Сопутствующий ущерб

Дверь в его спальню была приоткрыта. С осторожностью, стараясь ступать бесшумно, Даша подошла ближе. 

Внезапное любопытство заставило ее забыть о допустимых границах. О том, что в полутемной комнате — тот, кто ненавидит ее отца больше всего на свете. Тот, из-за кого она осталась на улице. 

Тот, у кого она теперь вынуждена ночевать. 

Ей до сих пор не верилось, что теперь она будет засыпать и просыпаться здесь. В этой квартире. С ним. 

Вся ее жизнь перевернулась с ног на голову из-за действий одного единственного человека. Его месть — восстановление справедливости, как он предпочитал это называть, — стоила Даше всего. 

Ее отец был в СИЗО, и она не знала, что чувствует теперь, когда знает, что его нахождение там заслужено, что он действительно виновен в страшных преступлениях.  

Что может чувствовать дочь преступника? На какие чувства она имеет право, а на какие — нет? 

Люди вокруг — ее сокурсники, преподаватели, соседи и незнакомцы — возненавидели ее за преступления отца и, похоже, были не прочь сжечь ее на костре своего праведного гнева. Оказалось, что для них совершенно неважно, оправдывает она отца или нет, верит ли в его невиновность или, напротив, в ужасе от им содеянного. 

Они не знали и не хотели знать, что Даша осталась без крыши над головой и без шанса на образование. Не знали, что мать предпочла ей отца, что единственный, кто согласился ей помочь — тот самый Артем Муратов, чья сестра погибла по вине ее, Даши, отца. 

Теперь, застыв всего лишь в нескольких шагах от входа в комнату ее спасителя — или врага? — она всматривалась в видневшийся через приоткрытую дверь полумрак.  

Стоило бы постучать, прежде чем беспокоить Артема в его спальне, но Даша допускала, что он мог заснуть и тревожить его по пустякам казалось недопустимым. То, что сегодня он пустил ее переночевать, не означало ничего. Не делало их близкими людьми. 

Сначала до нее вдруг донесся шорох шагов, затем в поле ее взгляда попала окруженная полутьмой фигура Артема. Остановившись у комода, он повернулся к двери спиной и одним резким движением стянул с себя футболку. 

Вопреки напрашивающейся необходимости обнаружить свое присутствие, Даша, впав ступор, с нездоровым интересом изучала очертания его фигуры. Линию широких плеч, плавное движение мышц на гладкой упругой спине, узкие торс и бедра, еще облаченные в спортивные шорты. 

Не чувствуя ее взгляда, Артем принялся что-то искать в верхнем ящике комода, прежде чем, едва слышно чертыхнувшись, резко ударить по настенному выключателю.

В комнате неожиданно зажегся свет, и Даша не сдержала испуганный вдох. 

Не потому, что была не готова ко вспышкам многочисленных лампочек, — лишь теперь она вдруг увидела яркие и длинные, рванные полосы шрамов, что расползались по всей спине Артема. 

Услышав ее возглас, он резко обернулся, и Даша застыла, с опозданием прижав ко рту ладонь. 

— Ты? 

Она проигнорировала его вопрос, не в состоянии забыть о только увиденных шрамах. Обжигающе-ледяной ужас пробивался сквозь ее шок и страшная, пугающая догадка появилась в ее мыслях. 

— От-ткуда это? — просипела Даша, не осмелившись задать более точный вопрос.

Столичный аэропорт — той самый, из которого Артем шесть лет назад улетел в совершенно другой мир, — гудел от переизбытка людских голосов, жужжания движущихся багажных каруселей и трескучего шума беспрерывных информационных объявлений. Пассажиры один за другим хватали с текущей извилистым ручьем ленты свои чемоданы и затем исчезали за ближайшим поворотом, где располагались последние на их долгом пути турникеты.

Артем с настороженным любопытством осматривался по сторонам: память отказывалась выдавать ему четкие картинки прошлого, и окружающая обстановка казалась по большей части чужеродной. Было странно повсюду слышать русскоязычную речь, не замечать по привычке указатели на английском и видеть родные буквы и слова.

Он не мог сказать, что сейчас чувствовал себя дома. Уже давно домом ему стала другая страна, а здесь… здесь не осталось никого и ничего. Кроме старшей сестры и матери. Однако даже ради двух самых главных женщин в своей жизни Артем не рвался на родную землю.

У его внезапного возвращения имелась веская причина, сообщать о которой ни матери, ни сестре, что сейчас дожидалась его в зоне для встречающих, он не планировал. Он знал, что они не одобрят.

Знал, что мать опять сгорбится, будто пытаясь стать меньше и незаметнее, и испуганно потупит взгляд. Знал, что Таня не найдет себе места от волнения за его безопасность и наверняка доведет себя до нового срыва.

Впрочем, им и незачем знать об истинных причинах его визита. На этот раз Артем сбережет их покой.

С силой сжав ладони в кулаки, на мгновение он подумал об оставшемся в мрачном прошлом девятнадцатилетнем мальчишке, который оказался не способен повлиять на происходящий с его семьей кошмар. У того Артема, на радость его врагам, не было ни денег, ни связей, ни понимания устройства прогнившей от и до системы. В той заведомо проигранной битве силы оказались унизительно неравны.

Артем зло усмехнулся собственным мыслям. Теперь все сложится иначе.

На ленте наконец появился и его багаж. Одним движением Артем подхватил чемодан и быстро зашагал вперед, находу растягивая губы в беззаботной улыбке.

— Темка! — Сестра кинулась к нему навстречу, едва он пересек турникет.

— Танюха! — Обхватив сестру за талию, он закружил их обоих в приветствии, искренне наслаждаясь родным теплым смехом.

— С возвращением! — Сияющими от радости глазами она принялась внимательно рассматривать его сверху вниз, словно верила, что за месяцы с их последней встречи Артем мог значительно измениться. — Ты что, похудел?

Он хмыкнул и не удержался от классической поддевки:

— Ты как бабушка. Возраст уже берет свое?

Таня, не раздумывая, мстительно ткнула его кулаком в плечо.

— Поговори мне тут, малявка.

Артем довольно улыбнулся и кивнул в сторону дверей.

— Пойдем, старушка.

— Пойдем. — Взяв его под локоть, Таня продолжила говорить: — Я вызову такси, а ты пока рассказывай, что нового в твоей прекрасной забугорной жизни.

— Такой уж и прекрасной? — Он бросил на сестру лукавый взгляд.

Та, не отрываясь от телефона, парировала:

— Угу. Работаешь в Силиконовой долине, встречаешься с красоткой-моделью, водишь спорткар, — перечислила она скучающим тоном. — Продолжать?

Артем коротко рассмеялся. Былая тяжесть в груди постепенно исчезала.

— Я тебя услышал.

— Ну так что? — Закончив с заказом такси, Таня вернула все свое внимание к брату.

— Что? — переспросил он самым безвинным выражением лица.

— Я тебя сейчас стукну, — предупредила она, вызывая у Артема очередную улыбку.

— Да все как обычно. — Он пожал плечами. — Работаю.

— Ты в курсе, что всегда мне это говоришь? — спросила она. — Только это.

В ответ Артем послал Тане многозначительный взгляд:

— Это потому что я действительно работаю.

— Не сомневаюсь. И все-таки, — протянула она, заговорив будто невзначай, — как там Дейзи?

Он закатил глаза.

— У Дейзи все отлично.

— А у вас с Дейзи? — Таня, ожидаемо, не собиралась отступать.

Артем же отчаянно надеялся, что такси приедет раньше, чем его заставят в подробностях поведать о каждом прожитом в Калифорнии дне.

— У нас с Дейзи тоже, — заверил он сухо.

— Точно? — В Танином голосе зазвучало сомнение.

— Возможно она не совсем довольна тем, что я не взял ее с собой, — признался Артем с неохотой. Вспоминать последний разговор с Дейзи было неприятно.

— А почему ты не взял ее с собой? — Таня посмотрела на него с беспокойством.

— Потому что в ее присутствии нет необходимости.

Рядом с ними остановилось такси. Артем немедля шагнул вперед, лишая Таню шанса продолжить разговор. Лгать больше необходимого не хотелось, но и честно объяснить, что скрывать свои планы от двух женщин поблизости несколько проще, чем от трех, он не мог.

Разумеется, Дейзи тоже не знала правды, и теперь не желала отвечать на его сообщения и звонки. Медленно выдохнув, Артем сжал челюсти в попытке усмирить поднимающееся со дна чувство вины.

Его приоритеты были расставлены давно. Раз и навсегда.

Если месть обойдется ему отношениями с Дейзи, значит, так тому и быть.

Внутри салона такси Танины расспросы прекратились, чему Артем искренне обрадовался. Ему были понятны причины сестринского любопытства, однако за годы, проведенные на расстоянии от самого близкого человека, он утратил склонность к откровенным разговорам. Или, что вернее, откровенность больше не давалась ему с прежней легкостью.

Шесть лет назад, сразу после Настиных похорон, Таня и он здорово сблизились, оставшись друг другу единственной надежной опорой. Отца давно не было в живых, и вместе с ним ушли связи, знакомства и друзья. Мать едва ли присутствовала в реальности осознанно, а ряды немногочисленных родственников стремительно поредели.

Они остались одни.

Артем ненавидел себя в тот год. За то, что забив на просьбу матери, не стал встречать Настю с работы. За то, что после мог лишь молча наблюдать за тем, как его сестра, не найдя среди окружающих ни сочувствия, ни малейшего желания выяснить правду, прежде чем вынести приговор и поставить клеймо, сходит с ума от отчаяния.

Насте не верили, потому что верить ее словам было опасно. Родственники, соседи, знакомые и друзья предпочли закрыть глаза и отвернуться от правды. Ради собственного благополучия.

Тогда Тане только-только исполнилось двадцать четыре, Насте — двадцать один, Артему не было двадцати. Их бесконечные попытки тягаться с местными власть имущими заканчивались на старте.

Заявления о преступлении не принимались вовсе или «терялись» пару недель спустя, расследования не начинались или закрывались за отсутствием состава преступления, местные СМИ публиковали заказные статьи, где поливали грязью их семью, с особенным удовольствием — Настю. Изгаляясь в вариациях эпитетов и метафор, намеков и прямых обвинений, читателей подводили к одной приятной мысли: девица несерьезного поведения решила привлечь к себе внимание и вытянуть из уважаемых горожан деньги.

Люди верили. Перешептывались друг с другом, намеренно повышая голоса, если мимо проходила Настя или другие члены их семьи.

Артем ввязывался в драки почти ежедневно, как, впрочем, и Таня — ее не останавливало ни число противников, ни их половая принадлежность, — с расцарапанными лицами ходили и молодые парни, и взрослые женщины. Настя же яростно спорила, намереваясь добиться справедливости во что бы то ни стало. Позднее, уверившись в том, что ее правда никому не нужна, она просто перестала выходить из квартиры.

Тогда Артем думал, что ничего хуже уже не произойдет, что они проиграли битву и теперь должны, бесшумно скуля, зализывать раны в темном углу, пока все вокруг не забудут об их существовании. Он, как и всегда, оказался слеп по отношению к главному.

— Тем. Тема-а-а! — Его бесцеремонно дернули за рукав куртки.

— Да? — Обернувшись, он поймал Танин напряженный взгляд.

— Все хорошо?

Артем кивнул и попытался растянуть губы в беззаботной улыбке.

— Конечно.

Обеспокоенность и скептицизм в чертах ее лица поблекли, но лишь немного.

— Ты уже что-нибудь запланировал на время своего отпуска? — поинтересовалась она, не подозревая, что менее желанного вопроса для Артема сейчас и быть не могло.

Он много раз представлял, что и как будет говорить, обосновывая необходимость поездки в родной город, и тем не менее боялся показаться недостаточно убедительным. Обычно Таня без особых затруднений определяла его ложь.

— Не то чтобы. — Он пожал плечами; у него еще есть время решить, рассказывать ли сестре даже о части своих планов. — Определюсь в процессе.

Она бросила на него насмешливый взгляд и покачала головой.

— Всегда ты так. Ты никому из знакомых не писал, что прилетаешь?

— Нет. — Кроме Тани здесь у него не осталось близких людей. — Но послезавтра надо будет пересечься с Пашкиным батей, передать ему кое-какие вещи, — сообщил он ровным голосом, мысленно себя похвалив: ни слова неправды.

Впрочем, его сестра словно знала, что Артем о чем-то не договаривает:

— Вещи? — Она озадаченно нахмурилась. — Паша же сам недавно приезжал?

— Тогда не надо было, — объяснил он, не сумев скрыть легкого раздражения.

— Прости-прости! — Таня тут же уловила его настроение. — Я просто никак не привыкну, что ты действительно вернулся.

— Забыли. — Артем поймал ее ладонь и сжал в примирительном жесте. — Расскажи, как мать. Без изменений?

Со стороны Тани раздался удрученный вздох.

— Да. Все так же.

— В нашем случае, вероятно, нужно радоваться и этому, — заметил Артем осторожно.

— Наверное, — согласилась она без энтузиазма и, повернувшись к нему, спросила: — Поедешь к ней со мной послезавтра?

Он замер, чувствуя нарастающее в мышцах напряжение под Таниным внимательным взглядом.

— Послезавтра у меня встреча с Пашкиным отцом, — нашелся он наконец с ответом.

Однако сестре было что ему возразить:

— Да, я помню, но ты же не на весь день уедешь?

— Понятия не имею. — Артем раздраженно дернул плечом.

— Тем… — Таня легко коснулась его рукава.

— В следующий раз, ок? — Он отказывался встречаться с сестрой взглядом, предпочитая наблюдать за темными обочинами шоссе. — Днем раньше, днем позже — никакой разницы.

Лежавшая на его предплечье ладонь исчезла.

— Вы шесть лет не виделись, — прошептала Таня.

Артем обернулся.

— Сомневаюсь, что мать по мне скучала, — произнес он едко и почти мгновенно пожалел о сказанном: уставшее лицо сестры накрыла тень. — Прости.

Таня слабо покачала головой.

— Ты же знаешь, — проговорила она тихо, не пытаясь его ни в чем убедить, лишь сообщая давно установленный факт, — что…

— Знаю, — перебил он чрезмерно грубым тоном и повторил уже мягче: — Знаю.

Следующие полтора дня Артем преимущественно отсыпался или работал, в перерывах с нескрываемым удовольствием поглощая приготовленную сестрой домашнюю еду: он и не подозревал, насколько истосковался по знакомым с детства блюдам. Слушая его восторги и комплименты ее кулинарным талантам, Таня, посмеиваясь, обещала организовать доставку местных вкусностей прямо в Штаты. О матери и прошлом они больше не заговаривали.

Накануне встречи с Пашкиным отцом Артем, едва Таня пожелав ему спокойной ночи, ушла к себе, достал из рюкзака тяжеловесный и громоздкий ноутбук. Поблескивающий серебром в свете уличных фонарей тоненький макбук, используемый им для работы, остался лежать на письменном столе без дела.

Расположившись на диване, Артем набрал на затертой клавиатуре пароль и несколько минут рассредоточено смотрел в ярко-светящийся дисплей, не предпринимая дальнейших действий. Тонкие длинные пальцы, покоившиеся на кромке пластикового корпуса, чуть подрагивали.

Тяжело вздохнув, он, не давая себе шанса передумать, последовательно ввел несколько команд и паролей. На экране перед ним появилась папка с длинным списком файлов внутри.

Словно готовясь к прыжку в ледяную воду, Артем зажмурился и задержал дыхание. На протяжении нескольких секунд ему отчаянно хотелось захлопнуть крышку и отодвинуть ноутбук как можно дальше, запрятать тот на самую глубину рюкзака и забыть о содержимом хранилища навсегда.

Встряхнув головой, он навел курсор на первый файл и пару раз ударил подушечкой пальца по тачпаду. На экране загрузилась плохого по нынешним временам качества фотография — мутная и темная, однако Артему хватило одной вспышки в памяти, чтобы отвести взгляд в сторону и с силой сжать челюсти.

Яростная боль, злость и горе старыми, давно укрепившимися на дне его души лианами, душили его, сжимая внутренности до мучительной тошноты. Глаза жгло. И все-таки Артем заставил себя вернуться к фотографиям, часть из которых шесть лет назад отснял сам.

Он был должен отчетливо, как в самый первый день, помнить, что сделали с его сестрой.

Спустя долгие, невыносимо болезненные минуты, Артем выключил ноутбук. Голова гудела, как будто он целый вечер бился лбом о стену. Глаза пекло. Во рту стоял противный вкус желчи.

Артем встал. Отыскав на столе телефон, он открыл непопулярный среди обычных пользователей мессенджер и написал Паше сообщение:

«Все в силе?»

Несмотря на гигантскую разницу во времени, его единственный друг ответил уже полминуты спустя:

«Ты не передумал?»

«Нет. И не передумаю».

«Ок. Батя ждет тебя завтра в 12. Движуха уже началась, нужны твои файлы».

Стоя посреди темной комнаты, Артем с облегчением выдохнул давящий на грудь воздух и уверенно кивнул сам себе, прежде чем напечатать:

«Файлы будут».

Паша был не слишком щедр на истории об отце, но за годы совместной с ним учебы в Стэнфордском университете Артем узнал достаточно, чтобы понимать: личной встречи с Валентином Юрьевичем Шевчуком добиться практически невозможно. Чем в действительности занимался отец его лучшего друга, официально находясь в отставке, было неизвестно. Артем располагал лишь догадками и предположениями.

Когда почти пять лет назад он устал держать подробности прошлого при себе и поделился историей сестры с Пашей, тот отреагировал на его мрачный рассказ долгим и задумчивым молчанием, а спустя пару недель неожиданно предложил помощь.

О мгновенном возмездии речи не шло, однако впервые с того злосчастного утра, в котором домой вернулась совершенно другая Настя — изувеченная и навсегда растоптанная, — у Артема появилась надежда. Горькая, запоздало-бесполезная и все равно нужная.

Он все еще не знал, как принять действительность, где Настю было не вернуть, и первые годы предпочитал попросту избегать мыслей о необратимости случившегося. Стараясь не сойти с ума от бессилия перед смертью сестры, Артем цеплялся за другие, как ему казалось, более конструктивные наполняющие собственного сознания.

Ему не оставалось ничего, кроме как смириться с уходом Насти, но мириться с безнаказанностью заведших ее в могилу ублюдков Артем не собирался. Бессонными ночами, наполненными приглушенными всхлипами рыданий матери за стенкой, он отчаянной сосредоточенностью искал возможные пути для мести. И не находил.

Дружба с Пашей Шевчуком обернулась для Артема спасательным кругом. Предложение помощи придало ему сил и терпения. Он ждал, изо дня в день надеясь на звонок Валентина Юрьевича, но со временем эта изначально волшебная возможность перестала казаться настоящей.

Теперь, стоя перед дверью расположенной в одном из самых элитных жилых комплексов квартиры, Артем не чувствовал под ногами пола. Возможность, которой он ждал около пяти лет, наконец была у него в руках.

Час спустя, сидя в глубоком кожаном кресле напротив большого письменного стола, он продолжал бороться с ощущением эфемерности событий нынешнего дня. Громкое тиканье настенных часов, как и приглушенные хмыканья внимательно всматривающегося в экран его ноутбука Валентина Юрьевича казались Артему порождением его собственного воображения. Осматриваясь по сторонам, он с трудом фокусировал взгляд на конкретном предмете — все представлялось мутным, лишенным четких границ.

— Кхм. — Пашкин отец выпрямился в кресле и, отодвинув от себя ноутбук, принялся задумчиво постукивать пальцами правой руки по столешнице. — Ну, что я могу тебе сказать…

Артем, как загипнотизированный, следил за движениями коротких сухих пальцев.

— Да? — не вытерпел он.

Валентин Юрьевич вздохнул: без раздражения, удрученно.

— Дело твоей сестры, — он качнул головой в сторону старого ноутбука, — мы вряд ли откроем. По крайней мере обещать не могу. — Артем застыл, но заставил себя внимательно выслушать дальнейшие объяснения: — А вот по другим материалам шансы есть. В регионе твоем власть заново делят, так что до мелких полицаев, вроде этих, сейчас некому дела не будет. Прокурор новый, заинтересован в громких делах. Да. — Валентин Юрьевич задумчиво поджал губы и покивал сам себе. — Шансы есть. Раскрутим всех.

Наконец Артем сумел сделать новый вдох.

— Они сядут? — спросил он хрипло.

— Сядут. Не обещаю, что все сядут надолго, но сядут. И из органов уйдут с волчим билетом — это уже обещаю.

— Спасибо, — произнес Артем, растерянно пытаясь решить, что еще он может сказать.

В ответ Валентин Юрьевич хмыкнул.

— Ты помог моему сыну.

— Я не ради… этого. — Артем неопределенно дернул плечом.

— Знаю. И помогаю тебе не только поэтому.

Последние слова мало что прояснили для Артема. Он поднял на Валентина Юрьевича непонимающий взгляд и не удержался от вопроса, вероятно, не совсем уместного:

— Преследуете собственные интересы?

Тот усмехнулся и затем произнес вполне серьезным тоном:

— Не люблю, когда мрази носят погоны. Не в моих силах избавиться от всех — слишком уж их развелось, сам знаешь, — но и бездействовать отказываюсь.

Артем молча кивнул, принимая ответ.

Даша аккуратно уложила надоевший за день халат в сумку и быстро натянула на себя пуховик. Махнув напоследок рукой еще стоящим в очереди у гардероба однокурсницам, она с нарастающим нетерпением устремилась к выходу. На парковке ее уже дожидался Слава.

Ноги в изящных зимних сапожках без каблука то и дело скользили по обледеневшей брусчатке, но Даша упорно не сбавляла шага, желая выиграть у сегодняшнего дня каждую секунду. За первые полгода ее учебы занятия не отменялись еще ни разу, прогулы же не имели смысла: в медицинском за пропущенную по любой причине пару назначалась отработка.

В будние дни она и Слава могли видеться только по пути от ее дома к университету и обратно, что ужасно расстраивало обоих. В выходные им везло чуть больше: с недавнего разрешения отца Даша была вольна возвращаться домой к одиннадцати вечера. Впрочем, больше свободного времени у нее не стало: учебная нагрузка в медицинском университете оказалась огромной.

Даша вздохнула и поплотнее закуталась в широкий шарф, хотя до тепла салона хорошо ей знакомой иномарки оставалось не больше пары десятка шагов. Вновь вернувшиеся мысли о неизбежно грядущей ссоре со Славой угнетали.

— Привет! — поздоровалась она, едва сев в машину, и постаралась изобразить самую лучшую из своих улыбок.

— Привет, малышка. — Ее коротко поцеловали в губы, прежде чем машина резко двинулась с места. — Как день прошел? — Слава наконец повернулся к ней, отвлекаясь он наблюдения за дорогой.

Даша пожала плечами.

— Хорошо. Сдала конспект, вроде неплохо ответила на гистологии, хотя я немного сомневаюсь насчет…

— Не парься так, — не дослушал он и добавил со смешком в голосе: — По-любому отлично ответила, только и зубришь свои учебники всю ночь.

Даша, однако, вполне почувствовала скрытое несерьезностью тона недовольство.

— Мы все так учимся, — заметила она почти раздраженно.

— Да я понимаю, малыш. — Остановившись на светофоре, Слава взял ее за руку и поцеловал ладонь. — Но и отдыхать надо, правда? — В его взгляде появилось ожидание.

— Надо, конечно. — Даша кивнула.

— Тогда поедем к Вадиму на дачу в субботу? Отдохнешь, со мной побудешь, — проговорил он с намеком, поглаживая ее запястье подушечкой большого пальца.

— Слав… — начала Даша осторожно. — Я бы с радостью, но папа… Он не отпустит меня с ночевкой. Тем более за город. А еще коллоквиум в понедельник, — добавила она поспешно. — Там почти семьдесят вопросов, я, наверное, все выходные учить буду.

Хватка на ее запястье стала крепче. Слава с демонстративной злостью нажал на газ и, смотря лишь вперед, ответил:

— Тебе вроде уже восемнадцать, почему твой батя за тебя решает?

Пусть Даше совсем не нравилось нынешнее Славино поведение, его претензия не казалась такой уж необоснованной. Ее отец действительно был чересчур строг и необоснованно отказывался считать ее взрослой.

— Просто… — Она замялась. — Даже если я скажу, что он мне не указ, папа меня все равно из квартиры не выпустит. Еще и поссоримся.

Слава фыркнул.

— Детский сад.

— Может, и детский, — огрызнулась Даша. — Я живу за его счет, что ты хочешь? Я не могу хлопнуть дверью и уйти в никуда.

— Ладно-ладно. — Слава отпустил ее руку и небрежно дернул плечом. — Не психуй. Не поедешь, так не поедешь.

Даша ничего не ответила. От обиды к глазам подступали слезы, но Слава, ожидаемо, не заметил ни ее участившего дыхания, ни нервно сжавших подол пуховика пальцев.

Как только машина остановилась за пару домов до ее родной пятиэтажки, Даша быстро отстегнула ремень и, увернувшись от подобия примирительного поцелуя, вышла из салона. Догонять ее Слава не стал.

Не оглядываясь, Даша открыла дверь подъезда. Взбежав по ступенькам первого этажа, она вдруг остановилась. Глаза снова щипало от слез, но плакать было нельзя — иначе не избежать вопросов от родителей.

Пару минут Даша потратила на дыхательные упражнения, а затем медленно пошла наверх, не забывая часто-часто моргать. Перед последним лестничным пролетом пятого этажа она вновь неожиданно остановилась, едва не упав на ступеньки.

Дверь их квартиры была снесена с петель.

Не задумываясь о своей безопасности, Даша рванула вверх по лестнице.

— Мама?! — позвала она звонким, срывающимся от страха голосом, едва переступив порог.

Внутри квартира стояла тишина. Жуткая в своей безжизненности.

За оглушительной пульсацией крови в голове Даша далеко не сразу расслышала слабый шорох шагов. В коридоре показалась полноватая женщина средних лет с очерченным тенью вечернего полумрака лицом.

От облегчения Даша шумно выдохнула еще остававшийся в легких воздух. В миг ослабевшие ноги грозили лишить ее опоры.

— Что случилось? — спросила она, продолжая обеспокоено исследовать замершую напротив нее мать, что до сих пор не проронила ни слова.

— Обыск… был, — выдавила та медленно, словно до сих пор пребывала в глубоком потрясении из-за случившегося.

Душевное состояние матери Дашу ничуть не удивило. Известие об обыске в случае их семьи являлось почти что абсурдным: в конце концов никто не ждет проведения следственных мероприятий в доме главы местного ОВД.

— А где… — Она нервно заозиралась по сторонам в попытке заметить любой намек на присутствие отца в квартире. — Где папа?

У матери задрожали губы.

— Увезли, — ответила она шепотом, переходящим в рыдающее завывание. — Забрали на допрос. — Последняя фраза перемежалась с громкими всхлипами.

— Ч-что? Как?

— Не знаю. — Теперь ее мать даже не пыталась скрыть набирающую силу истерику: вздрагивая всем телом, она плакала и скулила, как замученное живодерами животное, оставшиеся без всех четырех лап, — такой беспомощной она выглядела в Дашиных глазах в эту минуту.

— Как «не знаешь»? — поразилась она почти возмущенно. — Они же… Не знаю… Сказали что-то, прежде чем уехать?

— Не знаю, не знаю. — Мать яростно затрясла головой, некрасиво кривя губы: крупные капли слез безостановочно текли по ее щекам. — Я не поняла ничего. Ничего не поняла…

Даша зажмурилась. Желание накричать на собственную мать, в очередной раз выбравшую поведение ни на что неспособной и слабой женщины, обдало ее изнутри едким гневным потоком.

— Ну а почему ты не слушала? — все-таки вырвалось у нее, усталое и лишенное эмоций. — Может, папе нужна помощь? Адвокат? Надо позвонить кому-то?

Предсказуемо, ее мать, отказываясь даже задумываться о прозвучавших вопросах, снова затрясла головой.

— Не надо, доча, — сказала она подавленно. — Папа сам разберется. Он лучше нас знает.

— Да как же он разберется, если его задержали? — возразила Даша. — Ты хоть что-нибудь записала? — В интонации ее голоса не было ни капли надежды на положительный ответ. — Куда его увезли, кто? — Мать лишь отрицательно покачала головой. — Понятно.

Тяжесть неизвестного прежде страха и полной потерянности перед лицом совершенно новой и непонятной проблемы давила на Дашины плечи сильнее с каждой минутой. Глаза и мысли затягивало пеленой удушающего тумана. Сердце неритмично и гулко билось в груди.

Былая картина мира, казавшегося для Даши упорядоченным и надежным местом, медленно покрывалась трещинами. Успокаивающая иллюзия безопасности рушилась.

— Понятно, — повторила она глухо, уставившись на носки собственных ботинок: стоило ли разуваться или после обыска вымытый лишь вчера дочиста пол теперь затоптан грязью?

Под затихающий плач матери Даша, бесцеремонно наступая на задники, сбросила с ног обувь. Ее начинало трясти.

— Я к себе, — сообщила она ровным тоном и, не оборачиваясь, ушла из коридора.

За дверью родной комнаты ей как будто стало легче дышать. Мысли, одурманенные паникой, упорядочились. Даша снова могла адекватно рассуждать.

Слава, подумала она тут же. Вот кто был способен дать ответы на все мучившие ее вопросы.

Не теряя ни секунды, Даша достала телефон. Когда она уже отчаялась услышать ответ на другом конце трубки, в динамике раздался знакомый, с ленцой, голос:

— Да, малышка?

— Слава… — выдохнула она со всхлипом. — Слава…

— Ну, что такое?

Спешно, но упорядоченно Даша рассказала все, что сумела выяснить из разговора с матерью.

— Пожалуйста, — произнесла она умоляюще. — Пожалуйста, спроси отца. Он же областной прокурор, он должен знать. Или сможет узнать. Пожалуйста, — повторила она еще раз, не выдержав Славиного молчания.

— Малыш, узнаю, конечно, — пообещал он. — Как отец с работы вернется, я спрошу.

Даша, мгновение назад поверившая в скорое избавление от невыносимой неосведомленности о судьбе отца, замерла.

— А ты не можешь позвонить ему сейчас? — уточнила она озадаченно.

— Никак, малыш, — повинился Слава. — Он не любит, когда ему звонят, пока он на службе.

— Понятно, — произнесла она безэмоционально. — Тогда буду ждать. Пока. — Сбросив звонок, Даша крепко зажмурилась.

В уголках ее глаз проступали первые слезы. Первые из многих-многих будущих слез.

Короткий, совершенно бесплодный разговор со Славой не принес Даше ни капли успокоения. Ее нервозность только возросла: помимо беспокойства за судьбу отца, она, как на иголках, ждала обещанного звонка, каждые несколько секунд поднимая к лицу телефон с не успевающим полностью погаснуть дисплеем.

Сосредоточиться на требующей внимания действительности: плачущей за стеной матери, пустом проеме на месте входной двери, ужине и домашних заданиях, — не получалось, и на протяжении всего вечера Даша бесцельно металась по квартире и не находила ни моральных, ни физических сил, чтобы остановиться на одном занятии за раз.

— Давай позвоним дяде Жене? — забыв про недопитый чай, она вышла их кухни и снова заглянула в гостиную, где по-прежнему сидела заплаканная мать. — Дверь надо починить, дома уже холодно, да и…

— Потерпи, Даша. Отец вернется и поставит дверь на место.

— А если его сегодня не отпустят? — все-таки задала она вопрос, который боялась произнести вслух весь вечер. — Как мы ночью будем спать? Давай позво…

— А я говорю, — перебила ее мать уже громче, но спустя мгновение перешла на шепот, в котором вместе с предупреждением угадывалась раздражавшая Дашу годами зашуганность: — Не надо. Не надо пока никому ничего говорить. Подождем отца.

— Ладно. Как знаешь, — пожав плечами, Даша поплотнее закуталась в толстовку, прежде чем вернуться на кухню.

Сегодня дом казался ужасно неуютным, небезопасным местом. Остывающий в квартире воздух был далеко не главным неудобством, вызывающим у Даши желание сбежать из родных стен куда-нибудь подальше — желательно с возможностью закрыться на миллион замков и дверей. Куда больше холода ее тревожило чувство полной незащищенности.

Вздрагивая от каждого шороха, доносящегося с лестничной клетки, Даша невольно гадала, о чем подумали их соседи, когда увидели толпу под дверью уважаемого начальника местного ОВД. С некоей опаской и, наверное, волнением за собственную репутацию она пыталась предположить, о чем те шепчутся сейчас, в застенках собственных квартир; как они посмотрят на нее завтра утром, когда они столкнутся в лифте, что скажут ей и всем тем, кого встретят в течение долго дня.

Она переживала о том, что придется провести целую ночь в доме, куда без всякого труда может войти кто угодно и когда угодно, и невольно раз за разом мысленно возвращалась к осознанию случившегося.

Уже вошли.

Уже обыскали всю квартиру вдоль и поперек, перевернули вверх дном содержимое ящиков комода и шкафов.

Чьи-то немытые, лишенные такта руки касались ее чистого белья, полотенец, косметики и одежды. Чьи-то въедливые, холодные глаза рассматривали принадлежавшие ей вещи, бегло читали безличные заметки в блокноте и личные записи. Чьи-то ноги прямо в ботинках топтались по ковру в ее комнате: на белом синтетическом ворсе остались вполне отчетливые следы и даже несколько гранул дорожной соли.

Эмоций было много, и все они теснились у Даши в груди плотной, неугомонной толпой. Злость, обида, бессилие и уязвимость — болезненная смесь, отравляющая ее изнутри тем сильнее, чем больше она понимала, что именно произошло в ее доме несколько часов назад.

В собственной комнате Даша вновь плакала и одновременно сгорала от гнева, пока раскладывала разбросанные повсюду вещи по изначально отведенным им местам. Она чувствовала себя… принужденной.

Пусть она не присутствовала при обыске, пусть не ее персона интересовала следователей или кого бы то ни было, однако кто-то против ее воли, без спроса и разрешения, вторгся в ее личное пространство, в ее жизнь.

Хуже всего, что после остался не просто беспорядок, а разрушения.

Что-то невидимое, еще неизвестное, рушилось внутри их семьи прямо сейчас, и как бы Даше ни хотелось отмахнуться от собственных ощущений, она уже знала, что права.

Она ждала возвращения отца домой и вместе с тем — боялась.

Ближе к полуночи Даша сама набрала номер Славы, не дождавшись от него ни сообщения, ни звонка.

— Алло? — Долгие гудки наконец перебил его хриплый и приглушенный голос.

— Ты… спишь? — поразилась Даша.

— Э-м, — Слава замялся, словно не сразу сумел вспомнить причину для ее недовольства. — Задремал, да. Прости, малыш.

В темноте своей спальни Даша молча вжалась лбом в притянутые к груди колени, стараясь сдержать нервный, разочарованный всхлип. Сил на очередной час рыданий у нее не было, какой болью ни отзывалось бы сейчас у сердца Славино безразличие.

— Ты поговорил со своим папой? — спросила она наконец, ни на что, впрочем, не надеясь: сомнений в том, каким окажется ответ, почти не осталось.

В динамике раздалось Славино чертыхание, а после недолгой паузы, заполненной шорохами шагов, извинительное признание:

— Слушай, батя уже лег… Я завтра с утра с ним поговорю, окей?

— Конечно, — согласилась Даша ровным тоном. — Буду ждать.

— Малыш… Ну, не обижайся, а?

Даша горько хмыкнула. Сегодня эмоциональный комфорт Славы не входил в сферу ее приоритетов, как и ссора с выяснением отношений.

— Я не обижаюсь, — заверила она его вполне искренне.

Внутри нее и правда словно не осталось ничего, кроме пустого безразличия к окружающей действительности. Ни злости, ни обиды. Ничего.

— Точно? — За собственным беспокойством Слава, конечно, не почувствовал ее нежелания продолжать разговор.

Закрыв воспаленные глаза, Даша устало подтвердила свои предыдущие слова:

— Да.

Спустя пару дежурных фраз она с неведомым прежде облегчением попрощалась со Славой до завтрашнего утра и впервые за последние несколько часов выпустила телефон из рук. Медленно, как была, обхватив колени руками, Даша сползла по спинке дивана набок и плотнее свернулась в клубок.

Наверное, ей стоило выйти в гостиную и попробовать еще раз уговорить мать хотя бы просто прислонить дверь к проему, а затем позвонить кому-нибудь, кто мог бы прояснить ситуацию с отцом, но одна только мысль о необходимости встать с постели давила на Дашу гранитной плитой. Закрыв глаза, она пообещала себе несколько минут передышки.

Из неглубокого, прерывистого сна ее вырвали крики и грохот. Вздрогнув, Даша поднялась с дивана, но не рискнула выйти из комнаты. Разбудивший ее шум прекратился, и на пару мгновений она даже усомнилась, не почудились ли ей звуки чьей-то ссоры.

— …Да хватит выть! — Грубый приказ прозвучавший низким голос Дашиного отца убедил ее в обратном. — Надоела уже.

Теперь, подойдя ближе к двери, она слышала и шорохи, и редкие всхлипы матери, перемежавшиеся с неразборчивыми всхлипами матери.

— Я просто волнуюсь, — донеслись до нее тихие слова. — Даша тоже переживает. Мы же ничего не знаем…

— А тебе и не надо ничего знать. Это мои дела. Не лезь, куда не просят.

— Вова…

— Да умолкни ты! Без тебя башка трещит. И дай пожрать лучше что-нибудь.

Осторожно, почти на цыпочках, Даша отступила к дивану. Показываться на глазу отцу, когда он пребывал в подобном настроении, она совсем не хотела.

За несколько последующих недель атмосфера внутри их семьи разительно поменялась. Не было больше спокойной, упорядоченной жизни, где у каждого из них имелась своя привычная роль.

Отец круглосуточно пропадал на работе, не всегда возвращаясь на ночь, отчего мать не находила себе места и тревожно, постоянно причитая и посматривая то в сторону коридора, то в окна, ходила по квартире. Домашний воздух был пропитан беспокойством и ожиданием беды.

Даша, разрывалась между учебой и домом и с трудом, будто бы запоздало, осознавала происходящие с их семьей перемены. Родители ни разу не ответили на ее многочисленные вопросы и тем более не предприняли ни единой попытки к прояснению случившегося обыска и его последствий, о которых оставалось лишь гадать.

Удивительно, но слухов о возможных отцовских проблемах на службе словно не существовало вовсе. Никто не косился на Дашу с любопытством или неодобрением, никто не сплетничал у нее за спиной в университетских коридорах.

Оказываясь в здании уже полюбившегося ей меда, она совершенно забывала о царящей дома гнетущей обстановке, о неразборчивом, но явно взволнованном шепоте матери, переговаривающейся с отцом поздно ночью. О собственных многочисленных мыслях, что атаковали ее уставшее сознание перед сном на протяжении этих долгих недель.

Учеба стала главной ее отдушиной, и Даша, как могла, старалась гнать из головы мрачные сценарии будущего и по возможности большую часть каждого дня проводила вне домашних стен. Рационально анализируя ситуацию, она не забывала напоминать себе, что один единственный обыск случился около месяца назад и наверняка прошел для его инициаторов бесплодно.

С самого детства Даша слышала в адрес собственного отца только добрые слова от его коллег, что часто приходили к ним в гости по праздникам. В садике, а затем в школе и педагоги, и чужие родители нередко с наказом замечали, что ей стоит гордиться отцовским выбором профессии.

И она гордилась, конечно. С усердием писала сочинения о его сложной и опасной работе, рассказывала одноклассникам подслушанные накануне за «взрослым столом» истории его коллег и, будучи помладше, много раз думала по окончании школы пойти по его стопам.

У ее отца все под контролем, повторяла она, как мантру. Доблестно прослужив в органах более тридцати лет, едва ли теперь он мог в чем-то серьезно ошибиться.

Вчерашний разговор со Славой, традиционно забиравшим ее из университета после занятий, окончательно убедил Дашу в верности ее рассуждений.

— Кстати, спросил у бати, знает ли он, что там стряслось, — начал он неожиданно, едва они выехали с парковки на дорогу. Даша, уже отчаявшаяся услышать от Славы подобные слова, задержала вдох. — Он говорит, чтобы ты не переживала. Так, какой-то дурацкий конфликт с новыми властями был. Вроде они уже разобрались со всем.

— Новыми властями? — удивилась она.

— Губера поменяли, забыла? Вот и перестановки в ведомствах, — бросил Слава небрежно, как будто фигуры на метафоричной шахматной доске двигались согласно его воле. — Батю повысили, ну а кого-то уволили и новых людей поставили. Со столицы в том числе.

— Понятно, — произнесла Даша задумчиво, пытаясь припомнить, знала ли рассказанном Славой прежде. — Я не особо за всем этим слежу, ты же знаешь. Спасибо, что спросил своего папу. А то мой молчит. И на работе все время.

— Не за что, малыш. — Слава взял ее за руку и притянул ту к губам, оставляя на коже запястья короткий поцелуй. — Для тебя — все что угодно.

Даша улыбнулась, на миг встретившись с ним взглядами.

Около полутора месяцев спустя

— Заходи. — Незнакомый Даше полицейский распахнул перед ней металлическую дверь. — Сорок минут у вас.

Она молча кивнула. За последние три часа, проведенные на территории СИЗО, Даша растеряла все запасы физических и моральных сил. Тело казалось тяжелым и неподдающимся управлению, восприятие действительности, сейчас туманное и удушливое, разительно отличалось от привычно ясного и свободного.

Каждый шаг, жест или движение губ Даша совершала будто в замедленном режиме и под неподъемным давлением тонн воды. В ушах стоял гулкий шум, картинка перед глазами раз в несколько секунд расплывалась и мутнела.

Ее тошнило.

От местного пропахшего гнилью воздуха. От давящей на виски духоты.

От здешних людей.

Да, от последних Дашу тошнило особенно. Почти до нестерпимых рвотных позывов.

Руки, заметно испачканные и липкие. Противные и бесцеремонные. Мужские.

Разве ее не должна была обыскивать женщина? Должны ли ее вообще обыскивать? Даша не знала.

Поначалу она пыталась возражать и задавать вопросы, даже спорить, но в ответ получила тихую, достигнувшую лишь ее слуха угрозу полного запрета на свидания с отцом. С той минуты Даша, испугавшись возможных последствий, стала общаться с встречающимися на ее дальнейшем пути сотрудниками исключительно молчаливыми кивками или односложными репликами.

Мысленно она недоумевала, почему мать, побывавшая уже на трех свиданиях с отцом, не предупредила ее о местных порядках. Не дала инструкций или хотя бы шанса прийти в это жуткое место психологически подготовленной.

Даша, вероятно, по собственной неосведомленности, ждала совершенного иного отношения. В родном отцовском отделе полицейские всегда вели себя с ней дружелюбно и по-свойски. Она не привыкла бояться тех, что гордо именовались защитниками и охранителями.

Может быть, зря. Может быть, всю свою жизнь она неверно понимала, на кого и от чего направлена их защита.

Когда Даша наконец попала в комнату для свиданий и впервые за месяц увидела отца, тяготы последних часов забылись. Сразу остановив взгляд на родном лице, она не замечала ни ряд прозрачных перегородок, ни людей за ними.

К глазам начали подступать совершенно детские слезы, и Даша часто-часто заморгала, сопротивляясь собственной несдержанности. Отец не любил плачущих женщин.

— Папа, — выдохнула она, ступая ближе, едва не запнувшись о металлический, привинченный к полу стул.

Отец сдержанно кивнул и, взмахнув рукой, указал на лежащую на узком подобии столика телефонную трубку. Даша торопливо села.

Неосознанно осмотревшись по сторонам, она наконец отметила присутствие посторонних вокруг. Яркая радость от встречи с отцом медленно угасла.

Теперь в полной мере ощущалась и разделявшая их стеклянная преграда, и совершенно очевидное отсутствие хотя бы иллюзии частной встречи. Переведя взгляд обратно на отца, Даша осторожно подняла к уху телефонную трубку.

— Папа, привет, — произнесла она шепотом, усердно стараясь игнорировать отголоски чужих разговоров и оседающую в груди золой досаду.

— Здравствуй, дочь, — сказал он удивительно обыденным тоном.

Даша предпочла не заметить всколыхнувшуюся на глубине души волну разочарования.

— Как ты… здесь? — Искренний, обеспокоенный вопрос прозвучал до странного неуместно.

— Ну а ты как думаешь? — Отец хмыкнул. — Не курорт.

— Ты… — едва начав, она растерянно остановилась, по своей неосведомленности не представляя, о каких проблемах нужно спрашивать в первую очередь. — С тобой нормально… обращаются? — Ей вдруг вспомнился собственный недавний опыт.

— Нормально. Ты ж не думаешь, что у тебя батя не знает, как здесь все устроено?

Даша незамедлительно покачала головой, пусть и не вполне уверенная, что именно отрицает.

— Как там мать? — поинтересовался отец, пока она безмолвно собиралась с мыслями. — Не ревет больше? Запасы мои нашла хоть?

— Нашла. — Она кивнула и несмело продолжила: — Мы… Точнее я…хотела предложить тебе нанять адвоката. Я нашла хорошего, — добавила она сразу же. — Твоих сбережений должно хва…

— Нет, — перебил он, не скрывая раздражения. — Прекращай совать нос, куда не просят. И матери тоже скажи. Я решаю вопрос, не суетитесь.

— Я не понимаю, что это значит, — призналась Даша подавленно. — Я вообще не понимаю, в чем тебя обвиняют, что происходит…

На отцовском лице проступило недовольство.

— Потому что не твоего это ума дело, — сообщил он назидательно. — Ты и сюда зачем поперлась-то, дурочка?

Даша отвела взгляд, отказываясь демонстрировать отцу, насколько ее задело его снисходительное безразличие.

— Пришла тебя навестить, — сказала она ровно. — И передачку принести. Ну и про адвоката спросить.

Отец только неодобрительно цокнул, выслушав ее слова.

— Больше не шляйся тут. Нечего тебе тут делать.

— Угу, — выдавила она из себя подобие ответа.

О чем говорить с отцом в оставшееся время, Даша придумать так и не сумела. Без всякого энтузиазма она ответила (а скорее — отчиталась) об успехах в учебе и вновь замолчала, изредка кивая на то или иное напутствие воспитательного характера.

Когда свидание подошло к концу, Даша вздохнула с облегчением.