное общество, говоришь? — он сдвинул брови, и я почувствовала, как между нами возникло лёгкое напряжение.

Развернулась и пошла прочь, оставляя Джексона Крамера позади.

— Минна! — вдруг крикнул он, и я обернулась. — Я найду тебя, и ты мне сыграешь! — Джет отступил, а затем развернулся и пошёл в другую сторону.

Моя спина покрылась мурашками.

Он собирался искать меня?

Всю дорогу мысли о нём снова не давали мне покоя, и я крепче закуталась в свой серый драповый жакет. Джет был интересным, своеобразным. Почти каждый его вопрос вгонял в краску, и это сбивало меня с толку.

До самого дома я думала о том, как легко ему удалось прорваться туда, куда я обычно никого не пускаю.

«Что происходит?» — мелькало в голове. Наверное, я слишком увлеклась его роликами. Шла и улыбалась своим мыслям.

Мне хотелось сыграть для него, в ответ, но в то же время я боялась опозориться. У меня были проблемы с техникой, и главное — Клауф всегда говорил, что моё исполнение пустое.

«Почему он так заинтересован в моей музыке?» — думала я. Просто любопытство или что-то большее? Я не знала, и эта неопределённость лишь подогревала моё волнение.

Когда я, наконец, пришла домой, не удержалась и перед сном включила пару любимых песен в исполнении Джета. Его голос звучал так, что внутри что-то тихо содрогалось. Я даже перестала обращать внимание на стиль его каверов.

Это чувство было новым и пугающим.

Когда я проснулась в субботу утром, привычно потянулась к телефону, но на этот раз вместо того, чтобы первым делом проверить свои соцсети, я незаметно для себя зашла на страницу Джексона Крамера. И тогда поняла, что он как-то тихо, но прочно вошёл в мою жизнь. Я даже не заметила, как это произошло — всё казалось таким естественным.

Мне нравилось, что, помимо работы, учёбы и вечной критики, в моей жизни появилось что-то ещё.

Кто-то.

Человек, при одной только мысли о котором, губы невольно расплывались в улыбке. Это было приятно и даже немного волнующе.

Выходной выдался тёплым. Мы с подругой бродили по городу, не спеша направляясь в сторону центра. Элизабет обожала такие прогулки — ей нравилось рассматривать витрины, примерять новые наряды и возвращаться домой с охапкой пакетов. Она всегда выглядела безупречно. Даже в простой водолазке и юбке Лиз умудрялась держаться так, словно только что сошла с обложки журнала.

Многие парни засматривались на неё, но Лиз это совершенно не интересовало. Даже если кто-то пытался ухаживать, всё быстро заканчивалось. Лиз жила музыкой. Она могла часами обсуждать партии, звучание, правильные техники вибрато и арпеджио. Она спорила о темпах, деталях интерпретации, вдохновенно рассказывала о солистах, которыми восхищалась. Если бы кто-то решился войти в её жизнь, ему пришлось бы смириться с тем, что на первом месте у неё всегда будет виолончель. Но таких парней не находилось.

У Элизабет была цель, и она двигалась к ней с упорством, от которого у многих давно бы сдали нервы. Она хотела стать профессионалом, играть в оркестре, записывать партии для голливудских фильмов. Это была престижная, хорошо оплачиваемая работа. Мои родители желали, чтобы я тоже выбрала такой путь. Они хотели, чтобы после консерватории я могла достойно зарабатывать, а не балансировать на грани неизвестности.

В глубине души мне хотелось другого. Я мечтала быть солисткой, пусть даже не слишком известной. Чтобы меня слышали, чтобы я могла играть свою музыку, не сливаясь с десятками других инструментов. Понимала, что выбиться в солисты сложнее, чем просто найти место в хорошем оркестре. Пока у меня не было достаточного мастерства, но… Разве можно было отказаться от мечты только потому, что путь к ней слишком тернист?

Мы проходили мимо яркой витрины, где на манекене красовалось элегантное бежевое пальто с широким поясом. Лиз задержалась на секунду, рассматривая его, а затем перевела взгляд на меня, словно что-то прикидывая. В следующий момент она, усмехнувшись, сказала:

— Только не говори, что тебе нравится носить этот жакет второй год подряд.

— А что с ним не так?

— Он… слишком простой. Тебе сто́ит попробовать что-то интереснее. Например, как у меня.

Лиз откинула на спину идеально уложенные волосы и кивнула на свой приталенный плащ. Она всегда подбирала одежду так, чтобы выглядеть дорого, даже когда мы просто выходили на прогулку.

— Мне в нём удобно, — я пожала плечами.

— Ну конечно. Ты же у нас — творческая.

Я не успела ответить. Лиз быстро сменила тему.

— Ты помнишь, как Клауф хвалил Софи на прошлом занятии?

— Да, она хорошо сыграла, — я вспомнила, как та уверенно провела быстрые пассажи, почти не сбиваясь.

— Конечно, если не обращать внимания на её вибрато, — Лиз хмыкнула. — Оно у неё дрожит, как у испуганной мыши. Клауф, видно, пытается её подбодрить. Но на экзамене, думаю, все и так поймут, кто действительно выделяется в классе.

Я ничего не ответила. Лиз всегда играла блестяще, это был факт. Но мне вдруг подумалось: что бы случилось, если бы кто-то её обошёл?

— Всё равно это не соревнование, — осторожно заметила я.

Лиз резко остановилась и повернулась ко мне.

— Минна, ну о чём ты? Всё в этой жизни — соревнование. Просто не все понимают это вовремя.

Она улыбнулась, но в её глазах мелькнуло что-то, чего я не могла толком разобрать.

Мы продолжили идти. Я смотрела на её уверенную походку, на то, как прохожие оборачивались ей вслед. Почему-то мне вдруг стало её немного жаль.

После длительных скитаний мы с Элизабет приняли решение зайти в маленькое кафе, чтобы немного отдохнуть и согреться. Устроившись на мягких диванах, мы сидели друг напротив друга, а мелодичный джаз окутывал нас лёгким, ненавязчивым звучанием.

— Тебе не надоело зависать в своей забегаловке? — спросила она, нежно потягивая горячий шоколад.

— За эту работу я получаю деньги.

— Верно, но ты могла бы посвятить своё время репетициям, как я!

— Легко говорить, у тебя отличные отношения с семьёй.

Элизабет могла рассчитывать на поддержку своих родителей, которые щедро покрывали расходы на обучение и аренду квартиры. Моё положение было иным: хотя родители также оплачивали образование, их постоянные упрёки были неотъемлемой частью этой помощи. Обучение обходилось нам в крупную сумму, но, по мнению отца, мои достижения в музыке не оправдывали таких затрат. Поэтому я приняла решение работать, чтобы меньше зависеть от них.

Мы обе стремились к мечтам, но её путь был отмечен привилегиями, а мой — упорным трудом и жертвами.

— Тебе нужно поработать над техникой, — сказала Лиз, её голос звучал сухо, а на лице читалось явное недовольство. — Вот на что нужно тратить время, а не слоняться с подносом в руках. Особенно по пятницам — ты возвращаешься домой, как выжатый лимон!

— На самом деле, не всё так плохо, — мягко возразила я, чувствуя, как в груди теплеет от одной только мысли. — По пятницам за это доплачивают. — Я слегка замялась, подбирая слова. — И у нас теперь выступает местная знаменитость. Блогер!

— Очередной гитарист для девчонок?! — Лиз махнула рукой, откинувшись на спинку дивана с видом человека, который уже всё понял.

— Что-то вроде. У него… необычный голос. Сразу цепляет. И зал держит до самого конца. Публика в восторге. И роликов с ним уже море — кажется, он выкладывается на полную.

Элизабет скривилась:

— Смотри, только в фан-клуб не запишись. Фрики сейчас в моде.

Мне стало неприятно от этого слова. Он точно не фрик.

Каверы его мне, правда, не заходили. Они были странными, как будто чужой костюм на чужих плечах, но я не переставала их слушать. А после вчерашней песни всё изменилось. Простая, без выкрутасов. В ней была правда.

Не стала рассказывать об этом Лиз. Я привыкла жить в мире минорных тональностей, а Джет превращал их в мажор. И это так странно.

— И вообще, — продолжила подруга, — с каких пор тебя стали интересовать всякие блогеры? Тебе что, больше неважны экзамены? Если провалишь их, родители снесут тебе крышу.

Лиз всегда была прямолинейной и без прикрас. Её слова попали в точку. Чёрт, я действительно не думала о важном, а мысли о каких-то видеоблогерах не должны занимать в моей голове столько места. Я пожала плечами, стараясь скрыть замешательство. Да, она была права. Сейчас действительно не время отвлекаться. Но, честно говоря, это было так сложно.

Перед сном я погружалась в песни Джета и читала комментарии под видео, уютно устроившись в постели. Его простота в общении поражала: он отвечал многим, не позволяя славе испортить себя. В комментариях писали похвалу, советы и задавали вопросы, окутывая его творчество искренним интересом.

Особенно многих девушек волновал вопрос о его второй половинке. Отрицательные ответы заставляли улыбнуться. Каждой он отправлял одно скопированное сообщение: «У меня есть только кот». Видимо, излишний интерес к личной жизни нервировал Джета.

Я заглянула в раздел сообщества, но, увы, он не анонсировал концерт на ближайшую пятницу. С тоской я думала о том, как прекрасно было бы вновь услышать его голос в нашем кафе. Мечтала о той атмосфере, о возможном разговоре, который мог бы снова завязаться.

Не удержалась и пролистала комментарии под его свежим видео. Кавер на старую, немного трогательную песню. Он играл не идеально, местами даже слишком просто, но в целом неплохо. Я прослушала с начала, потом зашла в его профиль. Пролистала ещё несколько роликов. Было видно, как он рос.

Вернулась к свежей записи. Написала коротко:

«Пересмотрела твои последние каверы. Возможно, ты не совсем безнадёжен».

Скривилась от собственной формулировки. Слишком уж снисходительно. Ну да ладно. Нажала «отправить» и отложила телефон на край подушки. Хотелось просто провалиться в сон. Глаза уже слипались, я почти отключилась, когда экран вспыхнул.

Высветилось уведомление о новом ответе. Открыла.

«Ради такой оценки от тебя, Минна, готов играть сутками».

Я едва удержалась от того, чтобы не вскрикнуть.

Он узнал меня. Как?

Чёрт.

Сердце бухнуло где-то в горле. Щёки вспыхнули моментально, будто кто-то зажёг спичку внутри. Мне захотелось спрятаться под одеяло с головой, удалить комментарий, сменить имя, город, личность. Но в то же время не могла сдержать улыбку. Повернулась набок, прижала телефон к груди. Всё. Спать.

И только уже почти проваливаясь в сон, я подумала: а ведь он ответил… красиво.

С утренними лучами понедельника мы снова окунулись в рутину трудовых будней. Сидя на репетиции, я крепко прижимала виолончель к плечу. Класс был просторным и светлым, с высокими потолками. Стены были окрашены в нежный и успокаивающий светло-зелёный цвет. На одной стороне зала располагались большие окна, через которые в помещение проникал солнечный свет, наполняя пространство теплом.

Мы с Лиз сидели в центре зала, чуть ближе к передней части, где находилась сцена. Я расположилась с правой стороны, а Лиз — с левой, так что мы могли легко обмениваться взглядами и поддерживать друг друга во время игры.

В углу стояло фортепиано, которое использовалось для аккомпанирования, а вдоль стен располагались стеллажи с нотами и музыкальными книгами. Я всегда находила этот зал вдохновляющим: он был наполнен духом творчества, и в то же время подчёркивал давление, которое я чувствовала во время игры, особенно когда рядом были такие таланты, как Элизабет.

Пока Лиз настраивала свой инструмент, Клауф сдержанно наблюдал за нами, готовясь критиковать любую нашу оплошность.

— Итак, студенты, — начал он, его голос звучал властно, — сегодня мы будем оттачивать технику игры, особенно в пассажах. Помните, что каждая нота должна звучать чётко и выразительно. Начнём с гаммы.

Мы начали играть, и я старалась следовать его указаниям, сосредоточившись на легато и динамике. Клауф внимательно слушал, иногда останавливая нас, чтобы сделать замечания.

— Минна, вы слишком зажаты в верхнем регистре. Попробуйте расслабить плечи и дать звуку больше свободы, — сказал он, и я кивнула, стараясь исправить ошибку.

Лиз сыграла свою партию, и её мелодия звучала как гладкий поток. Профессор одобрительно кивнул.

— Отлично, Элизабет! Постарайтесь добавить немного больше эмоций в эту часть.

Дверь резко распахнулась, и в класс вошёл руководитель главного оркестра консерватории, мистер Стюарт. Его строгий взгляд сразу заставил нас всех напрячься.

— Извините за беспокойство, — сказал он, — но мне нужна виолончель для осеннего благотворительного концерта. Вы можете сыграть что-нибудь, чтобы я мог оценить ваш уровень? — он смотрел прямо на нас.

Во рту пересохло, и я кивнула, готовясь сыграть.

— Вы, — он обратился ко мне, — начните с «Адажио» Альбинони, — сказал мистер Стюарт, и я, немного нервничая, начала играть. Ноты звучали в унисон с моим волнением, но я старалась сосредоточиться.

Вдруг он резко прервал меня.

— Стоп! — поднял руку. — Теперь ваша очередь, — он обратился к Лиз.

Я почувствовала, как в груди что-то сжалось, пока подруга готовилась. Она вздохнула и начала играть ту же мелодию, но с такой лёгкостью и страстью, что у меня перехватило дыхание. Мистер Стюарт внимательно слушал.

После нескольких фраз Элизабет закончила, и в классе воцарилась тишина.

— Вы, — сказал мистер Стюарт, обращаясь к Лиз, — прекрасно справились. Я хотел бы пригласить вас в оркестр. Пожалуйста, приходите в наш репетиционный класс в пятницу.

Элизабет сияла от счастья, и я не могла не улыбнуться вместе с ней. Моя подруга, наконец, получила то, о чём мечтала!

Когда мистер Стюарт ушёл, Клауф повернулся к нам с серьёзным выражением лица.

— Поздравляю, Элизабет! Это большая честь. Но не забывайте, что вам ещё есть над чем работать. Конкуренция велика, не стоит расслабляться.

Лиз, всё ещё светясь от радости, кивнула, а я почувствовала, как внутри меня бурлили смешанные эмоции — гордость за подругу и лёгкое разочарование за себя. Я знала, что это только подстегнёт меня работать ещё усерднее.

Мы стояли в холле, когда Элизабет с сияющим лицом делилась новостью по телефону. Голос у неё дрожал от восторга, и, по тому, как она ловила воздух между словами, я уже знала — меня ждёт сложный разговор. Наши матери слишком близки, и то, что Лиз попала в оркестр, вскоре обернётся вопросами в мой адрес. Вопросами, на которые я не готова отвечать.

Чувство радости за неё, начало гаснуть под гнётом знакомого предчувствия. Я снова оказалась на обочине.

Чтобы отвлечься, перевела взгляд на доску объявлений. Глаза скользили по распечаткам, пока не зацепились за имя: Кристиан Харт. Мастер-класс. Виолончель. Уже через несколько дней. Он выпускник нашей консерватории, звезда среди солистов, человек, о котором говорили с восхищением. Его игра — не просто техника, это способ говорить без слов. Я должна попасть туда.

Достала из рюкзака ежедневник, чтобы внести мастер-класс в расписание. Увы, он в пятницу вечером, мне придётся отпроситься с работы и, возможно, пропустить встречу с Джетом. Сердце отозвалось слабым стуком, как будто колебалось вместе со мной. Я почувствовала внутреннюю дилемму. Конечно, мастер-класс важнее всего, но было досадно.

— О боже! — Лиз внезапно оказалась рядом. Щёки пылали, глаза сияли. — Какой шанс! А других он даже слушать не стал. Боже!

— Ты всех затмишь, Лиз, — сказала я с улыбкой, наблюдая, как она едва удерживается на месте.

— Мама в слезах, — добавила она с дрожащим смешком. — Мы так долго к этому шли, Минна.

— Посмотри, — я кивнула на листовку. — Что думаешь?

Она скользнула взглядом по бумаге, прикусила губу.

— О, Кристиан Харт? Конечно, тебе стоит пойти. Это может изменить многое.

— Жалко, что в пятницу. Мы могли бы сходить вместе.

— А мне-то зачем? — рассмеялась она, откидывая волосы назад. — У меня теперь репетиции, планы... другая жизнь.

Я кивнула, будто её слова не оставили следа.

— Расскажу, как всё пройдёт. Если вдруг стану лучше тебя — не обижайся, — поддела я её плечом.

— Так и быть, — подмигнула Лиз.

Я захлопнула ежедневник и почувствовала, как он вдруг стал тяжелее.

— Мне пора. Моё время начинается.

— Ага, — сказала она рассеянно, всё ещё витая где-то высоко, где её музыка уже звучит для других.

Мне было неведомо, каково это — чувствовать себя избранной. Но я искренне радовалась за неё. Лиз заслужила это. По-настоящему.

Я открыла дверь маленькой студии и ощутила знакомый запах старого дерева и полироли для инструмента. Пространство было небольшим, но именно здесь я могла уединиться и сосредоточиться на своей музыке. Стены серого цвета. Один угол занимала высокая полка с нотными тетрадями, оставленными предыдущими студентами. Пол покрыт потёртым ковром, который, несмотря на свои недостатки, поглощал звуки и создавал уютную атмосферу. Свет из единственного окна, выходящего на внутренний двор, пробивался сквозь жалюзи, создавая полосы. В этом свете я могла видеть пыль, танцующую в воздухе.

Осторожно, как будто извлекала из кейса собственное сердце, я достала виолончель. Её деревянная поверхность, гладкая и холодная, прижалась к моему плечу. Я закрыла глаза, и передо мной всплыл Клауф: «Минна, расслабь плечи. Не забывай про легато. Каждая нота должна быть наполнена эмоциями». Я вдохнула, и ноты начали литься, заполняя комнату, унося меня прочь от всего, что давило, жгло и не давало дышать.

Я пыталась следовать указаниям профессора, и с каждой нотой музыка становилась всё чище, всё глубже. Я выкапывала что-то из самой себя, что-то древнее, забытое.

Звонок телефона прозвучал слишком резко. Я вздрогнула, и напряжение, которое только что начало отпускать, вернулось, обрушившись на меня всей своей тяжестью. На экране — мама.

Я знала, что этот разговор будет очередной битвой, в которой я снова проиграю.

— Минна, ты где? Как репетиция?

— Всё нормально, я занимаюсь.

— Нормально? — тон стал почти металлическим. — Лиззи взяли в оркестр. Тебя — нет. Почему? Силия мне уже все уши прожужжала!

Я сжала пальцы на корпусе виолончели. Внутри уже поднималась волна усталости, как будто я снова была маленькой девочкой, которая никогда не могла сделать всё правильно.

— Я стараюсь. Просто ещё не готова.

— Как это понимать? Ты в той же консерватории! У тебя те же преподаватели, что и у Лиззи. Почему?

— Мам, я действительно стараюсь.

— Отец злится, он считает, что ты не прилагаешь усилий!

— Я стараюсь изо всех сил! — вырвалось у меня.

— Доченька, ты должна понимать, что мы просто хотим для тебя лучшего, — её тон смягчился, но это было хуже, чем крик. Это было как медленное и неотвратимое удушение. — Пожалуйста, приезжай к нам, как только появится время. Мы поговорим. Тебе нужно сосредоточиться на музыке и подумать о том, что ты можешь сделать, чтобы повысить свои шансы.

— Хорошо, я постараюсь приехать, — еле слышно я выдохнула в трубку.

Связь прервалась. Осталась густая тишина, с привкусом вины.

Я сидела, держа виолончель как опору. Всё, что ещё недавно лилось из меня, исчезло.

Закрыла глаза и подумала: «Может быть, это скоро закончится. Может быть, когда мне исполнится двадцать. Или двадцать один. Может быть, тогда я смогу дышать свободно». Но даже эта мысль казалась мне иллюзией.

Снова взяла смычок, но пальцы тряслись, и ноты, которые я извлекала, звучали фальшиво, как будто сама музыка страдала вместе со мной. Слёзы подступили к глазам, и я больше не пыталась сдерживаться. Плечи вздрагивали от рыданий. Смычок выпал из руки. Я прижалась лбом к корпусу виолончели и дала себе сломаться.

Когда всхлипы стихли, я поднялась и вышла из студии. В коридоре было пусто. Вечер, в консерватории оставались единицы студентов.

Зашла в туалет, включила холодную воду и наклонилась над раковиной. Лицо в зеркале казалось чужим: потёкшая тушь, красные глаза, опухшие губы. Я стёрла следы слёз, пригладила волосы и выдохнула. Пора возвращаться.

Но когда я вышла в холл, обомлела.

Джексон.

Он стоял в центре, озираясь, будто кого-то искал. Сердце сорвалось вниз. Я метнулась обратно, спрятавшись за поворотом, и торопливо вытерла лицо. Ещё раз поправила волосы. Попыталась дышать ровно. В голове вспыхнула «Симфония №7» Бетховена. Лёгкое напряжение в начале... и гулкая эмоциональность, нарастающая с каждой нотой.

Сделала шаг вперёд. Он заметил меня, и его лицо расплылось в тёплой улыбке. Но едва взгляд скользнул к моим глазам, выражение сменилось.

Я опустила голову.

— Что ты здесь делаешь? — спросила я.

— Искал тайное общество виолончелистов, — усмехнулся он и поднял бровь. — Кажется, нашёл его.

Я молча прошла вперёд, а он последовал за мной.

В репетиционной студии Джексон сразу начал осматриваться, как будто оказался в другом мире. Перебрал ноты на столе, заглянул в раскрытый футляр. Я стояла в стороне, прижимая к себе виолончель, не зная, что сказать. Всё внутри было ещё сырым, на грани.

— Почему ты плакала? — он обернулся ко мне с серьёзным выражением лица.

Не в силах выдержать его взгляда, я отвернулась, чувствуя, как внутри меня снова поднималась волна.

— Я не хотела, чтобы это кто-то видел, — шепнула, сдерживаясь изо всех сил.

Слова застряли в горле, и я не могла объяснить, что происходит.

Джекс подошёл ближе. Его взгляд задержался на виолончели.

— Можно потрогать её?

После моего одобрения он осторожно взял инструмент в руки. Провёл смычком по струнам, пробовал воспроизвести несколько нот.

— Ого, это сложно, — удивился он. — Как вы это делаете?

Я не могла сдержать улыбку, глядя на его попытки, и настроение начало подниматься.

— Да, это требует практики. Но ты выглядишь, как будто у тебя всё получается.

— Ну, может, я просто не тот, кто должен играть на виолончели, — Джекс вернул мне инструмент. — Я больше по гитаре.

— Гитара — это тоже здорово.

Он слегка склонил голову набок, и я заметила, как уголки его губ едва приподнялись, намекая на таинственную улыбку. Этот вид завораживал меня, призна́юсь, и мои глаза непроизвольно остановились на его губах. Они, скорее всего, нежные и мягкие... Боже, как же мне пришла в голову эта мысль в такой момент?

— Но почему ты плакала? — не унимался он.

— Родители вечно сравнивают меня с подругой, — призналась я, отводя взгляд. — Они считают, что я должна быть такой же успешной, как она. Из-за этого у меня опускаются руки.

Джексон внимательно слушал, и я заметила, как его выражение лица стало серьёзным.

— Это нечестно. Ты не должна оценивать себя по чужим успехам.

Его слова немного успокоили.

— Сыграй для меня, — Джексон сел на стул рядом с моими вещами и сложил руки на груди. — Пришла твоя очередь, — улыбнулся он. — Я играл для тебя, и теперь ты должна показать мне свою музыку.

Я колебалась. Стыд был ещё рядом, но голос Джексона будто вытолкнул меня из кокона. Я кивнула, и, сев за инструмент, начала играть. Сначала я чувствовала себя неловко, но смущение постепенно стало отступать. Джекс внимательно слушал, наверное, ему и вправду было интересно.

Когда последний аккорд затих, он улыбнулся.

— Никогда не думал, что виолончель может звучать так живо, — сказал он, наблюдая за моими движениями. — Ты прекрасно играешь, Минна!

— Спасибо.

— Знаешь, — он встал со стула и сунул руки в карманы, — мне бы хотелось угостить тебя кофе. Как насчёт того, чтобы немного прогуляться по городу?

Я слегка прикусила губу и всё же кивнула.

— Звучит здорово!

Мы вместе собрали мои вещи, и он помог мне отнести виолончель в хранилище. Джексон явно не ожидал, что инструмент такой увесистый.

— Эта виолончель довольно тяжёлая для такой хрупкой девушки, не находишь? — Он шутливо подмигнул, когда мы зашли в хранилище.

Я рассмеялась.

— Да, но я привыкла. Она — мой лучший друг, хотя и тяжеловата.

— Ну, я готов быть твоим помощником, если это потребуется, — уголки его губ дрогнули в улыбке.

Волна смущения накрыла, и я старалась это скрыть, но Джекс заметил и улыбнулся ещё шире, словно искал способ смутить меня сильнее.

На улице смеркалось. Воздух наполнялся сыростью пожелтевших листьев и холодом. Город был окутан лёгкой дымкой, и я шла рядом с Джексом, держась за стаканчик с горячим карамельным кофе.

В интернете он был хорош собой, но вживую… Из тех, кто выделяется в толпе, даже если не старается. Высокий, настолько, что мне приходилось поднимать голову, чтобы встретиться с его взглядом. Рваные джинсы и чёрная кожаная куртка казались частью ауры, как будто он носил с собой кусочек свободы.

— С тобой даже кофе — больше, чем кофе, — вдруг сказал Джекс, глядя на меня сбоку.

Я улыбнулась, чувствуя, как щёки загораются, словно на них упали тёплые лучи. Я не могла проигнорировать то, как оживала рядом с ним. Он был ключом, который открывал во мне что-то новое.

— Я тоже не ожидала, что день обернётся чем-то таким...

— На самом деле, я рад, что мы встретились. Я имею в виду не сегодня, а вообще.

Моё солнечное сплетение будто стянуло обручем от его признания.

— Меня задело то, что ты плакала. Даже захотелось что-то сделать, чтобы помочь.

Я замялась.

— Просто не сдержалась.

Джекс кивнул.

— Понимаю, — он сделал паузу. — Так я могу помочь?

— Только если ты волшебник. Ведь мне нужно оживить музыку.

— Оживить музыку, всего-то?! — Джексон усмехнулся, отбросив голову назад. — Тогда я готов тебе помочь, и это будет стоить всего… — он сделал паузу, прищурившись, будто высчитывал сумму в уме, — всего лишь бесплатно!

Я фыркнула и закатила глаза.

— Кстати, — я посмотрела на него искоса, — почему ты поёшь только каверы, если можешь писать свои песни? Или у тебя контракт с дьяволом, по которому оригинальный контент запрещён?

Он рассмеялся, но взгляд сразу стал куда внимательнее.

— Просто сейчас мне нравится перепевать то, что уже написано. Ну и, — он пожал плечами, — людям проще заходят знакомые мелодии.

Джексон ответил легко. Настолько гладко, что я сразу поняла, это не весь ответ.

— Ну, главное — заниматься тем, от чего внутри щёлкает, — продолжил он. — Если тебе это приносит кайф, значит, ты на правильном пути.

Я кивнула в ответ.

— Ты кайфуешь от виолончели?

— Да.

— Здорово, когда ты находишь удовольствие в том, что делаешь.

— Да, но это был выбор моих родителей. А в детстве я была уверена, что должна заниматься чем-то другим.

— Например? — он наклонился ближе.

— Возможно, это был бы театр. Я всегда любила смотреть спектакли.

— О, театр! — воскликнул он, и его глаза загорелись. — Ты могла бы быть отличной актрисой. У тебя есть харизма.

— Ха! Давай не будем преувеличивать, — засмеялась я, чувствуя, как неловкость снова подкрадывается. — Я скорее в тени, чем на сцене…

— Но ты уже на сцене, — перебил он. — Каждый раз, когда ты играешь, ты открываешься миру.

Эти слова отозвались во мне, заставляя задуматься. В его голосе звучала такая уверенность, словно он знал это на собственном опыте.

Мы прошли мимо старого дерева, и Джексон, не глядя, сорвал с ветки засохший лист. Покрутил в пальцах.

— Я думал, тебе просто нравится играть. Ради кайфа. Но когда слышал тебя в студии... — он замолчал, лист хрустнул под его пальцами, — я и представить не мог, что за этой музыкой кто-то, кто всё время чувствует себя… недостаточно.

Я промолчала. Он всё ещё смотрел на лист в руке.

— От твоей игры у меня мурашки.

— Правда? — мой голос едва вырвался.

Он кивнул, легко подбросил лист вверх, и тот закружился, медленно падая прямо под ноги.

— А как твои родители относятся к тому, что ты делаешь? — спросила я и сразу пожалела: фраза прозвучала слишком неуклюже.

— Их нет. Я сирота, — ответил он, делая глоток кофе так спокойно, как будто это слово не должно было изменить весь вечер.

Я остановилась. Этот ответ ударил без предупреждения в ту точку, которую обычно стараешься не трогать.

— Прости. Я не знала…

Он кивнул, глядя вдаль, словно его мысли были где-то далеко.

— Вырос в приюте. Пел с десяти. Тогда одна из воспитательниц заметила, что у меня есть слух.

И пока он говорил, внутри меня всплывали воспоминания: капризы, обиды, усталость от родительского внимания. А у него — ничего.

— Как ты вообще с этим справился? — спросила я.

— Я пишу песни, чтобы выразить то, что чувствую. Но пока ещё никому не показывал их. Кроме тебя.

— Ты очень талантлив, — выдохнула я, не фильтруя.

Джексон улыбнулся.

— Спасибо. Но пока — курьер, донаты, подработка. Жизнь не даёт расслабиться.

— А ты не сдаёшься. Это чертовски сильно.

Мы приостановились. На секунду он опустил взгляд, а потом медленно, неуверенно, коснулся моей руки. Я почувствовала тепло его ладони и лёгкую дрожь, как будто он боялся, что я отдёрну руку. Но я не отдёрнула. Наоборот — сжала его пальцы в ответ.

Всё внутри отозвалось. Тишина между нами стала плотной, наполненной чем-то зыбким, едва оформленным.

— Не знаю, что это было, но когда ты играла — я не хотел, чтобы это заканчивалось. И не только из-за музыки, — сказал он, почти не шевеля губами.

Я посмотрела на наши переплетённые пальцы. Лёгкость внутри не пугала. Она придавала смелости. Я не знала, что именно между нами, но разрушать это молчание не хотелось.

— Мне никто никогда не говорил ничего подобного, — выдохнула я.

Джексон отпустил мою руку, но я запомнила это прикосновение. Оно осталось на коже, как послевкусие от сладкого.

Мы продолжили наш путь. Каждый шаг к моему дому становился всё более напряжённым.

Джексон оказался солнечным человеком, излучающим доброту и свет. В его присутствии время текло как в старой сказке. Мои щёки, не привыкшие к радости, горели от частого смеха и ярких улыбок. Казалось, он совершенно не умел унывать, а его оптимизм был заразен.

Когда дом оказался перед нами, я вдруг поняла, что не готова его отпускать.

— Спасибо за кофе. И за всё, — сказала я не глядя.

— Надеюсь, это не в последний раз.

— Я тоже.

Он шагнул ближе. Склонился надо мной, и я ощутила, как горячее дыхание коснулось кожи. Лёгкий аромат духов — сочетание свежих цитрусовых и тёплых древесных акцентов — казался таким приятным.

Джексон взглянул мне прямо в глаза.

— Ты веришь в судьбу? — спросил он, едва слышно.

Я открыла рот, чтобы ответить, но… Скрип двери разрезал воздух, прерывая это волшебство. На пороге стояла Лиз.

Мы оба отпрянули, как будто нас застали за чем-то тайным.

— Что здесь происходит? — её голос был настороженным.

— Лиз… — я попыталась объяснить, но слова предали меня.

В тот миг я понимала, что всё, чего так хотела, это провести с ним ещё немного времени, но теперь мы были на краю пропасти. Улыбка Джексона увяла, а глаза метали вопросы.

— Я просто провожал Минну, — его голос прозвучал неуверенно, как будто он сам не до конца понимал, что именно между нами произошло.

Лиз бросила на меня строгий взгляд, а затем перевела его на Джекса. Я знала: это не предвещало ничего хорошего. В груди разгоралось беспокойство.

«Если Элизабет расскажет родителям...» — тревожные мысли пробегали в голове, словно дурные предзнаменования, шепча о возможных бедах. Этот секрет мог обернуться для меня настоящим проклятием.

Дверь с грохотом ударилась о стену. Элизабет даже не притормозила в коридоре — сразу направилась в мою комнату, словно это была её территория.

— Это тот фрик, о котором ты мне рассказывала?

— Его зовут Джекс. И он не фрик, он… нормальный.

— Нормальный? Минна, вы стояли так, будто сейчас поцелуетесь. Почему ты мне не сказала, что вы уже вместе? — брови Элизабет сдвинулись, она цепко всматривалась в меня, ища ответ, который я не могла дать.

— Мы не вместе. Он просто… проводил меня.

— Просто? — она шагнула ближе. — Минна, экзамены совсем скоро. У тебя нет права на «просто». Именно поэтому ты всегда отстаёшь, — Лиз, словно страж, начала приближаться ко мне, сложив руки на груди. — Вот почему ты всегда на втором месте. Ты витаешь в облаках, а я вожусь с тобой как с маленьким ребёнком. Тебя ведь могут отчислить… Кажется, тебе совершенно нет дела до музыки!

Каждое слово било точно в цель. Я стояла посреди комнаты, не в силах пошевелиться, как будто она поставила на паузу весь мой мир.

— Ты даже не хочешь играть, — продолжила она тише, но куда жёстче. — Признай это. Ты просто боишься разочаровать всех и потому цепляешься за сцену, пытаясь доказать, что ты хоть в чём-то хороша.

Я не ответила. Губы онемели. Даже злость не могла пробиться сквозь внутреннюю глухоту, в которой эхом отдавались её слова.

— А такие, как он… они не стоят твоей карьеры.

— А если я хочу и то и другое? Музыку и… чувства?

— Тогда ты ничего не добьёшься!

Потом, будто вдруг осознав, как далеко зашла, Лиз ласково положила руки мне на плечи, но стало только хуже. Этот жест не грел, он сжимал, как кандалы.

— Я не скажу родителям. Но ты знаешь, что будет, если они узнают. У них на тебя планы. И у тебя… должны быть свои. Будь умнее, ладно?

Когда Лиз вышла, комната вдруг показалась мне пугающе тихой. Слова оседали внутри, как мелкие занозы, которые не сразу замечаешь, но потом они дают о себе знать – случайным уколом при движении.

«Ты всегда на втором месте.»

Разве я не витаю в облаках, рискуя упустить свой шанс? Разве я не должна сосредоточиться на музыке, вместо того чтобы отвлекаться на мимолётные встречи? Если провалю экзамены, то разочарую всех – родителей, преподавателей, саму Лиз… и, наверное, себя.

Почему мне так тяжело от её слов?

Где-то глубоко внутри шевельнулась привычная вина. Она всегда приходит следом за нашими разговорами.

Разве Лиз не права? Разве не желает мне только лучшего? И всё же, даже зная это, я чувствовала себя… меньше. Как будто меня аккуратно сложили и убрали на полку, словно я должна быть компактнее, удобнее, правильнее.

Я закрыла глаза и глубоко вздохнула. В груди сдавило, но я не дала себе задержаться на этом чувстве. Нужно двигаться дальше, ведь Лиз уже наверняка обо всём забыла.

Может, она просто устала?

После нашего разговора Элизабет закрылась в своей комнате и не выходила оттуда весь вечер. Я уже готовилась ко сну, когда в мессенджер мне пришло сообщение.

Лиз:

Я, наверное, была слишком резкой. Просто волнуюсь о тебе. Ты же знаешь, что я хочу для тебя только лучшего. Не злись, ладно?

Я уставилась в экран. Эти строчки как пластырь на рану, которую она же только что вскрыла. Хотелось пойти к ней, поговорить. Но я осталась лежать.

Лиз всегда была такой. Резкая, давящая, но потом извинялась, и мне становилось стыдно за свою обиду.

Я:

Всё нормально. Спасибо, что переживаешь.

Экран погас, но ощущение тяжести не ушло.

На следующий день всё происходило, как будто я двигалась сквозь плотную воду. Даже свет казался тусклым. Я делала все привычные вещи: выполняла домашнее задание, собирала сумку, перекладывала ноты, но в голове, назойливым мотивом, продолжал звучать разговор с подругой.

«Вот почему ты всегда на втором месте.»

Я застегнула куртку, бросила взгляд в окно. Сумерки оседали на улицы, стирая границы между зданиями, машинами, людьми. Всё казалось размытым, словно мир тоже не мог определиться, кем быть. Он устал притворяться сильным и уверенным. Я узнала себя в этом полутоне. Ни света, ни тьмы — только неопределённость, и, как и я, он молчал.

Лиз ведь права. Конечно, права!

Я не такая, как она. Элизабет – сосредоточенная, собранная, сильная. Я всегда ощущала себя немного рассеянной рядом с ней. И всё же… Но почему тогда, когда Джексон смотрел на меня, я чувствовала, что могу всё?

Коснулась губ пальцами, вспоминая, как он стоял совсем рядом. Как смотрел на меня. В тот момент мне казалось, что если я просто закрою глаза и шагну навстречу, всё станет проще. Легче.

Но я не шагнула.

Теперь, оглядываясь назад, я понимала – это к лучшему. Если бы я его поцеловала, это стало бы реальным. Стало бы чем-то, от чего нельзя отвернуться. А мне ведь надо сосредоточиться!

Я села на кровать и сжала край пледа. В голове снова раздался строгий голос матери: «Ты не можешь позволить себе ошибку.»

Что бы сказали родители, если бы узнали?

Они и так недовольны, что я не оправдываю их ожиданий так быстро, как им хотелось бы. Ещё одна причина для разочарования – и они начнут смотреть на меня с этим знакомым выражением, в котором читается усталость и раздражение.

«Ты тратишь время на интрижки, как малолетняя бунтарка.» – я почти слышала, как могла бы сказать это мать.

Сжала руки в замок, вглядываясь в своё отражение в окне.

А ведь я не бунтарка. Никогда не была. Я просто… встретила его. Просто чувствую к нему что-то. Но чувства – это ещё не оправдание.

Я вздохнула, поднялась и, решительно схватив рюкзак, вышла из комнаты. Нужно прогуляться и проветрить голову. Я отвлекусь. Подышу свежим воздухом, позвоню Гвен, и мы поболтаем. Всё будет как обычно. А потом эта странная, глухая тоска внутри меня, возможно, отступит.

Но не отступила и преследовала меня изо дня в день. Я не знала, что делать. Как правильно поступить.

В среду, сразу после занятий, я мчалась на работу почти бегом. Серое небо висело низко, дождь моросил, оседая на коже холодными каплями. Влага стекала по щекам, волосы сбились в пряди и прилипли ко лбу. Жакет промок в плечах, и я съёжилась, пытаясь сохранить последние остатки тепла в себе.

Как только пересекла порог кофейни, в лицо ударило тепло и приятный запах. И тут же — Гвен.

— Боже, Минна! — она ахнула, застыв с полотенцем в руках. — Ты похожа на утопленницу. С тебя же течёт!

Она подскочила ко мне, размахивая клочком бумаги, как флагом победы. Её глаза сияли так ярко, что мне даже стало больно смотреть.

— Что это? — я стягивала жакет, чувствуя, как мокрая подкладка противно липнет к рукам. Пальцы закоченели и плохо слушались.

— Плевать на дождь, слушай! Ты не представляешь, кто только что был здесь! — Гвен буквально подпрыгивала на месте. — Тот самый парень. Гитарист!

Я замерла с одним рукавом в руке.

— Джет?

— Да! — победно выдохнула она и насильно вложила записку в мою ладонь. — Он спрашивал про тебя. Выглядел… ну, очень заинтересованным. И оставил это.

Я развернула бумагу. Влажные пятна тут же проступили на краях листа. Почерк был размашистым, словно он торопился.

Дорогая Минна!

Я, наконец, дописал свою песню. Она важна для меня, и я не могу дождаться пятницы, когда смогу впервые спеть её на сцене. Это будет особенный момент, и я надеюсь, что ты будешь там, чтобы поддержать меня.

Твой Джекс.

Слова пронзили меня насквозь.

Гвен захлопала в ладоши, заглядывая мне в лицо с нетерпением ребёнка.

— Твой Джекс! — она хихикнула.

— Пятница… — я сжала записку так, что бумага хрустнула. — У меня мастер-класс!

Гвен сразу погасла.

— О, чёрт…

Я начала лихорадочно прикидывать... Что, если мистер Харт отпустит нас пораньше? Что, если отпрошусь?

— Может, ты ещё успеешь на пару песен, — неуверенно предположила Гвен.

Я снова взглянула на записку. Бумага немного дрожала в руках. В груди начинало ныть. Мне хотелось быть там. Но… я могла не успеть.

Рабочая смена тянулась бесконечно. Я принимала заказы, разливала кофе, вытирала стойку, слушала обрывки разговоров посетителей. Вроде бы ничего особенного, но внутри было странное онемение.

Гвен несколько раз пыталась меня разговорить, но я лишь слабо улыбалась и кивала, делая вид, что всё в порядке. Наверное, она понимала, что это ложь, но не настаивала.

Я снова думала о Лиз.

О том, как безапелляционно она расставляет приоритеты, будто моё мнение не часть уравнения. Как уверенно она решает, что имеет вес, а что — временное, бесполезное.

И я верила ей. Всегда верила. Но почему тогда мне так… нехорошо? Почему внутри пусто, как будто я оставила часть себя где-то далеко?

Я опёрлась на стойку, устало склонившись вперёд. Отражение в полированной стали кофемашины смотрело на меня бледными глазами. Медленно достав из кармана записку, снова прочла несколько строк.

«я надеюсь, что ты будешь там...»

Я перечитала ещё раз. Как долго я ждала, чтобы кто-то сказал мне такое?

Не надо быть. Не ты должна. Не иначе разочаруешь.

Он просто… надеется. Просто желание видеть меня рядом. Это… изменило всё. В груди, где до этого сжималась тоска, вдруг стало тихо. Её вытеснило другое, яркое и живое чувство. Я хотела быть там. Хотела слышать его голос, видеть, как он играет, как его пальцы скользят по грифу гитары, как он закрывает глаза, полностью уходя в музыку.

Я не знала, как поступлю, что скажу Лиз, как объясню родителям. Но это было потом.

А сейчас... Сейчас имело значение только одно:

Я должна успеть.