Пролог. 

Тоскана, начало 16 века.

​

Солнце!

​Солнце было столь ярким в тот день!

​Зеленые холмы Тосканы подставляли ему бока, чтобы румянить крупные ягоды винограда, и оно щедро поливало их лучами — так же щедро, как местная кухарка обливала картофельную фокаччу оливковым маслом.

​Именно оно стекало с губ донны Висконти — смачно причмокивая, мать семейства уплетала лепешки с таким удовольствием, что платье, уличный столик, тонкие пальцы и даже грива черных кудрей — все было в оливковом масле.

​Хоть синьора не питала любви к тяжелой пище, теперь же, будучи в ожидании четвертого ребенка, ей казалось, что она сможет поглотить фокаччу размером с озеро Санта Луче, где семья Висконти и решила провести тот жаркий день.

​— Будет мальчик. — Шепнул синьор Висконти, завороженно вытирая пальцы жены. — Неуемный аппетит в такую удушливую жару — такое было только когда ты носила Лоренцо, любовь моя.

— Господь слышит твою волю, Марко, но… Как же жарко… Будет девочка. Я чувствую это. — Синьора запрокинула голову с тяжелым вдохом, и кудри скользнули по спинке стула упругими змейками. — Оно и к лучшему. В моем сердце не осталось места для еще одного сына — не могу представить, что сумею полюбить его также сильно, как Лоренцо и Антонио.

​— Я буду счастлив любому исходу, но… дело Висконти процветает, виноградники плодоносят, Господь благоволит нам, ибо даже французы стали закупать наши вина, что уж говорить о Венеции и Риме. Нам нужно много наследников. — Он припал к ее пальцам с жадным поцелуем, из-за чего и на его усах заблестело оливковое масло.

​— Вот и рожай их сам. — Усмехнулась синьора Висконти. — Не хочу быть как бабушка. Или прабабушка. Или прапрабабушка, или… В общем, не хочу продолжать фамильное дело и переживать с десяток беременностей, хватит с меня и четвертой.

​Она брезгливо прогладила округлившийся живот. Всякий раз будучи на сносях, синьора клятвенно обещалась, что этот ребенок — последний, и всякий раз забывала свою клятву в тот же миг, как новорожденное дитя касалось ее груди.

​— Неужели отринешься от величайшего дара? Во всей Европе едва ли сыщется род более плодовитый, чем твой, любовь моя!

​— А что толку?

​— Как что? Милость Божья! Лоза без винограда — лишь хрупкая ветвь, но чем больше она плодоносит, тем крепче становится. Я знаю, о чем говорю, раз уж господь не дал мне братьев и сестер. И, помимо Божьей милости, большая семья — это большое влияние.

​— Какое влияние? — Устало протянула синьора, не открывая глаз. Духота вкупе с плотным обедом так утомили ее, что даже на споры с мужем не осталось сил. — Когда родных сестер и братьев нет, а двоюродных и троюродных больше двух десятков, даже их имен не упомнишь, не то, что положения и дел. Разве же ты видел, чтобы я держала связь с кем-либо из своей многочисленной родни? С Джулианой, разве что, упокой господь ее душу, и с этим варваром Алонзо, который, должно быть, уж и сам давно почил… Нет, у моих детей все будет иначе. Два прекрасных брата — Лоренцо и Антонио, и две сестры — Клариче, и… — Она задумчиво прогладила живот.

​— Позволь назвать в твою честь, если будет дочь. Маддалена. — Имя жены он выдохнул с трепетом.

​— Ну уж нет! Мы закончили обсуждение после рождения Клариче. Маддалена в роду должна быть одна — единственная и неповторимая, мать Лоренцо великого, что принесет роду Висконти процветание и распространит его влияние далеко за море.

​— Амбиции — путь к звездам. Главное, чтобы они не шли наперекор разуму. — Улыбчивый тон Джованни Висконти — отца Марко и свекра Маддалены, смягчил мудрые слова.

​Водрузив на стол графин рубинового вина, что он принес из погребов, дедушка сел подле детей.

​— Лоренцо… Славный мальчик. — Сказал Джованни, разливая прохладный напиток. — Но у него нет моего носа, Маддалена. Нет нюха.

​— Вы только и знаете, что твердить о своем носе! — Вспыхнула невестка. — Мальчику всего семь, но он сообразителен и активен не по годам, ласковый, добрый, воспитанный! Лучший наследник из всех, какого можно желать! Откроется в нем знаменитый нюх Джованни Висконти, только позже! Всему нужно время!

​Джованни не ответил, но позволил себе несогласно хмыкнуть в седые усы.

​Годы были милосердны к дедушке Висконти — к почтенному возрасту он сохранил завидное здоровье, чтобы видеть, как растут внуки и процветает винодельня. Все в его жизни сложилось благополучно, и всем он на старости лет был доволен, кроме одного.

​Его сыну не передался нюх.

​Нюх рода Висконти, о котором слагали легенды по всему Риму, которому удивлялся даже отец святой церкви, не передался Марко. Марко не мог определять сторону склона, на котором вырос виноград, по одному лишь запаху. Марко не умел считать необходимые для брожения месяцы по аромату виноградной кожицы, растертой меж пальцев. Марко не мог с закрытыми глазами определить, в какой бочке выдерживалось вино. Да, Марко был безупречным счетоводом и образцовым семьянином, но… Для винодельни этого недостаточно. Джованни знал это. Быть может, поэтому здоровье его было столь крепким в пожилых годах — дедушка Висконти отказывался отходить от дел, не видя достойной замены.

​Зато он ясно видел, что и старшего внука — Лоренцо, любимца Маддалены, обошел семейный дар.

​— Что ж, с именем решим позже. — Сказала невестка, отвлекая дедушку от размышлений. — Главное, чтобы девочка получилась такой же симпатичной и кроткой, как и ее сестра.

​В тот же миг, как Клариче окрестили кроткой, ее пронзительный визг сотряс весь берег озера Санта Луче.

​— А-а-а-а! Не успел дотронуться, Антонио, не успел! Лоренцо! Лоре-е-енцо!

​Позади дома, там, где цвели пышные сады и всегда пахло лимонными деревьями, разворачивалась совершенно иная картина.

​Единым ворохом сбегали с холма трое резвых детей в самом неблагопристойном виде.

​Старший, белокурый Лоренцо, с ног до головы был запачкан темным соком — он знал виноградники лучше всех, а потому легко прятался там от брата и сестры. Светлое платье Клариче пестрило зелеными и бурыми пятнами — девочка скрывалась за кустами, припадая к земле, черные волосы растрепались и теперь хаотичным облаком оттеняли белоснежную кожу. Рубаха же младшего, Антонио, и вовсе была порвана по шву рукава — так отчаянно он тянулся сквозь колючие веточки, чтобы запятнать сестру!

​Со всех троих ручьями стекал пот, а дыхание вырывалось из груди сбитым, ибо бегать по жаре, да при таком солнце — занятие не из легких.

​— Он не коснулся меня! Он должен водить! — Пожаловалась Клариче старшему брату. — Скажи ему, Лоренцо!

​— Дотронулся, еще как! Да я тебя из кустов вытянул!

​— Хватит кричать, не то родители услышат. — Шикнул Лоренцо. На правах старшего он часто судил детские распри, и старался быть не по возрасту справедливым. — Коли вы по-разному говорите, а я вас не видел, водить будет тот, кто еще этого не делал. Согласна, Клариче?

​Девочка недовольно поджала губки. Прятаться ей нравилось гораздо больше, чем искать, но, раз ее любимое место в кустах обнаружили…

​— Хорошо, так и быть. Но чур в виноград не лезть, Лоренцо, меня папа ругает, если туда хожу!

​Хоть Клариче и полагала, что отец делает это исключительно из вредности, на самом же деле малышка могла так легко затеряться в лабиринтах ароматных лоз, что искать бы ее пришлось всем домом.

​— Договорились. — Подмигнул брат, и Клариче отвернулась, закрыв глаза ладошками.

​— Один, два, три…

​Топот маленьких ножек разбежался врозь.

​Лучи ласково поблескивали в белокурых макушках, наблюдая за детскими играми. Они тянулись сквозь тенистые заросли лимонных деревьев и сочную зелень садов, где решил укрыться Антонио, и проследовали за Лоренцо, чья фигурка успела добежать до берега Санта Луче. Малыш завертел головой в поисках укрытия — деревьев, выступов или валунов, но берег был гладок и чист, единственная липа — тонка, а сестра уже заканчивала отсчет.

​Где бы спрятаться? Чтобы и Клариче не нашла, да еще чтобы не сжариться без тени… Мальчик сморгнул пот, что стекал на ресницы.

Солнце.

​Солнце было столь ярким в тот день.

​Оно подсветило прохладные воды озера. Танцевало на его ряби задорными искорками, вспыхивая у ног старшего сына Висконти, когда тот разувался; тянуло лучи в лазурные глубины, манило его туда — в ослепительную прохладу; оно обещало освобождение от удушливой жары летнего дня.

Сестра никогда не найдет его здесь.

​— Десять! Я иду искать!

​Он ускорил шаг, погружаясь в прохладную воду. Она так заботливо остужала, так ласково обнимала тоненькие колени, ребра, плечи, шею… Набрав в грудь воздуха, он погрузил в воду и голову, что успело напечь жаркое солнце. Озеро поглотило его.

​— Лоренцо? Лоренцо, ты тут?!

​Даже над толщей воды голосок сестры прозвучал пугающе громко. Перестав чувствовать под ногами дно, он толкнулся вглубь — туда, где даже сквозь прозрачные воды Клариче его не увидит.

​И Клариче не видела.

​Не видела удаляющуюся фигурку брата, спрятанных за липой сандалий, а потому, не удостоив искрящуюся гладь и взглядом, она прошла дальше — в обход белокаменного дома.

​Маленькие туфельки приминали траву, стучали по брусчатой дорожке, неслись по гранитным ступеням, огибали родительский стол, бежали все дальше, и дальше, и дальше…

​Пока, сделав круг, не вернулись к садам. Отчаянье поднималось все выше к детской груди, и Клариче была готова расплакаться от беспомощности — прошло столько времени, а она так никого не нашла! Девочка вновь пробежалась мимо ухоженных клумб и ветвистых кустов, еще раз наполнилась свежим запахом лимонов, прокричала имена братьев, но не услышала ответа.

​Только всплеск воды. Резкий, раздирающий летний зной всплеск.

​— Ага! Я слышу! Слышу вас!

​Волнение тут же вспорхнуло с плеч и Клариче пустилась к озеру Санта Луче. Всплески еще несколько секунд бились в такт ее бегу, пока совсем не стихли.

​— Я все слышала! Я сейчас… сейчас найду! — Запыхавшись, кричала она. — Антонио! Лоренцо! Я слышала! Я…

​Туфельки замерли на тонкой полоске песчаного берега, отделяющем траву от ослепительной озерной глади.

​Она прищурилась и прикрыла глаза ладошкой, отгораживаясь от всевидящего солнца.

​Оно было столь ярким в тот день.

​Столь ярким, что всплывший над водой затылок светился в его лучах золотым нимбом.

​— Лоренцо! Лоренцо?..

​Брат не отвечал.

​Что-то неестественное, незнакомое сковало ее тело. Клариче вдруг стало так холодно, как если бы солнце и вовсе никогда не обращалось к холмам Тосканы, как если бы это она лежала в озерных водах лицом вниз. Но она ведь не лежала. Это был брат. Лоренцо — старший наследник и любимец ее матери. Он лежал, обездвиженный и промокший, а пара его сандаликов продолжала одиноко стоять подле тонкой липы.

​Оглушительный, страшный вопль пронзил берег озера Санта Луче в тот день.

​В день, когда столь ярко светило солнце.

Глава 1.

Семнадцать лет спустя.

Густой запах винных погребов был мне милее всего. Сладковатый, тяжелый и дурманящий, он убаюкивал, даровал ощущения спокойствия и мира. Здесь, под низким сводчатым потолком, в полумраке, рассеиваемым лишь редкими огоньками свечей, я была на своем месте.

На винодельне. Дома.

Если бы не испуганные взгляды двух десятков рабочих, было бы совсем славно — мужчины портили аромат погребов, примешивая к нему соленый запах пота и мешковины. На миг мне показалось, что даже их страх пахнет чем-то кислым, а потому решила покончить с проверкой скорее.

Я подняла свечу вровень с бокалом, чтобы оценить цвет вина.

Темно-рубиновый. Прозрачный. Глубокий. Как и должен быть. Запах… Насыщенный. Тяжелый. Как и должен быть. Вкус...

— Мне показалось, что брунелло горчит, мадонна.

Голос Паоло разрезал напряженную тишину. Из всех рабочих только виноградарю хватало смелости глядеть на меня прямо, оно и неудивительно - для остальных я была хозяйкой, негласной «принцессой Тосканы», а для Паоло все еще оставалась малышкой, которую дедушка когда-то привел на винодельню за ручку.

— С ягодами не было проблем — санджовезе собрали в срок с солнечной стороны холма, до отжима вкус был отменный. — Отчитался виноградарь.

Я не сомневалась в правдивости его слов. Не только из-за долгих лет службы, но и потому что он знал: мой нос невозможно провести.

Головы рабочих поднялись в нервном нетерпении, когда я сделала небольшой глоток. Напиток в ту же секунду благодарно распахнул свой букет, и я поддалась навстречу.

Ну здравствуй, милый брунелло!

Он закружил меня в яркой вишне — свежей, как весенний дождь, и кислой, как первые ягоды, собранные до поры созревания. Взрывался крошечными искорками радости и предвкушения мягкого послевкусия. Я прокатила вино на языке, вкушая его небом - мне раскрылись цветы, слива… Сладкая, возможно, чуть более, чем необходимо, но это допустимо для озорника брунелло. Я прогладила языком по нёбу, а затем чуть постучала по нему, впитывая глубину напитка.

С крепостью все в порядке, с консистенцией — тоже. Но вкус…

Стоило проглотить вино, и раскатать послевкусие во рту, как открылось нечто инородное. Нечто странно-соленое, холодное, и…

Железное?..

Взгляд вспыхнул над ободком бокала озлобленной молнией. Мужчины замерли, но испуганный вздох все равно прокатился по рядам беспокойной рябью — десятки рослых мужиков трепетали пред вердиктом хозяйки.

Бокал опустился на стол с резким стуком. Безмолвно я взглянула на Паоло, и он понял без слов - протянул листок, исписанный косым почерком.

Список драгоценных вин, которых коснулось несчастье, был невелик. Для всех использовались разные сорта винограда, ягоды собирались с разных холмов и в разное время. Но было и нечто общее.

Все вина закатали после осени.

Хруст сминающегося листа заставил одного из рабочих вздрогнуть. Я сжала челюсти, прежде чем заговорить сквозь зубы.

— Бондаря. Живо.

Еще до того, как ко мне приволокли низкорослого мужчину, я почуяла запах его пота.

— Мадонна Висконти! — Бондарь поклонился в пояс, подставляя бликам свечей лысеющую макушку. — Чем могу служить?

— Осенняя закатка. Что изменил?

— Не п-понимаю, хозяйка. Бочки собирали, как и всегда — с дубовых досок, обожженных да…

— Обручи. Из чего?

— Из меди, мадонна...

— Заклепки?

— Заклепки стальные, но так всегда ведь б…

— Как долго сушил доски?

— День и ночь, дождливая неделя стояла тогда, если помните…

Ярость пронзила грудь лезвием заточенного клинка. В два шага оказавшись перед мужчиной, одной рукой я вздернула его подбородок, а второй залепила хлесткую пощечину. Громкую. Звенящую.

Ладонь вспыхнула болью. Хлопок эхом разлетелся по погребу, заставляя ряды рабочих пугливо ахнуть.

— Болван! Лишние часы сушки съедают толщину доски, из-за этого стальной вкус заклепок просочился в вино. Паоло! Рассчитать и увести. Найти нового бондаря.

— Как прикажете, мадонна.

Мужчина кому-то кивнул, и нерадивого виновника уволокли с глаз долой.

Остальным не потребовалось приказа – и взгляда было достаточно, чтобы мужики разбежались, оставив меня наедине с виноградарем.

— Что прикажете делать с вином, мадонна? — Спросил он, потирая седую бороду.

В Рим оно больше не годится. Выливать — в убыток. Как бы поступил дедушка?..

Я опустила глаза на складки траурного платья, поверх которого белел передник. Вытерла об него ладонь, чтобы избавиться от запаха бондаря.

— Венеция. — Прошептала себе под нос, прежде чем поднять глаза. — Венеция. Вино перелить, оставить бродить, чтобы захмелело и крепчало до зимнего корабля — это перебьет вкус стали. Половину отправить венецианским легионам. Вторую половину послать папской армии, как рождественский подарок защитникам святой веры. Поставку в Рим задержать, но добавить десять бочек монтепульчано и по бочке всех семи видов из санджовезе.

Паоло поджал губы в ухмылке. Скрестил руки на груди, глядя на меня с теплом отеческой гордости.

— Дай принцессе Тосканы партию отбракованного вина, она и сделку не сорвет, и папской армии честь окажет. Вы истинная внучка своего деда, мадонна.

Спасибо, Паоло. Вино — единственное, что у этой самой «принцессы Тосканы» осталось.

Кивнув его словам, я безмолвно покинула погреб.

 

***

Мечтам о полуденном отдыхе не суждено было сбыться - не успела я ступить на лестницу особняка Висконти, как навстречу выбежала Контессина.

Маленькая, пышнотелая фигурка кормилицы растрепалась — седые волосы торчали в разные стороны, ворот платья загнулся назад, а морщинистые пальцы подрагивали. Она порывисто обняла меня, обдав запахом свежего хлеба и масла.

Не к добру.

— Клариче! Клариче, милая, что же ты так задержалась?! Они… — Она обернулась на вход в особняк, прервав боязливые бормотания. — Они здесь, Клариче.

Испуганный тон кормилицы не испугал, ибо она страсть как любила поддаваться излишним тревогам, а затем вдоволь терзаться от них. Но вот слова были действительно страшны: кто посмел прибыть к Висконти без приглашения, да еще и в момент ее отсутствия?!

Контессина молчала, лишь крепче сжимая мои плечи. Вынуждая говорить вслух.

— Кто «они»?

— Синьор Ринальди. — Сердце упало в желудок. — Синьор Бертолуччи, синьор Россо с сыновьями, синьор Сальвини и Бонатти, старший Пацци и Марчетти, и еще…

Чем больше фамилий перечисляла Контессина, тем холоднее мне становилось. Тело каменело под звуками ее голоса, обращаясь обездвиженной статуей.

Они все здесь. Все разом пришли за мной. Так скоро! Я знала, что это случится, но не думала, что так скоро! Траур по Антонио закончился всего год назад, я думала, у меня есть время!

— Я сказала, что ты раньше вечера с винодельни не воротишься, но они отвечали, что подождут! Что вопрос отлагательств не терпит! Неслыханная наглость! А что я могла им противопоставить, Клариче?! Да разве несчастная кормилица Контессина может хоть слово поперек сказать, если достопочтенные мужи Тосканы собрались, чтобы выдать тебя замуж?!

Замуж…

За что Господь забрал твою душу, Антонио? Почему меня сделал наследницей — а заодно и завидной тосканской добычей? Разве же не очевидно, что эта ноша мне не по плечу?!

Глаза закрылись. Рука сама взметнулась к груди и сжала прохладный крест.

— Ты всегда знала, что эта судьба не минует, милая. Единственная наследница, богатейшая невеста к северу от Рима… Прошу, давай выслушаем их? Лишь выслушаем, быть может, они предложат порядочного синьора, который тебе по сердцу придется? Умоляю, не гони их, Клариче, сделай, что должно. Ради семьи. Ради продолжения рода Висконти.

Сделать, что должно. Я всегда делаю то, что должно.

— Ради семьи. — Голос проскрипел хуже ссохшихся половиц. — Предложи синьорам вина с домашнего виноградника, покрепче. И прикажи страже быть начеку.

— Страже?!

— На всякий случай.

На случай если кто-то решит женить на себе принцессу Тосканы нечестным путем.

В начале траура письма мессиров были уважительны и полны соболезнований, но чем дольше я тянула с решением о замужестве, тем тон становился настойчивее, слова - резче. Я предполагала, что рано или поздно придется столкнуться с ними лицом к лицу, но надежда – сладкая отрава! – твердила, что время еще есть.

И даже теперь оно не вышло. Шанс есть. Если сделаю все правильно, если передам мессирам последние слова Антонио, выиграю еще. Брат знал лазейку, позаботился обо мне даже на смертном одре.

Я не подведу.

— Хорошо. Хорошо, Клариче, пойдем… И, прошу, милая, — Морщинистая ладонь прогладила мою щеку, — Не молчи. Они не узнают, что у тебя на сердце и уме, если будешь молчать.

Легко сказать.

Взяв Контессину под руку, я направились в дом. В дом, обратившийся для меня львиной пастью.

 

 

***

  

Я наказала служанкам заплести волосы потуже, платье выбрала самое закрытое из всех, что имелось — ворот его кончался у самых мочек. Тешилась мыслью, что ежели покажусь старше почтенных двадцати двух лет, страстное желание взять меня в жены поутихнет.

Глупости. Даже будь я дряхлой старухой, богатства Висконти с лихвой искупили бы этот недостаток. Вся надежда на твои слова, Антонио.

Поцеловав крест покойного брата, я перекрестилась, и двери парадного зала с громким гулом отворились. Я предстала перед именитыми мужами Тосканы с гордо поднятой головой, решительным блеском глаз – так, как учил меня дедушка.

С десяток мужчин и юношей подскочили со своих мест и спешно склонились в пояс. Запахи их кожи, волос, бархатных одеяний и хлопковых рубах были столь резки и неестественны в родных стенах, что почти перебили аромат вина.

И это разлило так же сильно, как их бесстыдное заявление ко мне домой.

— Достопочтенные мессиры. – Подобралась я, силясь скрыть горечь гнева сладостью обращения. - Большая честь принимать вас в имении Висконти, я благодарю за оказанную мне радость. Чем обязана вашему появлению?

— Синьорина Висконти. — Пожилой Ринальди, что был другом отцу, приблизился и поцеловал мне руку. От него пахло крепким вином, сыром и мускусом. — И для нас большая честь быть принятыми в вашем доме, благодарим за гостеприимство и вино. Поистине слава Висконти оправдана.

Чтобы поднять уголки губ в улыбке пришлось напрячь все мышцы лица — давно я не улыбалась.

— С вашего позволения, я буду говорить от лица семейств Тосканы, что прибыли сюда лишь из искреннего беспокойства о вашем будущем. — Мужчины за его спиной закивали. — Оставшись одна, без протекции отца и брата — упокой господь их души — вы лишились возможности распоряжаться винодельней, пока не выйдете замуж. И мы здесь из искреннего желания помочь вам, синьорина Висконти, выбрать наилучшего кандидата. Из самых достойных родов Тосканы.

Каков лицемер. Своего сына, полагаю, предложит первым?

— Позвольте помочь вам, Клариче. — Он приблизился и понизил голос так, чтобы другие не услышали. — Мы ждали год после окончания траура, но дальше так продолжаться не может. Подозрительные вести пришли из округа Пизы - о сыне Ломбарди, который собирается в наши края с отрядом наемников. А по деревням и вовсе молва бежит, что ежели синьорина затворничает, да по погребам пропадает и вино настаивает…

Его слова будто изнутри ошпарили – испуганный взгляд впился в лицо синьора Ринальди с немым криком:

Это безумие! Я не колдунья!

— Знаю, мадонна, это глупые слухи, но девушке вашего положения нельзя оставаться незамужней. Это опасно, Клариче, кто-то нечестный может покуситься на богатства Висконти, пока вы беззащитны. В память о дружбе с покойными Марко и Антонио… Мы подготовили список самых честных мужей — все из титулованных фамилий, обеспеченные, все — дети Тосканских лугов и их порядочных нравов. Пожалуйста, Клариче… Позвольте помочь вам.

Сердце заколотилось чаще, и я сжала в руке прохладный крест.

Не подведи, Антонио.

— Достопочтенные синьоры! — Сказала я как можно громче, обходя Ринальди и приближаясь к центру просторного зала. — Сердечно благодарю вас за беспокойство о моей судьбе и желание оказать помощь. Отрадно знать, что Тоскана не оставляет своих детей в час неопределенности и искреннего горя. Тоска по покойному брату, синьору Антонио Висконти, с которым каждый из вас был знаком, вынудила отложить вопрос замужества на неопределенный срок, но теперь, когда я вижу вашу заботу, готова решить его. Здесь и сейчас.

Изумленный шепот обошел зал. Мужские лица расправлялись в улыбках одно за другим, и каждый из них, я убеждена, лелеял надежду, что именно его письмо растопило каменное сердце донны Висконти и склонило к браку с его фамилией.

Я сглотнула горечь слов, что собиралась произнести.

— Я выйду замуж. Объединю свое честное имя и богатства Тосканских виноградников с человеком достойным. Но ваша помощь мне не требуется. — Улыбки потухли быстрее, чем зажглись. — После смерти брата забота о моем будущем должна лечь на плечи ближайшего родственника, не так ли?

— Так, мадонна, но у вас же нет никаких…

— Есть. Вам, должно быть, известно, что моя матушка — покойная Маддалена Висконти, была из плодовитого рода. Хоть родных братьев и сестер у нее не было, но двоюродных и троюродных — больше десятка, и с одним из них она держала связь, его имя дошло до моего брата, а затем и до меня. Последней волей покойного Антонио Висконти, которую он передал на смертном одре, было найти моего двоюродного дядю и поручить ему заботу о моем замужестве. Неужели примите на себя грех перечить последней воле покойного друга?!

Голос сорвался. Сердце нещадно лупило меня в ребра — так непривычно ему было много говорить!

— Дядя?.. — Ринальди встал передо мной, ошарашенный и потерянный. — И кто же он? Откуда будет и каковы его намерения?

— Мой дядя — синьор Алонзо Альтьери.

Мужчины подняли возмущенный шум — очевидно, они никогда не слышали его имени. Как и я, до последней беседы с братом.

— И он будет ожидать меня для решения вопроса замужества в ближайшем будущем.

— Позвольте, мадонна, будет ожидать вас... где?

— Во Флоренции. Я отправлюсь к дяде во Флоренцию.

—————

P.S. от автора: Добро пожаловать в новую историю, друзья! Внешность Клариче, ее музыкальная тема и даже первые видео—мемчики по истории уже в тг канале "Альда Дио" (aldadio_writer)! С нетерпением жду вас там для обсуждения первых глав!)

 

 

 

 — Клариче! Стой, да погоди же ты! Какой дядя? Какая Флоренция?!

Контессина едва поспевала за мной, а все же продолжала сыпать встревоженными восклицаниями.

— Объяснишь же теперь, что это было?! — Спросила она, как только массивные двери кабинета захлопнулись за спиной.

Пока она прижимала руку к груди в попытках успокоить дыхание, я опустилась за стол. Он обдал успокаивающим запахом старого дуба и бумаги – мои пальцы почти не дрожали, когда я обмакнула кончик пера в чернильницу.

«Многоуважаемый синьор Альтьери, дорогой дядя…»

— Клариче! — Вскрикнула кормилица. — Поговори же со мной! Откуда взялся этот дядя? Неужто ты соврала синьорам?!

— Врать — грешно.

— Милая… — Присмирев, Контессина села напротив. — Милая, бедная Клариче… Носишь в себе тревоги, носишь, слова лишнего не скажешь, а потом взрываешься подобными выходками… А как могло быть иначе? Вспоминая покойную Маддалену… — Я подняла на нее предупреждающий взгляд. — Ты знаешь, что я лишь добра хочу. Растила тебя, как собственное дитя, была рядом, и когда ты первого зубика лишилась, а затем и родителей, одного за другим… Скажи, разве не заслужила я прямого разговора после всего, что сделала? Молю, поговори же со мной!

Я отложила перо. Как бы сильно ни любила я кормилицу, говорить я не любила также сильно.

— Я не солгала. Антонио назвал имя и адрес дяди перед тем, как лихорадка забрала его. Алонзо Алтьери — двоюродный брат Маддалены, проживающий во Флоренции. Она нелестно о нем отзывалась, но этот дядя — единственный родственник, которого знал Антонио.

— Ты хочешь вверить судьбу в руки человека, которого никогда не видела, о ком твоя матушка отзывалась плохо вместо того, чтобы послушать синьоров Тосканы и сделать так, как велят они? Почему, Клариче?

Во-первых, это…

— Во-первых, это выиграет мне время. Требуется отправить письмо, затем нанести визит, затем он начнет поиски жениха. Процесс небыстрый. Во-вторых, синьоры Тосканы желают получить богатства винодельни в свои руки.

— Как и любой из тех, кого найдет этот непонятный Альтьери!

— Да, но все из списка Ринальди мечтали бы сами управлять винодельней. Взгляни. — Я передала кормилице лист с фамилиями, который синьоры умоляли рассмотреть. — Все, кого они предлагают, отстранят меня от дел, возьмут управление в свои руки. Сын Сальвини прямо говорил Антонио, как бы он распоряжался виноградниками, будь его винодельня столь же большой, как наша. А я хочу управлять винодельней сама. И буду.

— И как новоявленный дядя поможет в этом?

— Я объясню ему положение дел, взывая к родственным чувствам или к алчности. Подкуплю. Попрошу найти мне мужа флорентийца.

— Ф-флорентийца?! — Пискнула кормилица так испуганно, будто самого дьявола помянула.

— Да. И не простого флорентийца, но вхожего в синьорию - такой не сможет и не захочет покидать город. А значит, не будет принимать участия в управлении винодельней и проживать здесь постоянно. Зато сможет рассчитывать на доход и рождение наследников. Мне — защита, право управления и наследники, будущему мужу — свобода, деньги и наследники. Выгодная сделка.

— Сделка? — Взгляд Контессины смягчился, и расцветшая на устах улыбка выродилась в раскатистый смех. — Сделка! Клариче, милая, только ты могла сказать такое!

Что смешного? Разве же брак — не сделка?

— Синьорине положено мечтать о любви и браке с человеком, который сможет это чувство пробудить! Клариче, ты баснословно богата! Титулована! Образована! Ты можешь выбрать любого юношу, какого пожелаешь! Так почему не допускаешь даже мысли, что сможешь вступить в брак по любви?

Вопрос заставил стиснуть зубы.

Потому что невозможно любить убийцу. Невозможно желать. Это я запустила цепь событий, что оставили в живых одного лишь Антонио, разве же можно полюбить подобное чудовище?

Я не хороша для любви. Ничто во мне не хорошо. Кроме нюха. Ему и посвящу жизнь – ему и наследию рода Висконти.

— Потому что я должна думать о благе семьи.

— А кто подумает о твоем благе?

— Ты.

— Ох, Клариче… — Она покачала головой. — Я всегда лишь о нем и думаю. Но будет непросто заботиться о тебе отсюда.

— Не будет, если поедешь со мной.

— Я?! Во Флоренцию?! В оплот разврата и безбожия?!

— Хочешь отправить меня туда одну?

— Какая же ты… И послал же Господь испытаний на старости лет несчастной Контессине! Пусть теперь проследит, чтобы твой план сработал, Клариче. Я очень на это надеюсь.

И я надеюсь. Другого у меня нет.

 

***  

Я вскочила с постели с болезненным вскриком. Простыни липли к вспотевшей спине и спутанным волосам. Грудь содрогалась в рваном дыхании, когда я прижала к ней крест из гранатовых камней, пытаясь прийти в чувство.

Маддалена.

Снова снилась мне. Снова и снова нападала на меня, снова и снова вопила: «Замолчи! Замолкни! Чтобы ни звука я от тебя не слышала более!», снова и снова дедушка оттаскивал мое маленькое тельце, скрывая за собой от обезумевших черных глаз. Я видела эту сцену сотни раз, но всегда просыпалась в холодном поту, пережив ее заново.

Это лишь сон. Она давно в земле, а я более не маленькая девочка, неспособная за себя постоять. Лишь сон. Надобно исповедаться перед отъездом.

Сквозь резные окна в покои робко заглядывал рассвет, предрекая скорое пробуждение лугов Тосканы, но воздух еще пах ночью — его сладкая прохлада наполняла легкие, примешиваясь к аромату вина.

Моему собственному. Я поднесла ладони к носу и с упоением вдохнула.

Вино.

Я всегда пахну им. После сна ли, тяжелых дней на виноградниках, после душистых купаний, запах вина был на мне. Он пропитал меня изнутри, просочился под кожу, в волосы, стал неотъемлемой частью. Стал мной. Единственным предназначением. Страстью. Всей моей жизнью, ибо только в служении винодельне Висконти она и была заключена.

А иной мне не нужно.

Еще раз втянув родной аромат, я окончательно сбросила кошмар и начала этот день. Последний день в особняке Висконти.

Дорога до церкви выдалась спокойной. Контессина со служанками щебетали о грядущем отъезде, а я безмолвно слушала, стараясь отгородиться от тяжелых мыслей. Хоть поводов для переживаний и было достаточно, я предпочитала запирать их где-то глубоко внутри, предаваясь действительно важным размышлениям – о сроках замены бруса в рычажном прессе, которые назвал плотник.

Запах ладана объял меня раньше, чем нога переступила порог скромной церкви из белого камня.

— Мадонна Висконти! Здравствуй, дитя. — Пожилой священник встретил теплой улыбкой, и на душе расцвело. Поклонившись, я поцеловала его руку.

— Buongiorno, отец Александр. Могу я исповедаться?

— Конечно, конечно. Вот только не мало ли времени прошло с прошлого раза? Что-то случилось, Клариче? — Отец Александр знал меня с тех самых пор, когда был жив дедушка, а потому подобное обращение ничуть не смутило.

— Нет, мне лишь надобно покинуть дом, не хочу ехать с тяжелым сердцем.

— Покинуть дом? Но ты никогда не покидала винодельню Висконти... — Добрые глаза насторожились. — Пойдем, дитя.

Полы черной сутаны зашуршали по мрамору, и я направилась вслед за ним в исповедальню.

— Во имя Отца и Сына и Святого Духа. Аминь. — Прошептал он, задернув винную шторку.

— Аминь. Простите, святой отец, ибо я согрешила.

Крошечные пылинки танцевали в единственном лучике света, обогнувшем край бархатной ткани. Наблюдая за их причудливым хороводом, я начала исповедь, которую произносила здесь тысячи раз. Которую знала наизусть.

— Я стала причиной смерти моего брата Лоренцо, когда тот был еще ребенком. Я попросила его не прятаться в виноградниках, из-за чего он полез в озеро и утонул. Я стала причиной смерти моей нерожденной сестры, которую Маддалена не смогла доносить от постигшего ее горя. Я стала причиной ее безумия и скоропостижной кончины. — Ослепительная вспышка вины пронзила сердце, и я со всей силы надавила на грудь ладонью, заталкивая боль обратно. — Мой отец… Марко Висконти скончался двумя годами позже, не пережив разлуки с женой. Я стала причиной четырем смертям, святой отец, и молю о прощении за каждую из них.

— Если исповедуем грехи наши, то Он, будучи верен и праведен, простит нам грехи наши и очистит нас от всякой неправды. Твое раскаяние раз за разом продолжает окроплять эти стены, невзирая даже на то, что в глазах Господа на тебе нет вины. Дитя не желало плохого ни брату, ни родителям, а потому его деяние давно отпущено, Клариче. — Он произнес это чуть более серьезно, чем обычно. — Что еще тревожит тебя?

Я опустила руки. Опустила и взгляд на сцепленные ладони.

— Хочу просить благословения в дорогу, святой Отец. Завтра я отправляюсь к своему двоюродному дяде во Флоренцию.

— Разве же у тебя есть дядя? — Взбодрился тихий голос. — Ах да, припоминаю… Припоминаю твою матушку, чей род был благословлен плодовитостью. Зачем же тебе к нему ехать?

— Чтобы обсудить вопрос замужества.

— О! Какое богоугодное дело, Клариче! Благословляю тебя, Господь да будет впереди тебя, чтобы указать верный путь и охранить от перипетий его. Господь да направит стопы твои в мире, и поддержит тебя в мире, и приведет тебя к им задуманному да уготованному тебе. Аминь.

— Аминь. Благодарю, святой Отец. Во время моего отсутствия вино для причастия будет привозить Паоло – мой виноградарь, я оставлю распоряжение.

— И долго тебя не будет, дитя?

— Не знаю.

— Дядя не писал, сколько времени могут занять поиски мужа?

По правде сказать…

— Он вовсе не ответил на мое письмо. — Я сглотнула внезапно появившуюся во рту горечь. — Должно быть, занят приготовлениями к принятию гостьи.

— Отчего не хочешь дождаться ответа?

— Не могу, святой Отец. Прошло больше двух недель. Мужи Тосканы настаивают на скором браке, и я боюсь, что не сумею противостоять их натиску.

— Вот как… Знаешь ли ты что-то об этом дяде? Флоренция — пристанище как для истинных братьев и сестер в вере, так и для людей, что не познали Бога или вовсе отвернулись от Него.

— Не знаю ничего, кроме адреса и имени.

— Ох, дитя… Что ж, не суди по наружности, но суди судом праведным.

— И суди не по виду, а по справедливости. Помню, святой Отец.

— Пусть слова эти служат тебе путеводной звездой, Клариче. Благословляю тебя. И буду молиться за тебя. Во имя Отца и Сына и Святого Духа. Аминь.

— Аминь.

 

 

***

Прощаясь с домом, Контессина рыдала так, будто оставляет его навсегда, а уезжает по меньшей мере на другой край света, а не в соседний город. Ее всхлипы затруднили прощальные напутствия виноградарю и счетоводу, благо, для каждого я написала подробный список дел, которые надобно свершить во время моего отсутствия. Передала также адрес дяди, и, в последний раз вдохнув запах отчего дома, села в карету.

Дорога предстояла не далее дня пути, и этот день я пожелала провести в чтении и молитве. Карета мягко раскачивалась из стороны в сторону, впуская внутрь свежий запах тосканских лугов с каждым новым оборотом колеса, и я даже успела раскрыть молитвенник и выхватить несколько строк, когда Контессина зашептала с тревожным предвкушением:

— Ну! Как думаешь, каков он?

М? - Я оторвалась от книги лишь на миг, чтобы встретиться с ней взглядом.

— Алонзо Альтьери. Как думаешь, каков он?

Я пожала плечами.

— Что ж, он несносен, об этом уже сейчас судить можно! – Всплеснула руками кормилица. - Так и не ответил письмо! Уму непостижимо! Должно быть, старательно готовится к встрече, раз даже свободной минутки нет, чтобы черкнуть ответ. Сама «принцесса Тосканы» едет, уж должно подготовиться как следует! Но и мы славно подготовились... Сколько, говоришь, бочек вина везем?

— Четыре.

Я вернула глаза к пожелтевшим страницам. Нет толку гадать, каким окажется дядя - мне надобно выйти замуж за человека, что он предложит. И больше я его не увижу, стало быть, и переживать об этом не стоит.

Все ради семьи.

— Надо же… — Бубнила Контессина. — Чем, интересно, он Маддалене насолил, раз та о нем отзывалась плохо? Вероятно, точно так же на письма ее не отв… — Договорить не успела.

Карета замерла так резко, что я чуть не влетела лбом в противоположную ее стену, едва успев подставить руку. Сердце упало вместе со мной — упало, а затем взмыло куда-то к шее, где затрещало от испуга.

Signore misericordioso!

— Ах! — Вскрикнула Контессина. — Да что ж это!

— Простите, мадонна, простите! — Зазвенел голос кучера снаружи. — Приношу тысячу извинений! Но далее нельзя ехать!

Нельзя?! Что значит «нельзя»? Приказано ехать, значит, можно!

Отворив дверь, я немедля вышла из кареты, чтобы подставить мужчину под испепеляющие лучи гневного взгляда.

Как смеешь?!

— Мадонна! — Перепуганное лицо было бледнее недоспелых ягод треббьяно. — Там… Там… — Он схватился за поводья и принялся теребить их в руках. — Там кошка!

— Что за вздор? В своем ли ты уме? Забыл, кого везешь?

— Не забыл, не забыл, мадонна! Но кошка проклята — пойдите да поглядите! Не бейте и не гневайтесь, молю, сами взгляните! Ежели такая под колеса бросилась, точно ехать нельзя! Дурной знак, мадонна, очень дурно-о-ой!

Его завывания лились в спину, когда я, подняв тяжелые складки платья, приблизилась к крохотному клочку посреди дороги. Чернее летней ночи, но припудренное пылью, злополучное создание неподвижно припадало к земле, будто напрашиваясь на быструю кончину под тяжестью колес.

Пошла вон. А ну, прочь с дороги!

Ей хватило дерзости не повиноваться мысленному приказу. Вместо этого кошка подняла мордочку, и я приросла к месту, вмиг поняв, чего испугался кучер.

С одного пушистого тельца на меня глядели два совершенно разных глаза. Один — зеленый, как кислые яблоки, второй — коричневый, как жареные каштаны.

Разноглазая… Проклятая! У таких зверей по две души, сам дьявол наказал!

Встрепенувшись, животное вдруг начало наступать меня, и я отшатнулась, крестясь.

— Прочь! Уходи!

Но даже угроза властного тона была бессильна – проклятый комочек продолжал приближаться, пока не добрался до самых складок черного платья. Кошка вмиг слилась с ними, и, подняв на меня разные глаза, издала звук.

Жалобный. Умоляющий. Писк.

Показалось, что этот тоненький звук проткнул меня насквозь и вышел со спины. Я подняла взгляд на бескрайние луга Тосканы, ища в них спасения.

Посевы убрали. Нет мышей… Тебе нечего есть. Ты в опасности здесь. В родном доме.

Кошка вновь запищала, кружа у моих ног, тыкаясь в них мохнатым лобиком. Так жалобны были ее крики, так пронзительно глядели разные глаза, что все внутри меня перевернулось.

Здесь ты с голоду помрешь или под колесами окажешься. – Подумала я, чувствуя, как что-то подступает к глазам.

Но проклятое создание не слышало мыслей, продолжало жалобно кричать да ластиться головой о мои ноги. Сердце замерло. Шум его стих.

— Глупая! — Зло шикнула я, подхватывая черный комок.

От нее так разило молодой травой и землей, что пришлось нести кошку на вытянутых руках, дабы не пропахнуть и не запачкаться.

— Мадонна… Вы чего это… Мадонна? — Пропустив изумление кучера мимо ушей, я запустила кошку в карету и захлопнула за нами дверь.

— Едем! — Оклик вышел взволнованным, никак не приказным.

— Клариче, что ты…

— Это кошка. Едем! — Повторила, постучав кулаком по крыше.

Спустя несколько мгновений кучер все-таки соизволил тронуться, а я смогла откинуться на обитую бархатом стену и закрыть глаза. Еще с четверть часа встревоженное сердце возвращало привычный ритм — благостные минуты молчания, которые были прерваны кормилицей.

— Клариче, она… Она проклята. Как мы заявимся к синьору Альтьери с проклятой кошкой?

Я качнула головой, не открывая глаз.

Я не знаю! Ничего не знаю, я вовсе не хочу к нему заявляться! Не хочу покидать дом, не хочу выходить замуж! Не хочу, чтобы Антонио умирал и оставлял меня одну разбираться со всем этим!

— Клариче… Ты можешь поговорить со мной.

Ком поднялся к горлу.

«Замолчи! Замолкни! Чтобы ни звука я от тебя не слышала более!»

Нет. Если в моей власти спасти хоть кого-то в учет забранных жизней, пусть даже это будет проклятая разноглазая кошка, я ее спасу.

Уста остались сомкнутыми, я не произнесла ни звука. Лишь легонько всхлипнула, когда по разгоряченной щеке скатилась слеза.

Запахи выдали приближение Флоренции задолго до момента, как карета пересекла городские врата, а колеса задребезжали по мощёным улицам.

Ароматы кричали наперебой, врываясь друг в друга, а я пыталась дышать как можно глубже, чтобы разделить их и понять, что из себя представляет город.

Обожженный кирпич и глина — нагретые дневным солнцем, но остывающие в прохладе ночи. Люди. Много. Мужчины, пропахшие дорожной пылью и потом, надушенные женщины. Цветы и зелень, масла, хлеб, огонь, вина… и… Сколько же всего!

Голова отяжелела от обилия запахов, когда кучер, наконец, возвестил:

—  Прибыли, мадонна!

Контессина тут же засуетилась – принялась приглаживать мне то платье, то волосы, то молиться, то убеждать, что для молитв нет времени – синьор Альтьери и так, должно быть, заждался.

Я вскинула бровь, давая понять, что ее причитания излишни. Тогда она, наконец, замерла, зажав под мышкой нашу пушистую спутницу, которую успела утереть от пыли, и мы вышли из кареты.

Тело окунулось в ночную свежесть.

Легкий ветерок подхватил подол платья, поднимая его шелест высоко-высоко вверх — туда, где кончались окна огромного здания из серого камня.

Три этажа?!

Палаццо будто оглядывало меня сверху вниз, оценивало со своей придирчивой высоты, и я не могла различить, каков его вердикт. А потому, поежившись, отвела глаза – осмотрела рядок одинаковых окошек, пока те не сменились узкой мощеной улочкой, сплошь облепленной домами и горящими в них огнями; разодетых прохожих, что наперебой галдели и смеялись; лица посыльных мальчишек и напудренных дам; и камень, камень, камень!

Сколько людей! Шума! Камня! Никаких лугов! Никаких виноградников! Никакой тишины и спокойствия!

Через миг массивная дверь распахнулась, открывая нам низкого, но прямого старика. Седовласый, со столь пышными усами и бровями, что в их густых зарослях тонули и глаза, и губы, незнакомец воплощал оплот невозмутимого спокойствия. Запах почтенной старости, чернил и масла подсказал, что передо мной слуга.

Контессина от чего- то нервно рассмеялась, отвечая на его поклон со свойственной торопливостью.

—  Ах, buonasera! Ох! Сколько же огней! Что ж, мы прибыли к мессиру Альтьери — ох, что ж это я, мы — это достопочтенная синьорина Висконти. Да и вы и сами, должно быть, знаете, мессир Альтьери ожидает нас!

Незнакомец не сдвинулся с места, внимая сбивчивым речам с видом беспристрастной статуи. Затем медленно, со старческой неторопливостью перевел на меня взгляд, которого, впрочем, я не видела из-за бровей, и вздохнул так тяжело, будто мы обе уселись грузом на его покатые плечи.

—  Мадонна Висконти. —  Неспешно поклонился он. —  Стало быть, письмо с виноградным гербом было от вас. Мессир Альтьери счастлив принять вас, но был вынужден отлучиться по неотложным делам. Прошу, входите. Меня зовут Луиджи.

Старик отступил в сторону, и мне открылся внутренний двор такой красоты, что я передумала рассуждать, что за неотложные дела заняли дядю в ночи.

За каменными фасадами, выходящими в город, от взглядов многочисленных прохожих скрывался сад. Соседствуя с каменной кладкой, лимонные деревья раскидывали в стороны ароматные ветви, кусты роз пестрили бутонами под огнями факелов, и лозы зеленого плюща обвивали стены озорными змейками.

Залюбовавшись красотой, я отстала от остальных, и нырнула в водоворот ароматов, что царил здесь. Один из них оказался неожиданным – вздыбился белым гребешком на общей лазурной волне.

Пахнет деревом! Вернее… Деревянной стружкой?

—  Клариче! —  Отвлекла кормилица, исчезая в арках дома, и я поспешила за ней.

Внутреннее убранство палаццо поразило не меньше зеленого дворика. Особняк Висконти был очарователен деревенской простотой, этот же дом изумлял роскошью. Потолки белого камня пестрили фресками, поражающими своей реалистичностью, мебель красного дерева была полирована и венчалась золотыми ручками, а стены украшались массивными гобеленами и картинами в золотых рамах.

—  Мадонна желает отужинать? —  Спросил Луиджи.

От одной мысли о поздней трапезе меня затошнило, и я мотнула головой.

—  Желаю лишь беседовать с синьором Альтьери. Он не оповестил, когда вернется?

—  Боюсь, что нет. Вы устали с дороги, а мессир может задержаться. Извольте отдыхать, а с мессиром Альтьери поговорите утром.

Раздосадованная подобным решением, я все же согласилась коротким кивком.

Спустя пару часов суетливых распоряжений кормилицы, подготовки комнат, которые от чего-то не были готовы, я, наконец, опустилась на ложе. Контессина, сжимающая серебряный гребень в морщинистых пальцах, расчесывала мне волосы, и мягкие блики расползались по чужим стенам.

Все здесь пахло иначе. Все было не как дома. Все уже шло не по плану, и от этого неприятный холодок то и дело скатывался по спине.

Кошке новое место тоже пришлось не по нраву – удивительно, учитывая, что до этого она прозябала на пыльной тосканской дороге. Но, только заскочив в роскошные покои, проклятое создание юркнуло под кровать и еще ни разу не покинуло укрытия.

Как бы я хотела спрятаться там вместе с тобой.

—  Каков нахал! —  Бубнила Контессина. —  На письмо не ответил, в ночной час из дома ушел, комнаты не подготовил… Ну, хоть слуге наказал ждать.

Я даже не стала пожимать плечами, убаюканная шелестом гребня, скользящим сквозь пряди. Сил для злости на мессира Альтьери не осталось.

—  Завтра, должно быть, раскраснеется пуще твоего винограда… мадонна Висконти приехала, а он и пропустил, пока по делам бегал. Стыдиться по гроб жизни будет! Жаль только, что прямые такие…

М? — Я обернулась.

—  Волосы. Говорю, жаль только, что прямые такие, как озерная гладь, были бы кучерявые, как у матушки, не такой вид строгий был бы…

От упоминаний озера и Маддалены в одном предложении я едва заметно дрогнула.

Контессина это не со зла. Никогда ничего со зла мне не делает, даже сейчас — сама едва уставшую голову держит, а все равно, совсем как в детстве меня расчёсывает.

Я аккуратно забрала гребень и отложила на шелковые простыни.

—  Дальше я сама. Спасибо, Контессина.

—  Да за что ж, милая? Контессина лишь делает, что надобно. В этом городе должен быть хоть один человек, который знает, что за грозным ликом мадонны Висконти скрывается ранимое сердце. Доброй ночи, Клариче.

Погасив свечи, она оставила покои, а я провалилась в беспокойный и отрывистый сон.

 

***

 

—  Ах! —  Невольный крик вырвался из легких.

Я пробудилась так резко, словно на голову бочку ледяной воды перевернули. Сердце торопливо забилось под двумя когтистыми лапками, а перед лицом – в бесстыдной, непозволительной близости, сияли два разноцветных глаза. Так близко, что ничего кроме них и не видела.

Signore, abbi pietà, зачем же так пугать?!

Наглое животное стояло у меня на груди. Длинные усы поблескивали в первых солнечных лучах, розовый носик подрагивал, принюхиваясь, а глаза зловеще округлились.

Надо же, совсем беззвучно забралась! Я запрещаю прыгать в постель! Что тебе нужно?!

Она едва приоткрыла пасть, чтобы мякнуть, и два крошечных клыка устрашающе обнажились.

Ах, ты, должно быть, голодна. Я тоже. Что ж, тогда пора нам начинать этот день. Говорить с мессиром Альтьери, прийти к соглашению, и вернуть все на круги своя. Но для начала слезь! А ну, живо! Брысь!

На этот раз комочек исполнил приказ, и мы начали приготовления к завтраку и долгожданной встрече с дядей.

Которой, впрочем, не случилось.

—  Мессир Альтьери все еще отдыхает, мадонна. —  Невозмутимо отвечал Луиджи. —  Извольте дождаться обеда, я приглашу вас.

Его умиротворенное спокойствие гневило даже больше сказанных слов.

Неслыханная наглость! Это какая-то интрига, чтобы набить цену – заставить принцессу Тосканы ждать, чтобы была сговорчивее?!

Разумеется, вслух я ничего не сказала. Проглотив досаду, проглотила и завтрак, проследила, чтобы кошке досталось молока, и вернулась в покои. Там помолилась, написала Паоло, почитала, прослушала сетования Контессины на тему беспечности новоявленного дяди, и в тысячный раз повторила свои условия.

Жених. Он спросит, какой мне надобен жених. И тогда я отвечу, что…

Что мне требуется мужчина крепкого здоровья, чтобы никакой из недугов не испортил наследную кровь. Возрастом почтенным, таким, чтобы оставил меня вдовой достаточно скоро, но не настолько, чтобы вновь взволновать синьоров Тосканы. Чтобы был вхож в синьорию и непременно имел намерение проживать во Флоренции, а винодельней вовсе не интересовался. Титулован и из именитой семьи, с безупречной репутацией, это само собой разумеется…

Оплата. Дядя, конечно, захочет золота, и если глуп, то запросит процент от приданного. А если умен, может и на долю винодельни покуситься, чему, разумеется, ни бывать. Торговаться будем золотом. Что еще?..

Я задумалась, замерев напротив арочного окна, из которого лилось солнце.

Что бы посоветовал дедушка? Что бы сделал Антонио?

Громкий стук в дверь прервал размышления, заставив обернуться.

—  Мессир изволил проснуться, мадонна. —  Раздался приглушенный голос Луиджи.

Вот уж действительно, изволил. —  Мысленно фыркнула я. Приблизившись к небольшому зеркалу, прогладила складки платья, убрала за уши несколько выбившихся локонов. Расценив свой лик как достаточно решительный и грозный, я поцеловала братский крест и отправилась в обеденную залу. 

Томленый ягненок в гранатовом соусе, печеный картофель с розмарином и маслом, фрукты и вино — столько ароматов напитывали воздух просторного зала, что я с упоением отдавалась каждому из них. Особенным интересом в моих глазах блеснул кувшин, наполненный рубиновым напитком, а потому я поспешила оставить шеренгу ожидающих мессира и подхватила его со тола.

Многое о человеке может сказать вино, что он предпочитает. Каждый сорт обладает собственным характером и свойством, а потому не с каждым человеком сойдется. Прикрыв глаза, я принюхалась.

Сассикайя, каберне. Тоскана, но винодельня не наша. Дубовые бочки, года два выдержки Привкус будет деревянный, кедровый, тяжелый. Крепкое какое… И дорогое. Хм… Стало быть, и хозяин его тяжел и терпок. А еще богат и крепок здоровьем, раз подает подобное вино к обеду, который ему приходится завтраком.

—  Клариче! —  Шикнула Контессина, подоспевшая в залу. —  Кончай свои хитрости, идем сюда.

Кувшин опустился, оставляя воспоминания о винном аромате щекотать нос.

Я заняла место подле Контессины и принялась смиренно ожидать синьора Альтьери. Принцесса Тосканы. Принялась. Ожидать. Как какая-то простушка без роду и племени, ждала, когда же ее дядя соблаговолит снизойти для беседы.

Чем больше проходило времени, тем глубже я оскорблялась, тем громче сердце выстукивало угрожающий марш.

К нему присоединились шаги.

Тяжелые. Грузные шаги, раздающиеся из коридора, были гораздо медленнее пульса — они, приближались совсем неторопливо, почти прогуливаясь, сопровождаемые задорным свистом. Я сжала руки в кулаки, поддаваясь злости, опустила взгляд под ноги – туда и смотрела, ругая мессира Альтьери всеми известными словами, пока подол платья не накрыла тень.

—  Sancta Maria, Mater Dei, ora pro nobis peccatoribus… —  Зашептала Контессина, зачем-то выступая предо мной живым щитом.

Тогда я решилась поднять глаза. Тогда и увидела впервые дядю Алонзо.

***

 Я обомлела. Злость, переживания о замужестве и винодельне, моя грозная броня – все осталось так далеко позади, будто не существовали вовсе. Их место занял страх.

Страх перед великаном, сплетенным из крепких мускулов, к которым льнула насквозь мокрая рубашка. Сквозь ее прозрачную, скользкую дымку мне отчетливо виднелись изгибы широкой груди, рельеф очерченного пресса, а закатанные рукава обнажали бронзовую кожу огромных рук. Столь огромных, что, сомкнись они на моей шее — переломили бы ее легче соломинки.

На плечи в три меня шириной спадали мокрые волосы. Длинные и черные, с серебрящейся проседью. Крупные капли стекали с их кончиков на темную шею, задерживались меж ключиц и неслись дальше, вниз, где впитывались в ворот распахнутой рубашки. Но даже не пугающий размер мужчины стал причиной молитвы Контессины.

Подняв подбородок, я посмотрела мессиру Альтьери в лицо. И тут же сжала гранатовый крест до рези в ладони.

Глаза… Вернее, глаз. Один.

Правый глаз его был скрыт за кожаной повязкой, левый же светился лазурью. Такой яркой, такой светлой и чистой, что на контрасте со смуглой кожей и черной бородой сиял ограненным топазом.

«Не суди по наружности, но суди судом праведным». —  Вспомнила я слова святого Отца, которые теперь казались до нелепости бессмысленными!

Как не судить? Как не судить?! Он втрое больше меня, и у него нет глаза! Нет! Глаза!

Все, что я видела – меня пугало. Но то, что я обоняла, пугало еще больше.

Мыло. Не его запах. Смыл!

Лазурный глаз великана оценивающе, пленительно-медленно прошелся по мне сверху вниз и назад.

—  У нас гости, Луиджи? —  Хриплый голос прогремел на всю залу, заставив меня содрогнуться.

—  Мадонна Висконти прибыла для беседы, мессир.

—  Висконти? Что-то знакомое. Мы с вами часом в Вальданьо не встречались?

Я приоткрыла рот, будто собиралась заговорить. Но на деле стояла, обезоруженная и растерянная, лишившаяся и мыслей, и слов.

—  Мессир Альтьери! —  Вскрикнула Контессина. —  Мадонна Висконти — дочь Маддалены Висконти, вашей двоюродной сестры. Ваша племянница.

—  А-а-а, Маддалена! —  Лицо великана просияло, и, подойдя к столу в один размашистый шаг, он подхватил с блюда румяный персик. —  Конечно, Маддалена, помню! Как у нее дела? Здорова ли?

Надкусанный персик скрылся за густыми усами, а его ароматный сок потек по бороде.

Здорова ли?..

Я мотнула головой, отгоняя странное видение. Мне вдруг почудилось, что моя судьба отдана в руки великана, который даже не знает, что его двоюродная сестра давно мертва. И у которого один — Господи прости — глаз!

Ах да, это не видение. Все это теперь — моя жизнь. И я нахожусь здесь, внутри нее, прямо сейчас.

—  М-мадонна давно почила, мессир. —  Сбивчиво ответила Контессина. —  Вы читали письмо, что синьорина отправила вам?

—  Письмо от мадонны Висконти пришло две недели назад, мессир. —  Добавил Луиджи.

—  Ах, вот в чем дело. Видите ли, я был в отъезде. Вернулся на днях, не успел разобраться с почтой. Так что заставило мадонну обратиться ко мне?

—  Как, что? Замужество, мессир.

—  О! Славно! —  Он посмотрел на меня, не переставая жевать. Во взгляде искрился лишь задорный интерес — не было в нем ни раболепного благоговения, к которому я так привыкла, ни даже намека на серьезность. – Поздравляю! И вы приехали, чтобы лично меня на свадьбу позвать?

—  С-свадьбу?.. – Контессина поперхнулась удивлением. – Мессир! Вы обязательно будете приглашены на свадьбу, ежели она состоится. И, так уж вышло, что вы — единственный родственник, кто может позаботиться об этом! Мадонна лишилась отца и братьев до того, как те успели выдать ее замуж!

Если ранее дядя глядел на нее сверху вниз, как на перевернувшегося жучка, забавно дергающего лапками, то теперь его взгляд сделался жестче, и мне захотелось попятиться.

—  Послушайте, я бы рад помочь, но у меня нет на это времени, ясно? Своих забот хватает. Можете жить здесь сколько пожелаете, присматривать мужа, а как потребуется — я дам свое благословение. Договорились?

—  Нет. —  Отрезала я.

Ко мне вмиг обратились лица всех присутствующих — слуг, кормилицы, Луиджи, и самого дяди, что посмел отказать в столь будничной манере.

Не позволю. Несколько дней дома, и не успел почту разобрать? Ночами отсутствуешь, а потом спишь до обеда? А теперь еще и отказать мне вздумал?

Не. Позволю.

Я вышла вперед, и, чем решительнее приближалась к нему, тем резче становился свежий запах мыла и сладкого персика. Кормилица почтительно отошла, освобождая путь.

—  Мессир Альтьери, позвольте разрешить возникшее недоразумение. Но сначала представлю вам синьору Грасс. —  Сказала я, указывая на Контессину. —  Мою кормилицу, няню, добрую подругу меня и всего тосканского рода Висконти. 

—  Погодите, тосканского рода? Маддалена же… А, постойте-ка, вино! Вино Висконти? Так вы и есть та самая «принцесса вина»?

—  «Принцесса Тосканы». Так меня называют.

—  Принцесса Тосканы… —  Он прищурился, разглядывая меня, как нелепую безделушку, что вдруг оказалась драгоценной. —  Ну конечно! И как я мог не признать, дорогая кузина!

Огромные руки распахнулись, как врата, а в следующий миг я уже была брошена в них - вжата в горячую мужскую грудь. Опомниться не успела, как на обоих щеках вспыхнули следы влажных губ, и сладость персика зацвела на них, а широкие ладони накрыли мои лопатки и поясницу, пуская вспышку молнии вдоль позвоночника.

—  Племянница. —  Поправила я, стараясь унять клокочущее сердце.

—  Да-да, конечно. Я так и сказал. —  Нет. Вы сказали «кузина».

—  Как бы то ни было, разговор придется отложить. —  Он выпустил меня из объятий, и я тут же утерла пунцовые щеки. —  Сейчас мне пора идти. Найдите меня вечером на левом берегу, мадонна Висконти, и мы все обсудим.

Идти? Да как вы… Да кто вы такой?!

Пока я задыхалась возмущением, великан подхватил с блюда еще один персик и широким шагом направился к выходу из обедни.

—  Мессир, постойте! Я прибыла, чтобы говорить с вами, и хотела бы сделать это как можно скорее.

—  А я хотел бы спокойно позавтракать в одиночестве, но мы не всегда получаем то, что хотим. Добро пожаловать во Флоренцию, мадонна — этот город не всегда дает то, что вы желаете, но всегда непременно то, что вам нужно.

Сказав это, дядя Алонзо покинул обеденную залу и был таков.

 

 

 

— — —
 Как вам дядя Алонзо?))) Его внешность уже лежит в канале) 
Буду очень благодарна за ваши лайки и комментарии!

 

 

 

Щеки горели злостью, никак не следами поцелуев. Несколько секунд понадобилось, чтобы перестать глядеть вслед удаляющемуся мужчине, прежде чем я развернулась к Луиджи.

— Что за левый берег?

— Левый берег реки Арно, мадонна.

— Реки?! Клариче! — Очнулась Контессина. — Я пойду с тобой!

Я оглядела встревоженную кормилицу, в чьих глазах заплескались переживания. Они служили бледным отражением моих собственных – от одной мысли об открытой воде кровь отхлынула от лица. Стало зябко, и я подавила порыв обхватить себя руками.

— Не стоит, Контессина, благодарю. Когда мне следует быть готовой?

— К закату, мадонна. Я сопровожу.

Сжав кулаки от недовольства, я покинула обеденную залу, так и не притронувшись к еде.

Гнев — серьезный грех. И, тем ни менее, именно ему я предавалась до самого заката, меря шагами просторные покои, переживая дерзость мессира Альтьери вновь и вновь, выдумывая, как стоило держать ответ.

Стоило сказать, что он беспечный нахал. Или припугнуть моим положением. Стоило… пригрозить, что ему вовсе не захочется заиметь врага в моем лице! А именно им я и стану, если потребуется пересекать реки!

Злость требовала выхода, и я возжелала пнуть резную ножку стола – даже отдернула подол платья, но вовремя сдержалась. Гнев остался внутри, надежно запертый.

​К моменту, когда Луиджи постучал, я привела чувства и разум в привычное согласие – заткнула первые и прислушалась ко второму. Он твердил, что я смогу и переступить воду, и договориться с несносным великаном, если буду помнить о цели. О будущем винодельни и рода Висконти.

Все ради семьи.

У порога палаццо я помедлила. Поцеловала братский крест, сдаваясь короткой слабости – мысли, что Антонио справился бы со всем этим в два счета, что я вовсе не подхожу. И, глубоко вздохнув, шагнула во Флоренцию.

 

***

Жизнь блистательного горда набросилась на меня со всех сторон — густой запах кожи, нагретого камня, дыма, свежего хлеба, а над всем этим — кислая, почти винная нота людского тела, пота и тепла. Голоса били по ушам отовсюду сразу: грубые, смеющиеся, торгующиеся, молящиеся; звон монет, скрип телег, цоканье копыт, удар колокола, от которого и в голове зазвенело. Я съежилась под взглядами десятков чужих глаз – бесстыдных и раскованных, подавила желание слиться со стеной.

Мы пустились вниз по одной из узких улочек, и сколько же их переплеталось друг с другом в этом каменном городе! Мне показалось, каждая из них имела свой характер, каждая пахла совершенно особенно, дышала совершенно иными разговорами!

— Пошел прочь, чтоб глаза мои тебя не видели! — Кричала из окна пышная синьора, угрожающе размахивая тряпкой.

— Прости дурака, mi amore, прости! — Орал шатающийся мужчина, высоко задрав голову. — Первенец родился у Витторио, да разве ж взял бы я на душу грех не выпить за его счастье?!

На соседствующей улочке пара старалась растворить интимный шепот в доносящихся криках. Пока синьор с упоением целовал пальцы смущенной девы, та оглядывалась, не видит ли кто их тайное свидание.

Пожилая синьора ругалась на озорников-мальчишек, что побили глиняные горшки с цветами, закадычные друзья хохотали, попивая вино из бурдюков прямо на ходу, юные синьорины смущенно хихикали, доверяя друг другу секреты сердец.

Все они говорили! Кричали! Ругались! Целовались! Кажется, что у каждого в этот самый миг происходило больше событий, чем случились со мной за последний десяток лет.

Прав был Отец Александр, не все в этом городе боятся Бога! 

И всё же где-то глубоко внутри, под зловещей толщей вод Санта Луче, во мне поднималось странное, постыдное изумление — будто этот шум, грязь, эта пугающая полнота жизни зачем-то ждала меня.  

Отгородившись от цветущих голосов и ароматов, я подняла глаза лишь почувствовав солоноватый запах заводи.

Река. Пришли. 

— Понте-алле-Грацие. — Сказал Луиджи, когда тело само окаменело, не желая сделать и шагу вперед.

Мост. Всего лишь мост. А под ним река. Лишь река. Она вовсе не хочет поглотить меня в бурных водах, не желает унести трепещущее тело далеко на север, лишая воздуха, запахов и самой жизни.

— Мадонна? Что-то не так?

— Н-нет. — Не вполне уверенно ответила я. — Скажи, Луиджи, мост… крепок?

— Девять каменных арок держат его на воде, и на моей памяти ни одна из них не давала трещин. Через него переправляют обозы с овощами с одного берега на другой, потому что широкий.

Слова слуги были уверенными и успокаивающими, а все равно липкий страх схватили за щиколотки, крепко прижав их к вымощенной камнем земле.

Это такая же суша, как та, на которой я стою. Она выдерживает продовольственные телеги, значит, и меня выдержит. 

Я взяла Луиджи под руку, как только высвободилась из лязгающих оков ужаса.

Не буду смотреть на воду. Только вперед. 

Плеснувшая в лицо паника оказалась ледянее вод Арно, а потому я задержала дыхание и прибавила шагу, заставляя Луиджи поспевать за собой, пока мы наконец не ступили на другой берег.

— Ах… — Облегчённо выдохнула я, выпуская вместе с воздухом и животный страх.

Пальцы разжались, тошнота отступила от горла. Единственным напоминаем о пережитом теперь служила холодная испарина, покрывающая лоб, и я поспешила украдкой ее смахнуть.

— Предпочтете дальше идти по улицам, а не вдоль берега, мадонна?

О, да!

— Да.

— Как пожелаете.

Мы продолжили путь по улочкам более широким, нежели на правом берегу, за что я была ему безмерно благодарна. Запах здесь стоял иной — больше вина, больше масла и глины, больше шумных молодых синьоров, чьи рубахи и руки были вымазаны краской. К счастью, синьор Альтьери нашелся быстро.

Шумный кабак, из которого тянуло выпивкой и жаренным мясом, выплюнул его огромное тело из дверей под задорный гитарный бой. Кажется, тоненькое запястье игриво махнуло вслед, прежде чем скрыться в всполохах пьяного веселья.

— О! Племянница! — Великан расплылся в удивленной улыбке, будто приветствовал старого друга, случайно встреченного после долгой разлуки.

Горячие губы оставили поцелуй на моей руке, а единственный глаз задорно блеснул, оглядывая меня с ног до головы.

Я и не знала, что меня возмутило больше – то, как бесстыдно он пялился, или дела, ради которых он отсрочил судьбоносный разговор. Дела развлекательные и бесполезные – дядя точно выпивал и курил: запах крепкого вина соседствовал с терпким ароматом табачных листьев и искристого огня.

Что ж, зато облачение его в этот раз было сухим, уже за это стоило благодарить Бога. Волнистая грива была подобрана лишь сверху, а нижняя часть спадала на широкие плечи — отчетливее в ней светились всполохи седины.  

— Хорошо провели день, мадонна?

Нет. Нет, не хорошо, я весь день ожидала встречи с вами.

— Благодарю, прекрасно.

— Рад слышать! Луиджи, ты свободен. — Слуга поклонился и исчез в хитросплетениях каменных улочек. — Ну, раз вы из Тосканы, стало быть, Флоренцию знаете, и ничем здесь я вас удивить не смогу. Но все же, постараюсь! Есть на уме одно место, и, раз уж вы принцесса вина, вам точно придется по душе.

— Принцесса Тосканы. И я никогда не бывала Флоренции. 

— Живете в дне езды и никогда здесь не бывали?!

Нет. — качнула головой.

— И сегодня не прошлись по городу?

Ответила тем же жестом, а он вздохнул, потирая бронзовую шею.

— Что ж, в таком случае вам несказанно повезло – вы отыскали лучшего сопровождающего из коренных флорентийцев. Буду счастлив представить вам сердце нашей великой республики, мадонна.

Он предложил мне локоть, а я постаралась даже мысленно не оценивать тугие мышцы рук под пальцами. И, огибаемые многочисленными прохожими и их запахами, мы отправились к центру Флоренции.

​

***

 

Путь лежал на правый берег Арно, но дядя повел через другой мост - удивительный и прекрасный Понте-Веккьо. Обилие лавок смыкались над ним крышами, образуя единый торговый ряд и надежно скрывая воды реки, а потому удалось не выдать страха.

— Итак, мадонна Висконти, дочь Маддалены. — Улыбчиво произнес дядя, сойдя на сушу. — Вам требуется выйти замуж?

Я кивнула.

— Потому что у вас не осталось более отца или братьев? — Кивнула вновь. — И вы впервые прибыли во Флоренцию, чтобы обратиться к ближайшему родственнику для решения этого вопроса?

На очередной кивок он ответил усмешкой. Голубой глаз смотрел на меня, поблескивая оценивающим интересом.

 Что смешного? 

— Жить так близко, и никогда не бывать во Флоренции… А вы не слишком разговорчивы, да?

Я поджала губы. Дома все знали о моей немногословности, а потому сотрясать воздух оправданиями не приходилось.

— У меня не было здесь дел.

— А как же любопытство? Неужели никогда не задумывались, что за город такой, что породил талантливейших живописцев Европы? Город папских банкиров и кость в горле Миланского герцогства?

Подобные любопытство отвлекало бы от винодельни. — Я пожала плечами.

— Что ж… Это будет непросто. — Вздохнул он, переводя взгляд вперед.

Закат укрывал розовыми лучами наши плечи, удлинял тени на мощеных улочках. Они сменяли друг друга, заводя все глубже в лабиринты города, из которых я никогда бы не выбралась без мужской руки.

Многочисленные прохожие теперь вели себя совсем иначе — кто-то из мужчин шумно приветствовал дядю прямо по имени, кто-то склонялся в пояс, учтиво шепча «мессир Альтьери», а кто-то и вовсе налетал с объятиями. Сложилось впечатление, что он знает весь город, и я начала терять терпение, когда приветствие очередного мессира обернулось заливистой беседой на четверть часа. К счастью, мне хватило такта не прервать их прежде, чем друзья тепло распрощались и дядя, наконец, вернул свое внимание мне.

— Итак, о чем мы… Ах да, замужество! Вы выбрали подходящее место – во Флоренции полно достойных мужей, но для толкового решения мне потребуется узнать о вас. Расскажите, мадонна, какая вы?

Огромная рука едва не выскользнула из пальцев — я замерла от неожиданности.

— Разве же вам не требуется узнать, какого мужа я хотела бы найти?

— Само собой. Но для этого и нужно знать, какая вы. Что любите. О чем мечтаете. Чем хороши, чем плохи… Кроме грозного лика, конечно. — Хохотнул он, а я обомлела, не веря своим ушам.

Неслыханная наглость! Вы… да вы…

— О, что за взгляд! Осторожнее, принцесса, под таким взглядом и твердь подо мной разверзнется, и кто тогда вам мужа будет искать? Не гневайтесь, это я в шутку.

— Более так не шутите, мессир. — Процедила сквозь зубы, и, отпустив его руку, продолжила путь самостоятельно. — Скажите лучше, чем любите заниматься вы. Помимо плохих шуток.

— О, бьете в самое сердце! — Он прижал широченную ладонь к груди. — Но, глядите, вы заговорили. Что ж, я люблю вино, должно быть, не так сильно, как вы, раз происходите из рода Висконти. Была бы у меня винодельня, я бы точно не женился. Я и без нее не женился, но… На то и без вина причин хватает.

Конечно, хватает! Вы грубый и взбалмошный, да кто за такого замуж пойдет?

— А зачем вам муж столь срочно, что ответа на письмо не дождались?

От вас дождешься. 

— Синьоры Тосканы напирали, чтобы этот вопрос решился как можно быстрее.

— И каждый хотел засватать сына за богатую наследницу, я прав?

Я кивнула.

— Вы в трауре, Клариче? — Вдруг спросил он.

Единственный глаз пробежался по лифу черного платья, задержался на талии, и скользнул ниже к подолу, расстелившемуся по розовым пятнам заката.

— Траур по брату закончился год назад, мессир.

— Мои соболезнования. Позвольте спросить, почему он не подыскал вам мужа ранее? Вы выглядите достаточно взрослой, чтобы нянчить детей. Сколько вам — двадцать — двадцать пять?

Антонио ничего не делал против моей воли. Любил меня, доверял мне. Он позволял заниматься вином, пока сам сидел за счетами и налаживал связи, с уважением относился к моему нежеланию вступать в брак.

— Двадцать два. И я не хотела.

— А сейчас, стало быть, хотите?

— Это не имеет значения.

— Полагаете, что ваше желание не имеет значения, раз на кону состояние винодельни? Что ж, вы умны, Клариче. Умны, молчаливы, жестоки к себе, и... Добавите к портрету что-то еще?

Я мотнула головой.

— Значит, вот кому придется подыскать мужа — молчаливой принцессе с грозным взглядом и огромным состоянием. И какого мужчину принцесса желает видеть рядом с собой?

Наконец. 

Я набрала в грудь побольше воздуха, чтобы выдать заготовленную речь.

— Порядочного, честного и титулованного. Обязательно с крепким здоровьем и в средних годах, лет тридцати пяти. И… Мне надобно, чтобы он был флорентийцем, вхожим в синьорию.

Дядя остановился, так и не шагнув на залитую закатом площадь. Небесный глаз сверкнул в недоумении.

— Разве же вы не собираетесь вернуться на винодельню?

— Собираюсь.

— Стало быть, рассчитываете, что управитель Флоренции покинет город?

— Не рассчитываю.

— Мадонна, позвольте уточнить, правильно ли я вас понял: вы желаете выйти замуж, а затем проживать с мужем порознь?

Да. Да, это именно то, чего я хочу. — Кивнула я.

— Господь всемилостивый, вы это серьезно. — Улыбка вмиг сползла с него, и голос сделался тише. В полшага он приблизился ко мне, обдав терпким запахом табака, и широкая ладонь сжала мое плечо.

— Вы серьезно говорите, что наследница богатств Висконти — тихая и прекрасная, что весенняя ночь — желает выйти замуж за члена синьории, чтобы тот навещал ее по праздникам, а в остальное время прохлаждался во Флоренции без присмотра жены?

По всему телу вдруг пробежала странная, мелкая дрожь. Она растворилась где-то в солнечном сплетении, но до этого заставила приоткрыть губы и вглядеться в смуглое лицо, нависшее надо мной. Что-то взволновалось внутри, пугливо отзываясь его словам и терпкому аромату.

Я заставила себя кивнуть. Отпустив меня, размашистым шагом дядя направился на Пьяццо-дель-Дуомо.

Туда, где в изнеженных лучах розового солнца возвышался купол Санта-Мария-дель-Фьоре.

​

​

***

 

Пару мгновений потребовалось, чтобы дымка его слов рассеялась, лишь затем я подобрала юбки и засеменила вслед за мессиром Альтьери. Догнать его было не так-то просто — на один шаг великана приходилось по три моих.

— Мессир! Что вы имели в виду? Я не шутила, когда…

— Т-ш-ш! — Шикнул он.

Я опешила, дернувшись от такой неожиданности - дядя только что шикнул на меня? У меня есть дядя и он на меня шикает?!

— Мессир, при всем уважении, вы не можете так…

— Тш! Тише, принцесса. В своих попытках решить дела вы упускаете самое важное.

— Что?!

— Красоту.

Дядя кивнул куда-то вверх, и мой взгляд взлетел ввысь — в пурпурные облака, лежащие на макушке соборного купола.

Áve, María, grátia pléna, Dóminus técum…

Рука сжалась вокруг гранатового креста, покуда в мыслях проносились строки молитв.

Собор Дуомо затмевал само небо, возвышался надо мной белокаменными фасадами. Поверить в его рукотворность было так же не возможно, как солнцу встать на западе, а зайти на востоке — должно быть, Господь спустил это чудо с небес и водрузил в центре Флоренции, иначе как нечто столь монументальное могло здесь оказаться?

И красивое. Боже, как же он красив! 

Резные статуи глядели на меня с каменных ниш — те заканчивались где-то высоко под облаками, круглые оконца выпивали розовые лучи, втягивая их внутрь, а одно из облачков зацепилось за шпиль стройной кампанилы. Столь высокой и прекрасной, что смотреть на нее было больно — ослепляющая красота щипала глаза, а высота собора заставляла шею ныть.

И не было в нем сверкающей пошлости, непристойной вульгарности золота - дуомо возвышался над Флоренцией с величественным спокойствием, не требующего украшений — так пастух следит за разбредшимися в низине овечками.

Глаза карабкались по неописуемым фасадам, когда над ухом разлился тихий голос дяди.

— Дух захватывает, неправда ли?

— Да… — Изумленно шепнула я. — Но как это возможно? Собор огромен, а купол… И вовсе не выглядит рукотворным.

— О, вы правы. Любой купол обрушил бы храм из-за своих размеров и тяжести, поэтому Дуомо строился несколько столетий. Пока не родился безумец, заявивший, что знает решение.

— И какое же?

— Сделать два купола.

Два?!

— Один — внутренний, выполненный косой кладкой, как римские дороги, именно он и держит внешний с помощью множества арок. И очень успешно. Собор действительно превосходит все мыслимые ожидания, хоть на его строительство и ушло столько времени.

Несколько столетий… Столь удивительная красота, но сколь великая жертва? Что может заставить человека не покладая рук работать свыше нескольких сотен лет?

— О чем вы думаете, мадонна?

— Я… — Неловко сглотнула, уронив взгляд под ноги.

Я могу никогда более здесь не оказаться, и он ведь сам спросил…

— Я думаю о причинах, что заставляют идти против законов природы и человеческих сил, чтобы сотворить невозможное.

Все. Сейчас решит, что я глупа, и вопросы мои глупы, и такую недалекую деву будет легко провести. Лучше бы молч…

— О, причина одна, мадонна. Мечта.

Мечта?..

— Что еще заставляет нас поверить в себя и ежедневно исполнять долг, каким бы тяжким он ни был? Зачем человечество открывает новые земли, переплывает океаны, подчиняет стихии? Что является движущей силой новшеств, что заставляет взять в руки кисть или долото, что дарует цель, наполняет сердце радостью, а жизнь — смыслом?

Я безмолвно внимала речам, пока закатные лучики целовали его бронзовые скулы. От глаза тянулась сеть улыбчивых морщинок.

— Мечта, принцесса. Все ради мечты. О чем мечтаете вы?

Я… Что бы сказал дедушка? А Антонио?

— Я мечтаю жить праведно, исполняя долг наследницы винодельни Висконти.

Лицо Алонзо расплылось в хитрой ухмылке, прежде чем он навис надо мной, заслоняя солнце, а черная борода прощекотала шею.

— Лгунья. — Шепнул он.

Щеки вспыхнули, и я отпрянула от огромного тела, как от огня.

— Вы не смеете обвинять меня во лжи. Вы…вы…

— Кто?

— Вы не знаете меня!

— Я знаю, что вы хотели сказать другое.

— Я хотела сказать, чтобы вы не судили о других, не узнав их!

— Думаю, обо мне вы суждение сложить успели.

Как же не сложить! — Я отвернулась от дяди, подставляя ускользающему солнцу свой профиль. — Вы грубый, одноглазый великан, который проводит ночи в подозрительных кабаках на левом берегу, а днями отсыпается, забывая о делах.

— Знаете, молчаливость — прекрасное качество для невесты, но со мной можете быть откровенны. Не со мной же под венец идти.

— Хвала Господу. — Процедила я как можно тише, но этот едкий ответ все же настиг дядю. Грудной, низкий смех эхом разлился по опустевшей площади.

— Да уж, под ваше описание порядочного синьора я не подхожу, и по возрасту старше. Но есть несколько мессиров, кто стал бы вам отличной партией.

— Кто?

— Не так быстро, нетерпеливая принцесса. Я готов помочь, но мне нужно знать, что я получу взамен.

— Я готова предложить…

— Погодите, нам некуда спешить, да и место не самое подходящее.

Он подал мне локоть, от которого я отказалась, своенравно вздернув носик. Этот жест вызвал в нем очередную волну смеха, а во мне — очередной приступ неприязни к новоявленному дяде.

— Как пожелаете, принцесса.

​

​

***

Клянусь всеми лозами любимого монтепульчано, этот мессир не умеет молчать!

Всю дорогу до нашей следующей остановки он непременно рассказывал мне историю города, как будто бы вовсе не понял, что меня задели его обвинения; вновь пускался в разговоры со всеми встречными горожанами, шутил и смеялся, а когда их не было на пути — призывал к беседе меня, или начинал свистеть!

Слова так легко соскальзывали с его языка, будто он говорил прежде, чем думал. 

Замерли мы у ничем непримечательной стены, каких успели пройти тысячи. Солнце давно скатилось за горизонт, поэтому каменная кладка, как и мужественный профиль Алонзо, освещалась лишь настенным факелом.

— Пришли. Место, которое я хотел показать вам. Как хозяйка винодельни, вы должны оценить.

Оценить…Что? 

Следуя взором за рукой дяди, я разглядела небольшое углубление прямо в стене, а в нем – деревянная дверца аккурат размером с винную бутылку. Она жалостливо заскрипела под стуком огромного кулака.

Такими руками виноград и без пресса давить можно. 

— Джентоли-и-ини, друг, buonasera! — Почти пропел дядя, когда дверца отворилась.

— Альтье-е-ери! — Раздалось из темноты окошка, и я едва не подпрыгнула от неожиданности. — Buonasera, черт бы тебя побрал! Я уж думал, ты утоп, что с неделю как вернулся, а не заходил! — Утоп?! — Тебе как обычно?

— Нет, Джентолини, сегодня — особенный случай. Со мной прекрасная гостья.

— А-а-а, Бьянка?

— Нет.

— Луиджина?

— Джентолини, давай лучше…

— Та рыженькая дьяволица с дома на Сан-Карло?

— Джентолини! — Гаркнул дядя. — Со мной племянница.

— Племянница? Шутишь, откуда у тебя племянница?

— Из Тосканы.

— Шутишь, старый черт! — Рассмеялся голос из окошка. — Так и скажи — привез молоденькую синьорину, да племянницей назвал, чтоб люди не болтали!

— У меня достаточно длинные руки, чтобы дотянуться до тебя, Джентолини.

— Хорошо, хорошо… — Закончил хохотать мужчина, лица которого я так и не видела. — Buonasera, племянница.

Эм…кхм… — Встрепенулась, не зная, как и куда отвечать. В итоге склонилась к окошку и растерянно сказала прямо в его темноту:

— Buonasera, синьор Джентолини.

— Чего изволите?

— Мадонна будет бутылку лучшего твоего вина, а мне чего-нибудь покрепче, на твой вкус. Удиви меня.

— Удиви! В тому году пол погреба выпил, удивить его… Обождите!

За чернотой распахнутой дверцы послышались шаркающие шаги. Я подняла смешливый взгляд на дядю, но тот отвел свой единственный глаз.

— Не принимайте его слова близко к сердцу, принцесса. У Джентолини длинный язык и короткий ум.

Захотелось хохотнуть, но я сдержалась – лишь победоносно хмыкнула, довольная от того, что дядю поставили в неловкое положение.

Нужно запомнить этого Джентолини на случай, если понадобится выведать еще что-нибудь об Алонзо…

— Ваше вино, мессир, мадонна! — В окошке друг за другом возникли две бутылки, тут же исчезнувшие в больших руках.

— Спасибо, друг. — Он кинул на выступ пару золотых монет. — И еще…

То, что он сказал в черноту я не слышала, все нутро уже волновалось совсем о другом. Знакомое предвкушения закололось в кончиках пальцев, и я осмелилась потянуться к одной из бутылок, когда мы продолжили путь.

Гладкое стекло блестело в огоньках настенных факелов, и я страсть как желала узнать, что же внутри.

— Удивлены, принцесса?

— Да. — Не успев подумать, ответила я. — Никогда не видела, чтобы вино продавали так.

— Buchette del vino не только для вина, несмотря на название. Хозяева выставляют в них еду и питье для нуждающихся.

О… — Я прогладила прохладную бутылку. — Богоугодное дело. Не вполне сочетающееся с распутными и громкими флорентийцами, но все же. Это правильно. 

Я не стеснялась разглядывать стены домов в поисках подобных окошек, и насчитала не меньше пяти. Запах лимонных деревьев и цветов ударил в нос, как только мы свернули на улицу дома Альтьери, и я прибавила шаг, желая как можно скорее попробовать вино.

Невозмутимый Луиджи нисколько не удивился просьбе приготовить закуски прямо в саду, да еще и столь поздно. И четверти часа не прошло, как простой столик под лимонными ветвями наполнился свечами, блюдом с сырами, виноградом, персиками и инжиром.

Свежие ароматы фруктов дивно вплелись в ночную прохладу. Я опустилась на стул, с упоением втягивая в легкие царивший покой, и только сейчас поняла, как сильно устала. Ноги, хоть и привыкшие бродить по виноградникам, все же проделывали путь от дома до винодельни верхом, и долгая прогулка утомила их.

На дяде же не было и тени усталости. С непринужденной легкостью он откупорил обе бутылки, и я поднесла к носу кромку серебристого кубка в тот же миг, как он наполнился напитком.

М! — Вспыхнули глаза. — Это мое вино! Кьянти с винодельни Висконти! 

Глубокий вдох погрузил в плескающиеся реки вишневых вод и мякоть спелой сливы, а рот наполнился слюной. Я знала, что как только вино окажется на языке, меня ждет искрящийся сюрприз, а потому поспешила поскорее встретиться с ним и сделала первый глоток.

Мягкий, сладкий вкус разлился под нёбом. Элегантность выдержанного в глине санджовезе сплеталась с фруктовой кислинкой, окунала в летний зной зеленых лугов, пока не столкнула с неожиданной свежестью. Вот она, нотка эвкалипта с терпкими специями.

Чуть запрокинув голову, я полностью отдалась напитку и сделала несколько больших глотков.

— У вас красивая улыбка, Клариче. — Как-то серьезно прозвучал дядя. — Но лучше так быстро не пить.

— При всем уважении, Алонзо, лучше не учить наследницу Висконти, как пить вино.

Вино — моя стихия. Вино — это я. Не позволю поучать себя бесстыжим флорентийцам. 

Дядя удивленно прыснул.

— Гневливая принцесса! Я лишь хотел предложить разбавить, чтобы не утяжелить вашу прекрасную голову — позаботиться хотел, а не упрекнуть.

— Не стоит. Я не пьянею.

— Как такое возможно?

— Возможно, если пить неразбавленное вино ежедневно с восьми лет. Тело теряет податливость к опьянению. — Я осушила весь бокал одним глотком в подтверждение своих слов, и протянула его дяде.

Тот глядел на меня с пару мгновений. Затем покачал головой и заново наполнил кубок.

— Скучно вам, должно быть, живется.

— Заботы винодельни исключают скуку.

— То заботы, а я о развлечениях.

— А вы не представляете развлечений без вина?

— А вы?

— Я – Висконти, я жизни без вина не представляю.

— Значит, помимо вина в ней ничего нет?

Эта реплика воткнулась в меня неожиданно болезненно.

Глупости. Я хожу в церковь. И катаюсь на лошади. И читаю. Контессина пыталась научить меня ткать, но… На такую работу не способны ни пальцы, ни ум — занятие крайне скучное. Музыкальных или живописных талантов нет, как и особой любви к прекрасному… И вообще, это все — бесполезная трата времени.

Которую повинная в четырех смертях вовсе не заслужила.

Я спрятала лицо за кромкой бокала.

— Что ж… Как вы оцените вино, принцесса?

— Безупречно. Это прошлогодний кьянти с моих виноградников.

— Вы это по вкусу определили?

— Еще по запаху.

— Невозможно!

Я протянула к нему руку, распаляясь гордостью, и дядя в тот же миг охотно передал свой кубок.

Рубиновый напиток кружился внутри, плескаясь о серебристые стенки. Я поднесла его к носу.

Крепкий, дубовый ствол. Кислинка ежевики и горечь трав Средиземноморья… Хм… 

Втянула запах глубже, пуская его бежать по венам.

Соль…

— Это санджовезе из Монтальчино. — Пригубила темный напиток, раскатывая горечь во рту. Похлопала языком по небу, впитывая солоноватый привкус — характерный для известняковой почвы Монтальчино. — Виноград с высокого холма. Южной части.

Впервые за вечер дядя молчал.

Он изумленно глядел на меня единственным глазом, чья лазурная гладь была столь яркой, что, казалось, светилась во вкрадчивой ночной темноте.

Теплый ветерок едва заметно скользил по плечам. Он выбил несколько прядей из тугой прически, и те теперь гладили мне щеки. Он же всколыхнул пламя свечей, которые отбрасывали тени на садовую зелень, и обдал волной свежего запаха растений.

Алонзо все молчал, поэтому мягкий стук опускающегося на стол кубка прозвучал излишне громко. Тогда дядя ожил и поочередно принюхался к каждому из бокалов.

— Пахнут совершенно одинаково. — Усмехнулся он. — Значит, вы не просто наследница, вы и вправду хозяйка. Знаете свое дело.

Дело. Пора, наконец, перейти к нему.

В подобных беседах я не была искусной, в отличии от Антонио, поэтому начала издалека.

— Благодарю. И благодарю за то, что приняли меня, позволили остановиться у вас. Палаццо очень красив, мессир. Как и сад.

— А, да. — Моргнул Алонзо. — Благодарю. Это не мой.

Я поперхнулась сделанным глотком. Вино скользнуло не в то горло, заставляя прижать ладонь ко рту.

— Простите, а чей?

— Эмилио Строцци.

Что?! Что за Эмилио Строцци?!

— Мой названный сын. Вернее, сын моего доброго друга, упокой Господь его душу. Я его опекун. Забавно, что он тоже зовет меня дядей. М! — Дядя отпил вина. — Он бы подошел на роль вашего жениха, ибо вхож в синьорию и точно не стал бы оставлять город, да и к винодельному искусству любви не питает. Правда, ваш ровесник, даже немного моложе…

Что… Что? — Мысли хаотично путались, пока я сгорала от стыда.

— Позвольте спросить, знает ли мессир Строцци, что я у него в гостях?

— Нет, Эмилио еще в Нормадии у дальней родни. Не переживайте, принцесса, он гостеприимный малый, я напишу ему о вашей ситуации.

Не переживайте?! Я гощу в доме незнакомца, прибыла в его отсутствие!

— Оставьте тревогу, Клариче. Эмилио не из тех, кто станет гневаться от новости о незваных гостях. Он — славный мальчик, и уж точно не откажет в помощи моей племяннице.

— Прошу вас упомянуть в письме мои тысячекратные извинения мессиру Строцци.

— Хорошо, принцесса. Не терзайте себя, вы не знали.

Я прислонила тыльную сторону ладони к щекам, остужая их. 

— Вы сказали, что мессир Строцци подошел бы для… На роль моего мужа.

— Верно, подошел бы, но, увы, не подойдет. Ему в жены обещана Каталина Ломбардийская, как раз отправился обсуждать этот вопрос с частью дальней родни. Но оно и к лучшему. Мессир младше вас на пару лет, и у него слишком мягкое сердце для кого-то столь гневливого. — Хмыкнул дядя, и мне захотелось пнуть его ногой под столом.

Я сдержалась, разумеется, лишь пронзила его недовольным взглядом.

— Но это не значит, что во Флоренции не осталось порядочных синьоров, которые подойдут вашим требованиям. Отнюдь, стоит пустить слух, что принцесса Тосканы находится в поисках мужа, у дома выстроятся толпы желающих преподнести вам дары. Вам останется лишь выбрать. А я — ваш любимый дядя, знающий всю флорентийскую знать, помогу вам в этом.

Несмотря на то, что не любимый дядя сидел передо мной, но беспечный наглец, о существовании которого я и не подозревала до смерти брата, выбирать помощников не приходилось. А потому, вместо язвительного ответа я расправила плечи и постаралась спокойно, дружелюбно ответить.

— Ваша помощь будет неоценима для всего будущего рода Висконти. И все же, мы можем попробовать ее оценить.

Дядя прищурился по-кошачьи хитро. Этот взгляд, склоненная к плечу голова, расслабленная поза – все замерло в затянувшейся тишине и неясной угрозе. Я почувствовала себя выставленной на всеобщее обозрение, слабой, загнанной в угол мышкой перед всемогущим великаном, и поспешила сбросить этот образ - подхватила с блюда инжир и надкусила спелую мякоть. Сладкий сок прыснул в рот, и я опустила ресницы, отвлекаясь на яркий вкус плода.

Сверкнув в огоньке свечи, капелька инжирного сока потекла по моему пальцу, убежала ниже, к ребру ладони и успела щекотнуть запястье, пока я не подхватила салфетку, чтобы стереть ее.   

— Сделка. — Тихо сказал дядя. Единственный глаз почему-то растерял всю свою едкую хитрость, завороженно приковавшись к моей руке. — Заключим сделку.

— Конечно. Чего вы хотите?

— Вина.

— Вина?.. — Выдохнула я, успокаиваясь. — Разумеется. Любое вино Висконти будет здесь по первому же запросу.

— Мне нужны регулярные поставки чего-то крепкого, что сможет долго храниться. А еще… Я хочу вина, которого у вас нет.

— Вы о верментино? Его не выгодно выращивать на наших холмах — слишком капризен, а вкус получается кис…

— Нет. Я хочу, чтобы вы создали для меня особое вино. Персиковое. Чтобы оно не портилось месяцами, но при этом сохранило вкус фрукта. Сможете изготовить такое?

Я вглядывалась в его лицо, не понимая, что и сказать. Не такой цены я предполагала – даже если бы он запросил золота в половину моего веса, я была бы готова, но вино из персиков?

У них совсем иная мякоть, наверняка они по-иному выделяют сахар, и неизвестно, потребуются ли дрожжи или сколько и где его выдерживать?.. Хм… Я бы попробовала в глине, для начала…

Какое-то азартное озорство всколыхнулось внутри, и я решилась.

— Я не знаю, мессир, получится ли, но я обещаю попробовать.

— Прекрасно. Уверен, таланты тосканской принцессы позволят вам преуспеть. Итак, мы договорились?

Его большая ладонь протянулась ко мне над столом. 

За этим я и приехала – за помощью с поиском мужа. А если цена этой помощи — всего лишь вино… Что ж. Это более чем выгодная сделка. 

Не думая ни секунды, я крепко сжала теплую ладонь.

— Договорились.

-------------

Музыкальная тема Алонзо уже в тг канале «Альда Дио»! Огромное спасибо за ваши лайки и комментарии — это лучшая поддержка!)

 

— Утоп! Он утоп, Клариче!

Рыдания Джентолини из окошка разносились по улочке оглушительным эхом. 

— Утоп так же, как и твой брат! Смерть, смерть… Повсюду вокруг тебя, куда бы не ступала! Тебе не место здесь! Чужая! Он утоп, Клариче, уто-о-оп!

Плач захлебнулся невнятным журчанием, которое становилось все громче и громче, пока не излилось из чернеющего в стене окошка — соленые воды моря исторгались из него так быстро! Пульсирующими волнами они топили улицу, подбираясь к моим туфлям, подолу платья, корсету, к шее. Я не могла ступить и шагу. Крики ужаса застывали в горле, и ни вздохнуть ни могла, ни разрыдаться, ни даже руки вскинуть, чтобы схватиться за стены! 

— Клариче! Клариче! — Донеслось откуда-то из-под водной глади за секунду до того, как она поглотила меня с головой.

— Ах! — Вскрикнула я так громко, что горло порезала боль.

Тяжело дыша, прижала руку к груди. Холодный пот ручьями стекал по позвоночнику.

— Что же ты, милая! — Контессина погладила меня по голове. — Ну все, все, это лишь сон. Тебя вновь тревожат кошмары? Оно и не мудрено, столько нового, и все навалилось так сразу… Тише, тише, милая, на вот. — Она протянула стакан воды, который я осушила в один глоток.

Сон, всего лишь сон… Но почему Джентолини пошутил так? Почему именно «утоп»?

— А я надеялась, выспишься, не будила тебя. — Продолжила Контессина. — Вернулась ведь далеко за полночь, а я ведь ждала, хотела расспросить тебя обо всем! А так пришлось весь вечер и все утро мучиться несчастной Контессине! Ну теперь уж не отвертишься — все расскажешь!

Мягкое солнце заливало покои, скользя по шелку простыней мягкими бликами. Я потерла глаза. 

— Который час?

— Минуло восемь.

Восемь?! А утренняя молитва?!

— Ты не переживай, после долгой прогулки нужно время на отдых, я помолюсь с тобой еще раз. Да и мессир Альтьери только сейчас послал за тобой, ждет в кабинете. Так что пора вставать и собираться, Клариче, а пока собираемся — все мне расскажи!

Глубоко вздохнув, я свесила ноги с ложа. 

С чего бы начать… 

 

 

***

 

Кабинет пропах едким табаком столь сильно, что даже дерево мебели и стен не отдавало в воздух аромата стружки или масла. А ведь все здесь было сделано или обшито деревом разных пород — полы, стены, мебель и массивные книжный шкафы, что возвышались до самого потолка за широкой спиной. Стол, должно быть, весил больше груженой вином телеги — таким огромным он был, что несоразмерно смешно на нем смотрелась вереница крошечных деревянных корабликов. 

Только они — маленькие кораблики — стояли ровно друг за другом, оттеняя царящий вокруг хаос из кипы писем, бумаг, карт и свитков. 

— Buongiorno, дядя. — Поздоровалась я, прочистив горло.

— Buongiorno, племянница… — Задумчиво произнес он, не глядя на меня.

Его огромное тело вальяжно распласталось за дубовым столом — сам он откинулся на стуле, а ноги водрузил прямо на столешницу, нисколько меня не стесняясь. В одной руке дымила трубка, чьей хвостик утопал в черных усах, в другой дядя сжимал бумаги, по которым бегал его лазурный глаз. 

Эта картина едва не заставила меня поморщиться — от наглости или же дымной трубки, но было и еще кое-что, что удивило гораздо больше. 

Вернее, кое-кто. 

Разноглазая кошка — проклятое существо, спокойно возлегало у ног Алонзо прямо на столе. Она едва подняла голову, чтобы окинуть меня взглядом, полным сердитого осуждения — мол, как ты посмела заявиться и прервать нашу идиллию?

Неслыханная дерзость! Ясно, почему вы с ним спелись! 

— Итак, принцесса! — С громким шелестом бумаги рухнули на стол, а ноги соскользнули с него. Такая резкая перемена заставила нас с кошкой вздрогнуть — она подскочила, недовольная отсутствием сапог, в которые упиралась спиной. — Собирайтесь. Через час отправимся к Да Лукке.

Что? Я собрана. Погодите, куда? 

— Позвольте узнать, кто это?

— Мой старый друг. У него прелестные дочери — познакомитесь, пообщаетесь.

— При всем уважении, мне надобно найти мужа, а не подруг.

— Им тоже. Именно поэтому они знают всех достопочтенных синьоров Флоренции, и с удовольствием обсудят их с вами, если не будете такой хмурой.

Нахал! 

— И зачем мне это?

— Не быть хмурой? Знаете, доброжелательность, как правило, располагает.

— Я не об этом. Зачем мне общаться с ними?

— Как, зачем? Упростите себе жизнь — послушаете о возможных женихах.

— Я думала, мужа мне подберете вы.

— Не считаясь с вашим мнением? Нет уж, увольте! — Смешливо хмыкнув, он затянулся трубкой. — Или вы полагали, что я назову вам имя, а вы уедете в свой особняк и будете дожидаться прибытия мужа там?

Да. Да, именно так я и полагала. 

— О-о-о, нет, принцесса, так не будет.

— Почему же?

— Потому что, - Облако серого дыма скрыло его рот. - Ежели жених вам не придется по вкусу, кто будет в этом виноват? Верно, дядя Алонзо. А я не хочу быть виноватым в вашем несчастье.

Как связаны замужество и несчастье? Вернее, замужество сделает меня несчастной, но лишь на короткое время, пока муж не уедет обратно во Флоренцию.

— Вы громко думаете, принцесса.

— Я не понимаю, зачем мне участвовать в выборе.

— Не понимаете? Что ж, хорошо. — Он откинулся на спинку, скрестив руки на груди. — Есть у меня для вас подходящий жених, синьор Кастелли. Человек самый порядочный из всех, кого знаю, в церкви завсегдатай, а вот в публичных домах не был замечен ни разу. Ни разу! — Воскликнул он так, будто это было величайшим достижением. — Член синьории, знатен и богат. Любит Флоренцию всей душой и ни за что не оставит этот город. 

— Славно. Мне подходит.

— Отлично! Могу переговорить с ним завтра же, но, возможно, вам будет интересно узнать, как выглядит мессир Кастелли?

— Нет. Мне не будет интересно это узнать. — Зубы стиснулись, поэтому пришлось цедить слова через них.

— Как жаль. Потому что тогда я мог бы описать его как человека шириной с этот стол, чье лицо сплошь покрыто оспинами, а половина зубов давно сгнила.

Гнев, до того поднимающийся со дна моего груди, теперь кипел где-то в ушах, заставляя теснее сжать кулаки. 

Ненавижу вас, Алонзо Альтьери. Я же говорила, что мне требуется муж с хорошим здоровьем!

— Значит, выходим через час? — Победоносно улыбнулся дядя.

— Как скажете.

Резко развернувшись, я пожелала вернуться в покои и не видеть более наглого лица, но он остановил меня дымным окликом.

— Постойте, принцесса. Скажите, как зовут вашу кошку?

Вопрос застал врасплох. Пламя внутри поутихло, затушенное удивлением, и я нехотя обернулась. Невоспитанное создание стояло по левую руку от дяди, принюхиваясь к стеклянной чернильнице. 

Мою? Она ведь не моя. Я лишь нашла ее. Она сама по себе, я — сама по себе. Мне ли ее называть?

— Кошка. — Растерянно сказала я.

— Кошка? Кошка по имени «Кошка»? Что ж, пусть будет Кошка. Вы знали, что она проклята? — Я кивнула. — И все равно ее оставили? И даже сюда привезли?

— Она бросилась под карету по пути в город.

— Ах, вот как. — Его глаз смешливо блеснул, прежде чем обратиться к черному комочку. — Что ж, Кошка. Будем друзьями. Тебе я нравлюсь явно больше, чем твоей хозяйке.

Его слова еще затихнуть не успели, как мохнатая лапка одним выверенным ударом пихнула чернильницу со стола, и звон разбивающегося стекла отскочил от пола мне прямо в уши. 

Не удержавшись, я прыснула усмешкой.

Умница, Кошка. Так ему и надо!

— Я уже жалею о том, что согласился помочь вам. — Буркнул дядя. — Выходим через час.

 

 

***

 

Замок Да Лукка пестрил богатством столь вычурным, что хотелось зажмуриться. Запахи цветов смешивались с маслом и холщовой тканью, а еще повсюду я ощущала едва уловимый аромат дубленой кожи. Мне нравился этот запах, хоть многие и могли посчитать его чересчур тяжелым. 

— Да Лукка сделал состояние на кожевенном деле. — Шепнул дядя, чтобы не услышала сопровождающая нас служанка.

Вот оно что… Дедушка с упоением вспоминал времена, когда власть обеспечивал титул, а не деньги. Теперь же все иначе. Своим умом и деловой хваткой можно заработать богатства, что откроют двери к влиянию на город, даже если ты — простой кожевенник. 

Я украдкой взглянула на дядю, осознав, что не знаю совершенно ничего о его делах.

Чем он занимается? Титулован ли? Родство у нас дальнее, стало быть, титула может и не быть. С другой стороны, двоюродный дядя… Если по его матери… Я даже не знаю, через кого мы приходимся друг другу родственниками! 

— Позволяю любоваться моим выразительным профилем сколь угодно долго, но не сейчас. Пришли, принцесса. 

Я пропустила самолюбование мимо ушей, но только потому, что мы остановились у позолоченной двери белого дерева, из которой лился девичий смех. Рука сама дернулась к кресту. 

— Что ж, вверяю вас в руки сестер Да Лукка, племянница.

— Погодите! Разве же вы не составите мне компанию?

— Нет, меня ждет синьор Да Лукка.

— Мессир… Дядя…

— Оставьте тревоги, это лишь юные синьорины, такие же, как и вы. Вы справитесь, принцесса. Просто будьте собой. Но улыбчивее. И разговорчивее. В общем… Не будьте собой, и все пройдет прекрасно.

Не успела я пронзить его проклинающим взглядом, как служанка распахнула дверь, и свежие ароматы пионов, фрезий и вина, хлынули в меня. 

Три цветущие девы вспорхнули со сливочных диванов, чтобы приветствовать нас в поклоне. Так сиял шелк их платьев, так сверкали золотые шпильки в волосах, так изящны были длинные шеи и тонкие запястья! Так невесомо распрямились они, и так сладко улыбнулись, что я обомлела, ощутив себя черной вороной в райском саду разноцветных птиц.

— Позвольте представить мою племянницу — Клариче Висконти. — Звучно сказал дядя, прежде чем я сообразила поклониться. — Клариче, это дочери моего доброго друга — мадонны Лукреция и Летиция Да Лукка. — Он указал рукой в сторону одинаковых с лица синьорин. — А это их… гостья из Милана, мадонна Франческа Монтеверди.

Гостья из Милана? Здесь, во Флоренции? 

Так велико было мое смущение перед незнакомками, что не позволило отдаться размышлениям о враждующем Милане. 

Стоило дяде оставить нас, как повисла немая пауза. Секунды медленно стекали по плечам, распаляя неловкость, отражаясь в потерянном взгляде, что был обращен к трем совершенно незнакомым девушкам. 

Две сестры держались вместе. Светлые лица их были удивительно одинаковы, глаза — одного темного цвета, волосы обеих отливали медной рыжиной.

Должно быть, в конской моче вымачивают и оставляют сохнуть на солнце, иначе такой цвет не получить. Были бы хотя бы волосы разные… Надо придумать, как их различать.

Третья же девушка, ниже и скромнее сестер — Франческа, держалась в стороне. Она была явно младше, волосы ее были темны, кожа — бледна, а глаза серели сталью. Поймав мой взгляд, она попятилась спиной к стене.

Когда повисшее молчание стало невыносимым, когда я приоткрыла рот, чтобы сказать хоть что-то, когда мысленно обругала дядю, тогда сестры Да Лукка и кинулись ко мне - подлетев единым цветочным вихрем, синьорины похватали меня за руки, и защебетали наперебой: 

— Так вы племянница мессира Альтьери?!

— Ах, должно быть, вы знаете Эмилио!

— Ну же, скажите, что знаете его!

— Куда же Эмилио уехал?!

— Расскажите нам, расскажите нам все о нем, мадонна! 

— Он ведь не собирается жениться? Ах, мадонна, умоляю, скажите, что нет! Мое бедное сердце этого не выдержит, молю, не разбивайте его!

Даже мысли спутались под брызгами возгласов, что сыпались со всех сторон. «Эмилио, Эмилио, Эмилио!» — это имя выкрикивалось столько раз, что перестало иметь какой-либо смысл.

— Мадонна Висконти. — Подала тихий голос Франческа. Она сидела в углу дивана, вжавшись в его спинку, и теперь смущенно смотрела на меня снизу-вверх. — Прошу вас, присядьте. Хотите вина?

Да. Да, очень хочу. Спасибо, милая Франческа. 

Осторожно выпутавшись из настойчивых оков, я заняла место подле синьорины, пахнущей незабудками. Ее голубое платье оттеняло большие глаза, а совсем юная ручка протянула сверкающий бокал. Еще до того, как сделать глоток, я поняла, что оно напополам разбавлено с водой.

Цветочный неббиоло. Конечно, ты прекрасно подходишь этим неземным красавицам, легкий озорник. 

Я с упоением распробовала медовый напиток, прежде чем проглотить его, наслаждаясь каждой фруктовой ноткой. 

— Вино прекрасно, мадонны, благодарю.

— О, у папы есть друзья на винодельне где-то в… — Рыжеволосая нимфа задумалась. — В Тоскане, должно быть.

— Скорее в Пьемонте. Неббиоло — виноград, из которого сделано вино, оттуда.

— Так вы знаток вин, мадонна Висконти?

— Можно сказать и так. Винодельня Висконти в Тоскане принадлежит моей семье.

— Надо же! — Одна из сестер захлопала ресницами. — Тогда вы, верно, все о нем знаете, и голова от него у вас наверняка не болит!

— И в сон тоже не клонит! — Подхватила другая.

Я бы рассмеялась, но приличия заставили сдержаться. Поэтому вновь между нами повисла тишина. Которая, впрочем, продлилась недолго — сестры выждали, пока я пригублю еще вина, и продолжили расспросы.

— Ну! Расскажите, каков он! — Вопросила синьорина, сидящая слева от сестры. На ее щеке я заметила родинку, и сразу же зацепилась за это различие. — Каков наш Эмилио Строцци?

— Лукреция имела в виду Эмилио Строцци. Без Наш. Он вовсе нам не принадлежит.

Значит, та, что с родинкой — Лукреция. Без родинки — Летиция.

— Я не знаю. Я его еще не видела. — Девичьи лица в миг окрасились разочарованием.

— Стало быть, вы приехали после его отъезда… А не знаете, куда он отправился?

Знаю. Но если он не посчитал нужным сказать вам, почему должна я? Это не мой секрет.

— Не знаю.

— Оу… вы совсем не близки?

— Боюсь, что нет. Я знаю лишь, что мой дядя — его опекун.

— Верно, Эмилио остался сиротой в столь юном возрасте, бедняжка! — Вздохнула Летиция. — Но несмотря на это вырос самым добрым и праведным юношей во всей Флоренции! А еще самым красивым…

— И все же есть кое-кто, чья красота затмит и Эмилио и самого Адониса. — Игриво хохотнула Лукреция.

— Опять ты за свое!

— Фабио Фелуччи. — Лукреция произнесла это имя шепотом, поддаваясь ко мне. За что сразу же получила шлепок по руке от сестры.

— Лукреция! Это грешно!

— Грешно? Если юноше уготовлена судьба служителя церкви, еще не значит, что нельзя восхищаться его красотой. Наоборот — славя ее, мы славим Господа, что ее создал. — Лукреция лукаво прищурилась, будто вот-вот откроет тайну. — Волосы его чернее ночи, а скулы такие острые — порезаться можно…

— Перестань! Мадонна вовсе не спрашивала, каков Фабио собой.

Верно. Если один из красивейших юношей Флоренции — священник, а второй обручен, они мне не подходят. 

— Хорошо, хорошо! Но, мадонна, обещайте рассказать, если встретите Фабио, вы легко узнаете его — он красив, как луна.

— А Эмилио — как солнце. — Тихонько добавила Франческа, которая до этого не обронила ни слова. Я перевела взгляд на девушку, что теперь казалась еще печальнее, и что-то странное шевельнулось в груди.

Жалость. На фоне дружных сестер она выглядела совсем одиноко и жалостливо.

— А… Какие мессиры по душе вам? — Спросила я.

— Франческа не находится в поисках мужах. Пока что. — Ответила за нее Лукреция.

Не находится? Не в трауре, стало быть, слишком юна? Не похоже, на вид не меньше семнадцать лет, в то время как сестры выглядят на все девятнадцать. 

— Расскажите, как вам наш город, мадонна? — Перевела тему Летиция, и я вернула взгляд к двум рыжеволосым девам.

— Город… Очень красив, а Дуомо и вовсе поражает воображение.

— О, так и есть! Еженедельно ходим туда на служение, а восхищаемся каждый раз, как в первый. Расскажите, что же привело вас сюда?

— Я ищу мужа.

Нимфы моментально дернулись назад и заговорщицки переглянулись.

— И мессир Альтьери помогает вам с поисками здесь, во Флоренции?

— Именно так.

Больше вопросов у сестер не было. Повисшее напряжение стало столь явным, что я могла ощущать его кожей, и заерзала от мысли, что сказала что-то не так.

— Благословит Господь ваши поиски, мадонна. — Сказала тихая Франческа. — Уверена, вы найдете достойного мужа, ибо во Флоренции нет недостатка в порядочных синьорах. Хватит на всех.

Ах вот оно что…

— Уверяю, мне вовсе не интересны Эмилио или Фабио. — Начала я. — Я никого здесь не знаю, а потому полностью доверюсь выбору дяди, которого, впрочем, просила искать человека постарше. Наши с вами интересы не пересекутся, синьорины Лукреция и Летиция. К тому же…

Посмотрите на себя. Вы юны и прекрасны, пахнете пионами и смеетесь во весь голос. Вы — есть жизнь. Мне такого за все богатства винодельни не купить.

— Уверена, мадонна Монтеверди верно сказала, и достойных сынов Флоренции не счесть и по пальцам двух рук.

— Так только кажется. — Фыркнула Лукреция. — Республика огромна, а красивых синьоров не более пяти.

— Красота неважна для меня.

— А что же важно? 

— Чтобы был праведным, здоровым и честным.

— А как же юмор? Как же умение танцевать? — Вклинилась Летиция. — А как же знание языков или поэзии? Как же без этого всего влюбиться? А вот если юноша и красив, и образован, то его смотреть и слушать — одно удовольствие! Вот если бы…

Дальнейшие слова сестер смешивались в единый гул о преимуществах той или иной черты для будущего мужа. Все эти рассуждения растворялись в акварельно-алом цвете вина, что я отпивала, задумчиво глядя перед собой.

Я трачу время понапрасну. А ведь могла бы уже написать Паоло, чтобы отправил мне утварь для персикового вина. Где бы взять столько персиков… Здесь же есть торговая площадь? Надобно заглянуть. Могу только представить, какие запахи там царят. А еще можно зайти к Джентолини и спросить, в какую цену его хозяева берут вино и по чем продают…

Джентолини. 

Кошмар, в котором меня топят морские воды, вновь появился перед глазами, и я поспешила его сморгнуть.

— …не предлагает дружбу! Мадонна Висконти, а вы что думаете? — Гул вдруг прекратился, сестры выжидающе смотрели на меня во все глаза.

— Простите, я… Кто-то предлагает дружбу?

— Да. Если мужчина предлагает лишь дружбу, как поступать?

— О, э-э-э… Просить нечто более ценное или хотя бы полезное в быту?

В повисшей тишине было слышно, как на улице поют птицы. Кажется, этажом выше что-то говорил дядя. Возможно, даже ресницы непонимающих глаз хлопали слишком громко, или мне лишь казалось — так тихо было вокруг.

Пока не рассмеялась Франческа. Сначала совсем беззвучно, но затем все громче и громче, пока ее смех не подхватили и сестры.

— Вы веселая, мадонна Висконти. Приходите к нам почаще! — Воскликнула Лукреция.

— Но в следующий раз обязательно принесите весточку об Эмилио! — Попросила Летиция.

— Благодарю. И постараюсь.

— Мадонны, прошу простить, голова разболелась. — Сказала Франческа. — Желаю выйти в сад. Мадонна Висконти, быть может, вы составите мне компанию?

С радостью. 

Из всех трех синьорин именно молчаливая Франческа показалась мне милее всего, а потому я кивнула и, попрощавшись с сестрами, мы вместе вышли во внутренний дворик палаццо Да Лукка.

Шире и больше зеленого оазиса в доме Строцци, этот сад был наполнен свежими ароматами пиний, азалий и гибискусов, все они скручивались друг с другом в озорном вихре, что подхватывал и разносил теплый ветер.

Безмолвно мы прогуливались по каменным тропкам под сенью листвы. Я наслаждалась видами, с упоением вдыхала приятные запахи и мысленно благодарила Франческу за возможность быть здесь. Она ничего не говорила, не смотрела на меня, лишь касалась рукой нежных листьев проплывающих мимо кустов.

И всегда старалась держаться чуть позади меня. 

— Мадонна Монтеверди. — Серые глаза поднялись ко мне. — Я рада познакомиться с дочерью гордого Милана.

Франческа грустно усмехнулась.

— Благодарю. Ваши слова приятны, хоть и не понаслышке знаю, что у гордости всегда две стороны.

Какие? 

— Одна ее крайность — доблесть, приносящая славу и воспевающая героев в песнях. Вторая — глупость, не сулящая ничего, кроме краха и потерь.

— Слишком мудрые слова для юной девы, не находите?

— Что вы. Нет ничего мудрого в том, чтобы видеть последствия промахов миланских герцогов. По вине одного из них я здесь.

Я остановилась, и юная фигурка девушки едва не врезалась мне в спину.

— Так вы не гостья здесь?

— Нет, мадонна. Ваш дядюшка польстил мне, назвав так. Я — пленница. Прибыла после…

— После поражения миланского герцога при Новаре? — Я опустила глаза, собирая воедино кусочки порванной картины. — Вас отдали в плен, потому что вы приходитесь герцогу родней? О, погодите! Герцог Монтеверди! Вы… Вы его дочь? — Она улыбалась, несмотря на ужас ситуации, в которой очутилась.

— Верно, мадонна.

О, Господи… Спаси и сохрани ее душу, не предай испытаниям тяжелее, чем уже выпали на ее долю. 

Пока рука дернулась к кресту, я всматривалась в улыбчивую Франческу с большими серыми глазами. Молчаливая, кроткая дева, что была отдана родным отцом в руки врагов, и не видела дома столь давно!

Поэтому она не ищет мужа. Чужая. Враг. 

Тревоги о поисках мужа так поблекли на фоне ее переживаний, что я сама себе опротивела. Захотелось сжать ее ладонь, но я сдержалась. Отпустила крест и мы продолжили неспешную прогулку.

— Зовите меня Клариче.

— Тогда и вы зовите меня Франческой. И, прошу, не печальтесь о моем положении — мессир Да Лукка добрый и честный человек, он не делал мне зла, хотя мог бы. Мог бы и содержать меня хуже, и из дома не позволять отлучаться, но… Мне очень повезло. Господь милостив, Клариче.

Вы провели годы юности во вражеской республике, и все равно считаете это милостью?

— Есть ли у герцога Монтеверди другие дети, Франческа? — Почему именно вы?

— Есть. У меня есть старшая сестра, которая, должно быть, уже замужем, и младший брат. Долгожданный наследник. — Вся она оживилась, говоря о нем. — В последний раз мама писала, что он уже научился ходить, я страсть как хочу познакомиться с ним, молюсь об этом каждый день!

— Пусть ваши молитвы будут услышаны. Я была слишком мала, чтобы помнить, как учился ходить мой брат, но в остальном мы были неразлучны. Уверена, вы поладите, когда вернетесь на родину.

— Пусть на то будет воля Божья. Так у вас тоже есть брат?

— Был. Два брата.

Шелест юбок замер чуть позади, и я тоже остановилась, обернувшись. Франческа протянула ко мне тоненькую ручку.

— Значит, вы поэтому обратились к мессиру Альтьери? Вас постигло горе?

Поджав губы, я сжала и холодные пальцы в своей руке. И кивнула.

— Клариче, мне очень жаль. Господь да упокоит их души. Но не падайте духом! У вас же есть дядя!

— Знаете, в моем случае это не такое уж и утешение.

— А мессир Да Лукка всегда хорошо о нем отзывался! Говорил, что ни у кого нет столько безумных историй, как у мессира Алонзо. Поспрашивайте, быть может, он сумеет вас развеселить?

— Да уж, он весельчак, каких поискать…

Франческа едва слышно хохотнула.

— Простите мой вопрос, Клариче, но, быть может вы знаете, как его племянница. Что случилось с его… — Она неловко обвела правый глаз. — Ходят слухи, что он как-то не так посмотрел на испанскую инфанту, и за это сам король воткнул кинжал ему прямо в глаз. Но, сами понимаете, верится в это с трудом.

О, Господи…

— Я, право, не знаю. И он мой двоюродный дядя, если быть точной.

— Двоюродный? А я думал, Маддалена была мне троюродной сестрой.

Огромная фигура Алонзо приближалась сквозь сени листвы семимильными шагами. Мы с Франческой спешно поклонились.

— Стало быть, вы мне двоюродная племянница, а не троюродная? — Спросил он, подойдя к нам и вернув поклон.

— По словам брата, да.

— Надо же, а о ком я тогда думал? Кто мне приходится троюродной сестрой? — Дядя почесал бороду в задумчивости, пока мы с Франческой переглядывались. Ее губы подрагивали, едва сдерживая смешок, и от этого мне самой захотелось рассмеяться.

— Ладно, была у меня книга, где записаны все связи нашего великого рода — браки, дети, и прочая скука, можем полистать на досуге. Ну, хорошо провели время?

— Прекрасно. — Искренне ответила я. — Мадонны Да Лукка сказали, что я веселая.

— Это потому, что они не успели вас узнать. — Хмыкнул он, и Франческа, уже не сдерживаясь, легонько прыснула. — Готовы идти?

— Конечно, мессир. — Я развернулась к своей новой знакомой и поклонилась ей. — Была очень рада познакомиться с вами, Франческа.

— Взаимно, Клариче. Надеюсь увидеть вас вновь как можно скорее! Не терпится послушать о Тосканских лугах!

— Обязательно. И… — Я уронила взгляд вниз, туда, где солнечный свет целовал подол ее нежно-голубого платья. — Я хочу заглянуть к швее на днях. Быть может, вы составите мне компанию?

— О, конечно! Буду признательна!

— Договорились. До скорой встречи.

— Arrivederci, Клариче!

 

 

Стоило нам покинуть замок Да Лукка, как дядя расплылся в самодовольной ухмылке.

— Видите, не так уж и плоха была моя идея — женское общество благотворно на вас влияет, а вы препирались. Скажите же, что я был прав.

— Ни за что. Вы не предупредили, что здесь будет миланская пленница.

— Я не думал, что вы выберете в подруги именно ее.

В подруги… У меня никогда не было подруг.

— Мессир, позвольте спросить. Вы знаете, почему именно она, а не сестра? Почему герцог отдал ее?

— Значит, не заметили?

— Чего не заметила?

— Изъян, принцесса. Она горбата.

Padre nostro che sei nei cieli…

— Это вовсе не заметно. — Я сглотнула цветочный привкус вина, что теперь показался отравленным.

— Согласен, в глаза не бросается, если не знать и не присматриваться. Но это определило ее судьбу, нравится нам это или нет.

Следующие несколько улиц мы прошли в молчании, что было необычно для болтливого дяди. Я безмолвно глядела под ноги, воспроизводя события столь странного знакомства, затем события вчерашнего дня, и всего, что было до него…

Надо же. За эти дни произошло больше, чем за последние пару лет. 

— Расскажете, что вам удалось узнать о достойнейших мужах Флоренции? — Мягко спросил Алонзо.

— Ничего полезного. Мадонны назвали лишь два имени.

— Уже больше, чем ничего. Рассказывайте!

— Первое — Эмилио Строцци.

— Ну разумеется! — Алонзо дажде приосанился, горделиво выпятив грудь. — Мое воспитание!

— Не обольщайтесь, они восхищались его внешностью. — Хмыкнула я, умолчав о доброте и порядочности. — Франческа сказала, что он красив, как солнце.

— Это правда, но что делает внешность привлекательной, принцесса? Верно, красота души! Почему, вы думаете, я так красив? Потому что у меня добрая душа!

— Жаль, что скромность к вашей доброй душе не прилагалась.

— У каждого свои недостатки. Какое имя было вторым?

— Фабио Фелуччи.

— Хм, вот как. — Дядя стих, растеряв весь игривый задор. — Мальчишка вот-вот примет сан, а затем брат готовит ему место кардинала. Поэтому его я бы тоже не рассматривал.

Папский кардинал? Будет интересно пообщаться с человеком, стоящим столь близко к Богу, даже если на роль мужа он не годится. Он, должно быть, знает священное писание наизусть. Да и вина Риму тоже нужно много… Хм… 

Дедушка мечтал поставлять вино для причастия в Ватикан, но так и не смог добиться этого при жизни. Быть может, у меня выйдет?

— О чем думаете?

— О том, что не узнала ничего полезного.

— Не сказал бы. Вы узнали, на кого смотреть не стоит. — Да, на луну и солнце.

— Ваша беседа, надеюсь, прошла плодотворнее?

— Это точно. Ликуйте, принцесса! Ваш любимый дядя выдумал, как вам посмотреть женихов во всей красе, да еще и всех разом, не раскрывая при этом личности богатой принцессы Тосканы.

Придержав мой локоть, он остановился прямо посреди улицы, чтобы заглянуть мне в лицо.

— Танцевать умеете?

Что? Нет!

— Я не пойду на бал, мессир!

 Слишком много людей! Запахов! И шума! И я не умею танцевать!

— О-о-о, не просто бал, принцесса. Мы отправимся на маскарад. В Венецию.

ТЕЛЕГРАМ

Канал с обзорами, анонсами новинок и книжными подборками

Книжный Вестник

Бот для удобного поиска книг (если не нашлось на сайте)

Поиск книг

Свежие любовные романы в удобных форматах

Любовные романы

Детективы и триллеры, все новинки

Детективы

Фантастика и фэнтези, все новинки

Фантастика

Отборные классические книги

Классика
ВКОНТАКТЕ

Цитаты, афоризмы, стихи, книжные подборки, обсуждения и многое другое

Книжный Вестник
БИБЛИОТЕКИ

Библиотека с любовными романами, которая наверняка придётся по вкусу женской части аудитории

Любовные романы

Библиотека с фантастикой и фэнтези, а также смежных жанров

Фантастика

Самые популярные книги в формате фб2

Топ фб2 книги