Спасти малыша. Бывшие.

- Чудо, чудо, чудо! – хлопаю я в ладоши, глядя на волшебные две полосочки. – Наконец-то!

Выбегаю из ванной и кружу по квартире.

Нет, я не выдержу. Нужно сейчас же найти Тима и сообщить ему.

У нас малыш будет!

Какие теперь совещания или важные сделки? Мы уже четыре года по клиникам бегаем. Анализы, лечение… Что только не перепробовали.

Уже об ЭКО задумывались. А тут вдруг магия! Оно само!

Не могу прийти в себя от счастья. Руки дрожат, сама вся в поту.

Нет, так не пойдет. Надо успокоиться. А то сильное волнение, даже радостное, может ведь навредить ребенку.

Опускаю руку на живот и чувствую, как на глаза наворачиваются счастливые слезы.

Всё!

- Нам пора к папочке, - говорю я маленькой Горошине, обосновавшейся у меня под сердцем. – Сейчас повезу тебя к нему на работу. Познакомитесь.

Мне так неловко, что я говорю с ним, как с уже родившимся. Но ведь так можно? Так правильно! Пусть уже сейчас знает, как важен для меня. Как я его уже люблю и жду.

За руль не сажусь. Я сегодня не в том состоянии, чтобы водить. В придачу я совсем недавно за рулем. Тим долго не соглашался, беспокоился обо мне. Говорил, я слишком невнимательная. И что лучше нанять мне шофера.

Только он такой придирчивый и подозрительный, что никто из претендентов на роль моего личного водителя не подошел по критериям. Даже спустя пять месяцев.

И, в конце концов, любимый пошел на уговоры и купил машину. Женскую такую. Темно-бордовую, маленькую, как я всегда мечтала! Подарил на нашу годовщину.

А я ему в ответ приготовила другой подарок! Гораздо-гораздо лучший. Бесценный! – вновь глажу я свой еще плоский животик, приближаясь к суровому офисному зданию с не посчитать каким количеством этажей.

Но меня почему-то не впускают.

Не поняла…

Охранник у двери недовольно морщится при моем появлении. Будто его заставляют есть что-то кислое. И ему никак не отвертеться.

Затем докладывает кому-то вышестоящему о моем приходе. При этом отворачивается и зажимает микрофон. Словно я собираюсь подслушивать.

Однако странности на этом не заканчиваются.

Меня наотрез отказываются провести в кабинет мужа!

Хотя я уже сто раз повторила, что перед ними супруга Тимура Львовича.

Несмотря на моё негодование, меня приводят в кабинет начальника охраны и оставляют ждать там. Под присмотром!

В груди неприятно колет, но я отгоняю от себя нехорошее предчувствие.

Выхватываю мобильник нервным движением и набираю мужа.

Гудки. Очень долгие. Наверное, всё-таки на совещании.

Ничего. Как освободится, сразу поставит на место заработавшихся секьюрити.

«Уже не знают, что делать в смешной попытке выслужиться!» – думаю я.

Мне всегда претило, когда кто-то лебезит и лицемерит. А с тех пор, как дела Тима пошли в гору, подомный подхалимаж, увы, встречал нас повсюду. И не только это. Мы со многими черными сторонами человеческой души успели столкнуться за последние два года. Но муж всего этого словно не замечал. Или воспринимал как должное.

Уныло вздыхаю и убираю телефон в сумку.

А потом приходит Тим.

Мрачный, отчужденный. Взгляд такой, что я удивляюсь, как всё вокруг не покрылось коркой льда. От моего любимого мужчины так и веет холодом и направлен он… на меня??

- Зачем ты здесь? – спрашивает он грубо.

Будто я не к мужу пришла, а к его конкуренту, как минимум.

На секунду даже теряюсь от его сухого тона.

Как можно в ответ на такое сообщать радостную новость?!

Растерянно оглядываюсь, как будто стены могут подсказать мне, что тут творится.

- Что происходит? – озвучиваю свои мысли.

- А у тебя никаких предположений? – слегка выгибает он бровь.

- Нет, - озадаченно смотрю я на непроницаемое лицо мужа.

В ответ он кладет передо мной какие-то бумаги.

- Так я и думал, - хмыкает Тимур. – Впрочем… Мне. Плевать. Моя бывшая женушка, - чеканит он вдруг. – Вот бумаги на развод. Подпиши и не создавай себе лишних проблем.

Перевожу расфокусированный взгляд на стол.

- Но, - ошарашенно смотрю на расплывающиеся буквы. – Ты шутишь? Ты… Что это?! Почему? У тебя другая? – прошибает меня страшной догадкой.

Пролог (продолжение).

- Оставь спектакли для кого-нибудь другого, Анита, - называет он меня полным именем, отчего я вскидываю на Тима еще более удивленный взор, чем после слов о разводе.

Я немного смущаюсь своего имени. Отец историей увлекался и назвал меня в честь возлюбленной Гарибальди. Анитой.

А для Тима я всегда была «Аней» или «малышом», «маленькой». Но он никогда не называл меня именем, которое знает, что я терпеть не могу.

- Тебе поразительно подходит это имя, - усмехается одними губами Тимур, потому что его глаза сейчас не улыбаются. Они как непроницаемые стеклышки впиваются в меня. Режут, заставляют ежиться от боли. – Анита. Опасная и непредсказуемая. А еще корыстная. Доказательства твоей продажности неопровержимы. Я сам всё видел, - несет он полную чушь, которую я почему-то не прерываю. - Только вот не пойму никак, тебе меня было мало? Или всё же денег, - задумчиво роняет муж, но даже в этих словах я не слышу горечи. Только холодные размышления. - Хотела другую машину, чтоб подороже? Квартиру, оформленную на свое имя... Так почему молчала? Я же лох полный. Купил бы всё.

Хановский почему-то не кричит всё это. А, наоборот, цедит тихо. Поскрипывая зубами. И мне страшно от этого.

Наверное, это одна из причин, почему я так поздно начинаю оправдываться. Вернее, вскакиваю с места и ору во весь голос о том, что он спятил. И что я понятия не имею, о чем он говорит.

Но меня не желают слушать.

Тимур качает головой и уходит, смерив меня напоследок презрительным взглядом.

А вместо него в комнату врываются охранники.

И я мигом замолкаю. Потому что просто-напросто боюсь, что они навредят ребенку, если им придется меня скручивать и выводить отсюда.

Затихаю. И стараюсь делать всё, что мне говорят эти бесчувственные люди. Пусть и не понимаю ни слова. В ушах шумит. Всё начинает кружиться перед глазами. И вскоре я провались в обморок, так и не поняв, что всё это было?..

ХАНОВСКИЙ

визуал

Нас развели очень быстро. Адвокаты Тимура Хановского подсуетились. И помогли выставить меня ни с чем.

Хотя нет. Кое-что мне всё-таки оставили. Машину.

И я догадываюсь, что это была издевка со стороны Хановского. Он с барского плеча подарил мне то, что я, по его мнению, меркантильно выклянчивала у тогда еще мужа.

Расплатился со мной за прожитые месяцы…

И я бы очень хотела гордо отказаться от его подачки. Но надо было думать прежде всего не о себе и о собственном самолюбии. А о ребенке. О котором я несколько раз честно порывалась сказать Тиму. Ведь Горошинок... так я начала называть маленького, когда спустя несколько недель узнала пол. Так вот наш мальчик не виноват, что его папочка оказался таким безжалостным упрямцем.

Муж так и не выслушал меня. И сам не стал ничего толком объяснять. Просто поставил перед данностью: Нас больше нет…

Так что на каждой встрече по бракоразводному процессу я раскрывала рот, чтобы признаться. И сразу же захлопывала. Оттого что больше не узнавала мужа. Не знала, чего от него ожидать. Моя защита, моя каменная стена – Хановский превратился в чудовище. И я всерьез опасалась, что он отнимет у меня ребенка, как только тот родится.

Правда, еще придется убедить Тимура, что малыш от него. Он же меня в измене, кажется, подозревает. Но и об этом он мне не удосужился заявить прямо. Просто не оставил ни шанса оправдаться…

В итоге я мучила себя, внушая, что отец имеет право знать о сыне. Но всякий раз раздумывала.

И в конце концов, уговорила свою совесть замолчать, провозгласив "автомобиль" – алиментами. Могло ведь статься, что мой бывший не акула бизнеса, а обычный клерк с минимальной зарплатой. Значит, я не так уж сильно и обделила малыша. Деньги от продажи автомобиля очень помогли нам с Горошиком на первых порах.

Хорошо, что я после развода так и не швырнула своему благоверному в лицо электронный ключ, в котором продолжала садиться зарядка. Потому что Хановскому было некогда сдать ключ на починку. А мне не советовалось ходить по всяким мужским местам, к которым он относил и автомастерскую или где там чинят электронику для автомобилей?..

Я никогда всем этим не занималась сама. Как и многим другим. Всё делал Тимур... когда находил время. И потому я во многом не разбиралась. Было ужасно сложно учиться всему, что люди обычно умеют и знают. Но всё когда-нибудь бывает впервые… И сегодня я многое могу. Прекрасно справляясь без чьей-либо помощи!

***

Спустя год с небольшим.

Сижу в холодном коридоре, выкрашенном в ненавистный белый цвет. Нет, к самому цвету я прежде претензий не имела. Но вот в сочетании с запахом лекарств он влияет угнетающе. Разве стены больницы не должны действовать успокаивающе на нервную систему? Почему здесь всё такое белое? Даже свет. Он тоже искусственный и изнуряющий. Время от времени мерцает, то затухая, то становясь почти ослепляющим. Это же изводит. Сидишь под этими прохладными ко всему лампами как приговоренная. И ждешь, когда наконец из отделения выйдет хоть кто-то из медперсонала… в белом халате.

А они будто понимают, что здесь притаилась перепуганная мамаша, готовая наброситься с вопросами. И не показываются.

Наконец, стеклянная дверь разъезжается, и оттуда выходит врач. Та самая, что принимала нас с Венюсей. Заметив меня, чуть ли не морщится. Понимаю, ей же через секунду плохие новости сообщать. И меня от этого бросает в ледяной пот.

Ноги дрожат, когда я поднимаюсь и почти кидаюсь на нее. Спокойно ходить не умею сейчас. Я еле держусь.

- Что? Что с ним?? – меня колотит. – Что это... с ним...

- Успокойтесь, мама, - строго выговаривает доктор мне, слегка отстраняясь. Будто боится, что я ее за руки сейчас схвачу. – Пока еще ничего доподлинно неизвестно…

- Но? – тороплю ее.

- Но первичные исследования дают основания полагать, что мы имеем дело с билиарной атрезией, - произносит она слова на непонятном мне языке, и мой собственный примерзает к нёбу.

Хочу спросить, что это означает. Но понимаю, что не могу. Просто дико страшно услышать нечто ужасное в ответ.

Врач, кажется, догадывается, что со мной происходит. Наверное, по моим выпученным в испуге глазам. Или бледному виду. Я знаю, что белая сегодня, как мел. Потому что у меня всегда так от нервов. Давление падает. Поэтому доктор сама отвечает на мой немой вопрос:

- Это закупорка желчных протоков. То есть каналов, которые проходят через печень…

- Печень, - повторяю я как попугай.

- Как я уже сказала, до получения результатов всех анализов – это лишь предположение. Однако симптомы и анамнез говорят именно об этом. И в первую очередь не проходящая желтуха…

- Желтуха…

- Она как раз таки и связана с тем, что нарушен отток желчи… Ребенку делали УЗИ в первые дни жизни, в родильном отделении?

- УЗИ…

- Понятно, - кисло улыбается врач.

- Наверное, делали, - как будто оправдываюсь я.

Плохо помню те дни.

Было сложно. Я была практически одна.

На меня то и дело накатывала истерика, которую я стойко сдерживала, не позволяя себе опускать руки.

А потом мне приносили малыша на кормления. И словно солнце всходило!

Он такой крошечный был. И сладкий. И я сразу чувствовала, что всё у нас будет хорошо. Что я справлюсь со всем. Ради него. Ради моего мальчика.

Да и до родов я намучилась изрядно. Одной обустраивать гнездышко к появлению малыша оказалось непростой задачей. То купи, это обдумай, найди…

Не говоря уже о деньгах. Машину сразу же пришлось продать. Сняла квартиру. Кое-что отложила на всякий.

Купила коляску, кроватку, ползунки, подгузники. Повезло, что на прежнюю работу меня сразу же взяли обратно.

До последнего разрешенного дня работала. В женской консультации врач вошла в положение, когда я объяснила, что мне нельзя без работы. И выдала справку. Не задаром, конечно… По документам была двадцать девятая неделя беременности, а на деле нам с Горошиком почти тридцать две исполнилось.

Сейчас вспоминаю, даже стыдно за себя. Но нужно было хоть что-то накопить, прежде чем уходить в декретный отпуск. Кто мог гарантировать, что всё пройдет прекрасно. Кошмар. Как чувствовала!..

- Там мне сказали, что так бывает у новорожденных. Объяснили про физиологическую желтуху новорожденных, - напрягаю память. - Венюса под ультрафиолетовыми лампами лежал в роддоме. Потом стало лучше и…

- Фототерапия, - кивает доктор. – Но через время у грудничка всё повторилось, - утвердительно говорит она. – Вы должны знать, что лекарственная терапия не ваш случай. И само по себе это тем более не пройдет.

- Но пройдет?! Пройдет же... потом, – с надеждой вглядываюсь я в ее усталое лицо.

«Вы его вылечите? Спасёте моего мальчика?» - безмолвно спрашиваю я доктора.

Она в зелёной брючной форме. Операционной, видимо. Не в белом халате…

Не знаю почему, но это вселяет в меня надежду…

***

- Есть возможность связаться с отцом ребенка? – дергаюсь от вопроса, заданного совсем неожиданно.

Нина Павловна откладывает ручку и, подняв взгляд с истории болезни, лежащей на ее столе, спрашивает меня о Хановском. Абсолютно спокойно, как будто о погоде говорит. А мне кажется, что даже в коридоре все навострили уши. Ждут, как я объясню отсутствие папы в нашей с Горошиком жизни.

Ерзаю на стуле и отвожу глаза.

- Если мы рассматриваем хирургическое вмешательство, то нам может понадобиться биоматериал отца, - объясняет она свой интерес. Отнюдь не праздный, как выясняется. И мне неловко, что в какую-то секунду допустила, что беседа перешла на личное.

Понятно же, что врач решает, как спасать моего ребенка. А я тут надумала неизвестно что.

Просто меня очень долго донимали расспросами. Во время развода. И еще какое-то время после. Даже журналисты пару раз выходили на меня, предлагая выкупить эксклюзивное интервью. О том, как обошелся со мной Хановский.

И меня, может, и тянуло иногда отомстить таким некрасивым способом. Да. Бывало, что я поддавалась и такой слабости.

Однако мне хватило выдержки не пойти на подобные грязные ухищрения. Пусть провидение само нас рассудит. А я не стану мараться во всем этом. Уж точно не с Венюсей на руках.

Вдобавок мой бывший не простой человек. Он и так фактически уничтожил меня. А посягни я на его репутацию, меня бы окончательно раздавили. Понятия не имею, как его свита очистила Тимура после нашего громкого развода. Отголоски слишком быстро утихли…

- Можно как-нибудь обойтись без этого? – с мольбой смотрю в сочувствующие глаза напротив. – Возьмите мой биоматериал! Что нужно? Печень, почку. Всё, что угодно! – вскрикиваю, цепляясь ледяными пальцами за край письменного стола.

- Мы же уже говорили об этом, - утомленно потирает Нина Павловна внутренние уголки глаз. – У Вас другая группа крови.

- Но мы же про орган говорим. Кровь тоже нужна? А нельзя взять у меня только часть печени, как написано в этой статье, - зачем-то начинаю я искать брошюрку в своей сумке, из которой начинают вываливаться брелок с ключами, бумаги и еще что-то. Хотя доктор и без того отлично знает, как делать эти операции. – Перелить кровь же можно от чужого донора.

Я подспудно понимаю, что несу чушь. Наверное, если кровь не подходит, то и органы нельзя пересаживать. Но ничего не могу поделать с собой. Я готова вести себя как полная дура, если есть хоть малейший шанс, что всё обойдется. Что они спасут Венюсю. Пусть даже для этого меня разрежут на части, удалят все органы вплоть до инвалидности, только бы мне не пришлось обращаться к Хановскому! Последнее кажется страшнее любых кошмарных последствий для меня.

- У ребенка третья группа крови, - терпеливо расшифровывает для меня доктор ситуацию. - Она не так часто встречается. Донора и так сложно было бы найти, а здесь, - делает она неопределенный жест рукой. - Скорее всего, у биологического отца тоже маркеры ВО, - задумчиво хмурит она брови. – Раз у Вас первая.

- Вот именно, у меня первая! Это же донорская группа крови? – хватаюсь я за этот факт.

- Что здесь происходит?? – резко обрывает меня бас вошедшего главврача.

Семен Тарасович почти одного возраста с Ниной Павловной. Ему, наверное, тоже лет под пятьдесят. Но выглядит он не так моложаво, как она. И далеко не так дружелюбно.

- Да вот, обсуждаем возможные варианты, - указывает наша доктор на документы, не вдаваясь в подробности моей истеричной реакции.

- Использовать первую группу крови как донорскую и переливать ее всем подряд – это прошлый век, - снисходительно чиркает по мне взором Семён Тарасович. – Не говоря уже о пересадке органов. У нас не ремесленная мастерская, - добавляет с легким раздражением и обращается уже только к Нине Павловне. – Почему мы вообще продолжаем мусолить эту тему, если мамаша не располагает необходимыми средствами? – придавливает он меня бессердечным вопросом. – Вы же ознакомили ее с расценками?

Чувствую, как с головы до пят обдает лавой злости. Он же врач! Клятвы там какие-то давал! Да как так можно?!

Если у меня нет денег, то со мной и говорить не о чем? А как же пациент, который у него там в реанимации лежит? На него тоже плевать, на малыша грудного?!..

Нет, умом я понимаю, что клиника частная. Здесь не по средствам дорогие услуги оказывают. Но в тот момент, когда увидела, как плохо моего мальчику, не о чём не думала уже. Обзвонила всех знакомых. Выяснила, где лучшее лечение предоставить могут, и примчалась сюда.

И я бы оплатила, будь это обычным лечением. Даже сейчас, если бы Веничка был здоров, и мы бы с ним выписывались, я бы встала на ноги.

Накопления правда растаяли. Лекарства стоили жутко дорого. А за каждую ночь в палате приходилось платить космические суммы. Хотя она и не люкс была вовсе. С нами еще мамаша с двойней лежала.

А потом Веню перевели в реанимацию. И стало ясно – палата была ещё дешевой…

Кое-как беру себя в руки. Я не в том положении, чтобы качать права. От этого монстра в белом халате зависит жизнь моего сына.

- Нина Павловна говорила и про альтернативный метод. Операция без пересадки, - не могу заставить себя добавить, что этот вариант мне по карману. – Она же тоже эффективна?

Чувствую себя жалкой. Убогой, молящей о подачке. Не могу оплатить лечение собственного ребенка. Жутко такое осознавать!

- Поздно. С этим вы опоздали, - прибивает меня к стулу Семен Тарасович. – Обратились бы до 4 недель, можно было бы провести. Никогда не понимал такой безалаберности! Чего только ждут так долго? Чуда?

Меня трясти начинает. Это я виновата! Недоглядела. Не заметила ухудшения. Я подвела своего ребенка.

Нина Павловна кидает возмущенный взгляд на главврача. И приходит мне на помощь.

- Это в любом случае было бы не самое лучшее лечение, - спасает она меня от самоуничижения. - Даже когда операция проходит удачно, через некоторое время симптомы возвращаются. Пришлось бы оперировать снова и снова.

- Зато был бы шанс, - мужчина как будто намеренно терзает меня.

И мне вдруг мерещится, что он был бы вовсе не против такого развития событий. А что? Его баланс пополнялся бы после каждого нашего обращения в их клинику!

- Какой шанс? – вскинув сердитый взгляд на него, отважно идет Нина Павловна в атаку. Кажется, что она тоже разделяет моё мнение о докторе. – Сделать его болезненным ребенком? Лишить полноценной жизни? Пересадка идеальное решение, - теперь ее голос мягче и обращен ко мне. – Обдумайте всё как следует. После успешной трансплантации Ваш сын будет здоров, - вкрадчиво доносит она до меня.

И мне снова чудится, что женщина пытается осторожно убедить меня в том, что ничего страшного в походе к Хановскому нет. Есть вещи куда более важные и срочные сейчас.

***

Выхожу из клиники и бездумно брожу по улице.

Где-то там теплится слабая надежда, что в самом крайнем случае я всё-таки упаду к ногам Тимура. Но это только если никаких вариантов не останется. Потому что не уверена, что поможет.

Я могу вообще не суметь попасть на приём к бывшему. Он руководит огромным концерном. К таким людям запросто на аудиенцию не попадешь.

«Записываться придется», - нервно хихикаю я, вспоминая, как прежде обиженно шутила с мужем так же. Что он меня не всегда выслушать готов оттого, что я без записи к нему.

Перед мысленным взором мелькают картинки прошлого и в основном пугающего будущего, но ухватиться ни за одну не удается. Хаос. Вот что сейчас в моей голове.

Немного просыпаюсь, выплывая из дум, когда обнаруживаю себя в элитной кофейне.

Когда я успела зайти сюда? Зачем?

Стою в очереди за ароматным напитком, чувствуя покалывание в затылке от чужого, недоброго взгляда.

Видимо, у меня крыша едет от тревог. А еще от голода. Потому что резко вспоминаю, что не ела давно. Кажется, со вчерашнего утра. Или днем перекусывала?.. Но точно не сегодня это было. Сначала кусок в горло не лез. Потом некогда было. А после того врачебного мини консилиума, который перевернул мой мир кошмарной стороной вперед, аппетит пропал окончательно.

Я вышла подышать воздухам, когда Веню унесли на долгие процедуры. И, очевидно, просто пошла куда глаза глядят. А сейчас у меня от душистых ароматов желудок сводит судорогой. Надо бы выйти отсюда и купить чего-нибудь сытного. А то у меня и так давление часто падает от переживаний. И если так продолжу, обморок мне гарантирован. А я просто обязана быть в себе!

Но здесь не буду ничего покупать. Я помню это кафе. Бегло осмотревшись, понимаю, почему забрела именно сюда. Мы часто приходили выпить здесь кофе с Тимом, когда еще были парой.

Он очень придирчив во всем. Не везде готовят кофе, которое он согласен пить. А тут, пускай и дорого, но качественно.

Я и сама арабик очень люблю. Но, честно говоря, не сильно их отличаю по производителям. Особенно если с добавками и молочной пенкой. Так что всегда считала, что некоторые известные бренды нагло завышают цену в своих кофейнях.

Тем более сейчас, когда у меня сложности, не стану тратить в три раза больше на то, что продают по надуманной цене.

С этим разворачиваюсь, намереваясь уйти. И так уже попусту заняла чьё-то место в очереди.

Однако движение у меня слишком резкое выходит и неожиданное для тех, кто сзади стоит. И я буквально впечатываюсь в грудь мужчине, что не успевает отойти.

А в нос сразу же ударяет тонкий запах отлично знакомого парфюма с тягучими нотками мускуса. Выбивая почву под ногами…

- Ну и ?.. – вопросительно выгибает Хановский бровь.

Это он. Собственной не расшибаемой персоной. А я всё никак не могу поверить, что это наяву происходит. Думаю, бред начался от переизбытка эмоций.

- Давай уже. Какую ты там речь для нашей случайной встречи подготовила? – торопит меня бывший муж, подчеркивая, насколько не верит в совпадение.

- Я не… - качаю головой, потому что слова улетучились.

Я не была готова к такому! Да о чем он вообще?

- Ясно. Даже на это не сподобилась, - насмешливо приподнимается уголок его губ.

Но это не улыбка. В его глазах мрак сейчас. Вот-вот вырвется и накроет меня.

- Может, будете в другом месте отношения выяснять? - недовольно шипит женщина в брендовом костюме, приметившая возможность продвинуться в очереди, вытолкнув нас.

Поразительно. Этому кафе удалось поставить всех этих статусных людей в самую простейшую ситуацию.

- Я сказал что-то смешное? – хмурится Тимур, приняв мою ухмылку на свой счет.

Однако всё же идет на поводу у дамочки и выносит нас из очереди. Именно вытягивает меня оттуда. И я только сейчас замечаю, что меня не отпускают. Большие, горячие ладони бывшего продолжают сжимать мои плечи. И я даже сквозь тонкий ситец ощущаю жар, исходящий от него.

Не знала бы Тима, решила бы, что соскучился. Но это невозможно. Я часто и подолгу прокручивала в голове произошедшее между нами. И всякий раз приходила к выводу, что всё случившееся, скорее всего, было его инициативой. Что он бы проверил, если б кто-то оклеветал меня.

И что, если Хановский так стремительно разорвал нашу связь, значит, ему самому это было выгодно зачем-то. Он просто избавился от меня наиболее легким способом – выставив виноватой. Чтоб я и вякнуть побоялась.

Оно и было так. Когда поняла, что меня в предательстве винят, рада была, что целой ушла. Что не расплющил меня Хановский, не четвертовал за мой несуществующий промах. А ведь он мог…

Видимо, я после всего случившегося и стала такой пугливой. Вот и сейчас дрожу в руках мужа, пускай и бывшего. Это так странно. Раньше в нем защитника видела. А теперь боюсь до икоты.

- Пусти, - выдавливаю через стиснутые зубы.

- Всё? А спектакля не будет? – наигранно расстраивается Тимур.

И руки почему-то так и не убирает.

- Тим, пошли уже, а? – вмешивается вдруг в наши прения приятный мужской баритон.

Невольно оборачиваюсь на этот голос и рассматриваю… друга Тимура?

Герман, кажется. Я его всего раз видела. На нашей свадьбе. А потом он спешно уехал за границу.

У Тима не так много друзей. Точнее, с настоящими, на которых можно реально положиться, я не была знакома. С ними со всеми мужа развела жизнь задолго до встречи со мной. Но он всегда говорил, что они всегда на связи. И что и он сам, и все они по первому зову сразу примчатся. Хоть на край Света, если потребуется.

Вон и Герман также. Он тогда приехал на наше бракосочетание. Даже шафером был. А после исчез.

- Ну что ты к девушке пристал? Куплю я тебе рубашку, - добавляет Герман, и я только сейчас замечаю, что на белых рукавах, обхватывающих мускулистые предплечья Тима, появились некрасивые коричнево-бежевые разводы.

Он уже с заветным стаканчиком в руках стоял в очереди? А зачем?..

- А ты причем? – раздраженно бросает ему Хановский. – Она испортила, ей и возмещать.

- Ну видно же, что… - начинает Герман, но осекается и смущенно замолкает.

Ах, да. Выгляжу же я неважно. Несколько ночей в больнице. Туда когда собиралась о представительности и тем более красоте не думала совсем. Хотя следовало, наверное. Может, проникся бы к нам главврач, если бы от меня несло деньгами.

А сейчас я, очевидно, и вовсе как нищенка выгляжу. Волосы растрепаны, простое платьице, косметики нет ни грамма. Зато злости тонны!

Мало Хановскому, что он меня после развода в землю втоптал! Еще и эту выплату на меня повесить хочет?

А я-то наивная надеялась, что он оплатит астрономическую стоимость операции. Злость зашкаливает, и я неожиданно иду в атаку:

- Ты специально за мной встал и спровоцировал моё падение, - фырчу, закатив глаза. – Соскучился?

Жду что презрительно хмыкнет в ответ и скажет гадость.

Однако Тимур вдруг дергается пораженно и застывает мрамором. Даже пальцы, вцепившиеся в мои плечи, разжимаются и падают к бокам его мощного торса, как окаменевшие.

- Подожди, - бормочет тут Герман, ты же его бывшая, так? Анита?

- Да. Привет, Герман, - вздыхаю я, натянуто улыбнувшись.

Тимур мрачнеет на глазах. Тень, не отпускавшая его высеченные из камня, идеальные черты, становится гуще.

- Ты занял столик? – обращается Тимур слегка сдавленным голосом к приятелю.

Тот удивленно кивает и переводит цепкий взгляд на меня.

- А девушка посидит с нами? – вразрез с общей ситуацией приобретает тембр Германа заинтересованную елейность. – Может, встреча неслучайна, - будто током бьют его слова, заставляя думать, что это и в самом деле судьба, наверное.

Она свела нас, чтобы я решилась попросить помощи у Тима. Я просто обязано рассказать ему о сыне!

Однако Герман внезапно добавляет:

- Если вы расстались, может, у меня наконец появится шанс? – и улыбается мне обворожительно.

Он почти одной с Тимом комплекции. То есть тоже высок и широкоплеч. Лицо, правда, более выразительное, хотя профиль такой же точеный, как у моего бывшего. И одет Герман иначе. На нем джинсы и спортивная майка, под которой бугрятся недурно прокаченные мышцы.

Я это всё мельком отмечаю. Оттого что настоящего интереса во мне мужчине сейчас не пробить. Хановский постарался. Я вряд ли снова научусь доверять кому бы то ни было. И еще нескоро решусь подпустить близко.

- Столик! - чуть ли не рычит Тим сквозь сцепленные зубы. – Я сейчас подойду, - недвусмысленно намекает он другу, что тому пора отойти от нас.

Мне почему-то смешно и страшно одновременно. Первое, потому что поведение Тимура похоже на ревность. Он подобным часто страдал в нашей прежней жизни.

Но это абсурд, конечно. Сейчас ему точно прохладно на меня. Разве что ненависть иногда вспыхивает на дне стальных радужек.

И вот это меня и вынуждает бояться его. Настолько, что хочу вцепиться в Германа и не отпускать его. Однако эти страхи тоже, разумеется, беспочвенны. Пускай мы и стоим сейчас втроем в самоё малоосвещенной части помещения - под лестничной площадкой, уходящий на второй этаж четким рядом ступенек из искусственного дерева.

Ну что мне Хановский сделает? Да еще и в людном месте. И вообще больнее, чем уже сделал, вряд ли возможно.

- Что-то незаметно, чтобы девушка мечтала с тобой наедине остаться, - ухмыляется Герман, великолепно считав мои эмоции. – Я ей явно больше по душе.

Мои губы сами собой расползаются в улыбке. Скорее, благодарной, чем кокетливой. Но Тимур ловит ее потемневшим взором и сильнее стискивает зубы. Да ладно? Неужели и впрямь ревнует?

Или злится, что такая шельма, как я, еще и друга его охмурить может?

"Да сдались вы мне оба! - кричу внутри. - Хотя нет. Тимур мне всё же необходим. Как воздух. Как кислород, без которого мне не жить. Потому что в его чёрствых руках наша с Горошиком судьба. Только как ему рассказать о сыне под таким давлением?? Хановский же взглядом одним меня сейчас прессует! - и сердце как бешеное заколотилось о ребра, при мысли, что меня растопчут прямо здесь, под лестничной площадкой и при стольких свидетелях. - И дело не в унижении от того, что Тимур не поверит в мои слова о сыне. А в том, что он может отказать. Сжечь меня заживо своим сухим "нет".

- Иди, а? – устало просит Тим приятеля. Разворачивается к тому на полградуса, и я буквально кожей чувствую, каким недовольством веет от бывшего.

Но и не так прост, как сперва могло казаться. Его таким не пронять. Приятель бывшего мужа расслабленно вдевает пальцы в карманы джинсовых брюк и лукаво смотрит на меня.

Я не готова сейчас говорить с Хановским. Если придется, я не только наступлю себе на горло, но и перегрызу. Но не сегодня. Не так. Нужно подготовиться, чтоб точно услышал. Чтоб не вышвырнул. Как уже сделал однажды...

- Мне уйти? – врываясь в думы, спрашивает Герман исключительно меня.

- Нет, - подыгрываю я неуверенно, а вот моя улыбка из натужной реально превращается в искреннюю.

Мне неожиданно приятно. Так отвыкла от помощи, от заботы сторонней, что даже подобная мелочь, мимолетное заступничество воспринимаю с теплотой. Вот что Хановский делает с женщинами. Выбрасывает, наигравшись, а им потом радоваться элементарному сочувствию от чужих людей.

Стряхиваю с себя непрошенное рефлексирование и отступаю. Только жалеть себя не хватало! Мне есть о ком тревожиться. Не до женских переживаний, - одергиваю себя и пячусь к выходу.

- Ну я пошла, - голос звучит слабым и вопросительным.

Это не у Хановского я позволения спрашиваю. А больше у себя самой. Следовало, вероятно, воспользоваться подарком провидения, и рассказать ему о сыне? - терзаю себя по сотому кругу.

Но я не могу-у-у. Точно не здесь. И не тогда, когда он втемяшил в свою упрямую голову, что я намеренно к нему подобралась.

Сначала с друзьями переговорю. Попробую найти знакомства, чтоб взять кредит в банке. Там, конечно, залог нужен будет под такую крупную сумму. Но у Тани муж в аудите банковском работает, может, поможет как-то…

- Ну-ну, - усмехается Тимур. – Неужто я ошибся? – и взгляд такой, что навылет пробивает. Словно хочет влезть в нутро и вывалить наружу всё утаенное.

Всё еще не верит, что я не по его душу здесь. Но он прав где-то. Я бы и сама себе не поверила в свете обстоятельств.

- Уже уходишь? – Герман кажется действительно расстроенным.

- Да, - отвечаю только ему. – Меня ждут.

Жестко очерченные губы бывшего сливаются в тончайшую линию. Нет, у меня точно глюки! Всё чудится, что в нем прежний собственник проснулся. Который мне и шагу не давал сделать без контроля. А потом вдруг… выкинул…

Меня пронизывает холодом от пытливого взора бывшего мужа. Что он разглядеть хочет? К любовнику ли я тороплюсь посреди дня? К тому, кто, по мнению Хановского, содержит меня? Да какая ему теперь разница!

Отхожу, ощущая мороз вдоль позвоночника. Меня едва ли не качает от перенапряжения. Я изнурена и физически, и морально. Иду, а ноги как ватные. Всё-таки следовало купить булочку.

- Жаль, - доносится до меня вздох Германа, когда я уже тянусь к металлической ручке двери.

- Умная девочка. И больше не старайся попадаться мне на глаза. Тебе же хуже будет, - летит следом угроза от Хановского.

От пронзительной обиды, словно вживую проткнувшей меня в спину, рвано разворачиваюсь. Хочется наплевать на приличия и ответить что-то резкое Тимуру. Но я переоценила свои силы. А ведь они уже на исходе. Понимаю это, когда от быстрого движения темнеет перед глазами.

Так бывает, когда резко встаешь с места. А у меня сейчас вот случилось. Сознание не потеряла, конечно, но неожиданная слабость всё равно уронила меня на пол.

Точнее, паркетного покрытия кофейни я так и не коснулась. Меня успели поймать чьи-то сильные руки.

Но, приоткрыв глаза, я увидела не Тима, а Германа. И на секунду меня обдало легким разочарованием, которое, к счастью, сейчас же испарилось, смешавшись с бессилием.

Подхватив меня на руки, друг Тима спиной толкнулся в дверь, помогая себе согнутой ногой. Он спешно вынес меня на улицу, не обращая ни малейшего внимания на возгласы посетителей.

В глаза ударили свет и свежий поток воздуха, рассеивая мушки перед глазами. И я на миг позволила себе спрятать лицо, прижавшись к надежному плечу.

- А-а ну, разумеется, - раздался над головой режущий неприязнью смешок Хановского, - ты еще прошареннее, чем я думал. Не вышло меня провести, переключилась на Германа.

Как ушат ледяной воды, честное слово! Почему бы ему просто не уйти?! Не оставить меня в покое уже...

- Прекрати, Тима. Не видишь, ей реально дурно, - слышу вдруг, как защищает меня Герман, и сразу же требует, - машину открой.

- Это ты реально наивен, - басит недовольный Тимур, но одновременно с его фырканьем раздается бибиканье ключ-брелка, отпирающего иномарку, - если ты еще не заметил, Гера…

- Хватит, я сказал! Кто из нас двоих врач? – рявкнул Герман. – Дверь придержи.

Теперь роли поменялись. Командует Герман, оказавшийся доктором, а Хановский подчиняется(!), приводя меня тем самым в замешательство. Он растерялся от тона приятеля? Или настолько доверяет профессионализму того?

- Пульс слабый, - тем временем определяет Герман и смотрит на меня в упор, - ты ела-то когда?

- Я… - пытаюсь сосредоточить на нем расфокусированный взгляд. – Ела, - по-детски пытаюсь увильнуть от прямого ответа.

Однако меня предательски выдает урчание в животе.

- Ясно, - констатирует парень и смотрит осуждающе. Но почему-то не на меня, а на Тимура, устроившегося на водительском сидении.

Как будто это входит в обязанности Хановского кормить меня. А он прозевал время кормления.

Из-за этой мысли я пропускаю смешок. И бывший приобретает яростный вид грозовой тучи. Он усаживается вполоборота и прошибает нас с Германом почерневшими глазами. Мы с тем на заднем сидении. Я полулежу, а заботливый доктор поглаживает моё запястье. И смотрит так проникновенно, словно у нас здесь свидание. А Хановский - это так, третий лишний, никак не желающий исчезнуть.

Да что происходит вообще?! У них с Германом какие-то свои счеты, может. И тот, кого я ошибочно считаю другом Тима, увидел во мне способ отыграться за что-то?..

Интуитивно отодвигаюсь от приятеля мужа. Бывшего мужа. Почему-то сейчас мне кажется, что Тимур тоже не помнит о таком немаловажном определении, примыкающем к его статусу. Ведет себя так, словно мы не в разводе.

- А ты чего дуешься? – усмехается внезапно Герман, тоже поймав на себе давящий взгляд Тимура. – Злишься что ли на меня, не пойму. Это ж не я ее голодом морил.

Всё! Теперь мне окончательно хочется закопаться. Так стыдно мне еще не было!

Не хочу выглядеть слабой в глазах Хановского. Уж что-что, а я точно не голодала! И жила припеваючи без его поддержки. Вот что этот Герман несет?! – транслирую тому всё своё возмущение взором.

- Я как раз собиралась устроить себе ланч, когда он объяв… когда встретила вас, - оправдываюсь на автопилоте.

- У нее так уже бывало, - игнорируя мою реплику, принимается бывший за обсуждение моего состояния. – Забывала поесть, увлекаясь копошением в своем ноуте. А до кухни добиралась, уже качаясь.

Да, такое случалось. В тот период я по большей части работу на дом брала. Чтоб и по хозяйству успевать, и готовить самой. Да и время было такое, карантинное… В общем Тим часто отчитывал меня за то, что не слежу за здоровьем. Я когда увлекусь работой, о многом забываю. Но это раньше, а теперь мне есть, о ком помнить ежесекундно! И мне уже пора к нему!

И когда мы вместе жили, тоже такая же была. Правда, про любимого мужа никогда не забывала. Он всегда в голове был. И на сердце. Я любила готовить для Тима. Он приходил, я накрывала на стол, раскладывала всё красиво, а потом убегала. Врала, что уже ела, чтобы идея, которая меня посетила, не успела выветриться из головы.

Любимый, конечно, через какое-то время усёк, что я врушка. И взялся лично следить за моим режимом.

Любимый, - простреливает меня забытым словом.

Врушка, - так Тим зачастую называл меня за подобные выкрутасы. А после выяснилось, что всерьез меня лгуньей считает… м-да…

Отползаю к противоположной двери, намереваясь выбраться из салона автомобиля, где запах натуральной кожи усиливает тошноту.

- Куда?! – рычит Хановский, и я подпрыгиваю от звука запирания кнопок на дверцах. – Сиди уже. И скажи, куда ехать? – спрашивает он, сердито дергая ремень безопасности и застегивая его на себе.

- Туда, где можно угостить девушку вкусным обедом, - добившись своего, улыбается Герман, а я окончательно прихожу в себя.

- Нет-нет, выпусти меня, - механически тянусь к плечу Тимура, но тут же одергивая руку. – Я и так уже опаздываю.

- В таком состоянии ты никуда не пойдешь, - заводит он двигатель, игнорируя мои требования. – Нечего делать из меня чудовище. Всё же знакомы… были. Поешь и иди на все четыре стороны, - завершает он свои объяснения.

А я усердно отгоняю от себя мысль, что ему не всё равно, что со мной будет. Потому что это не так. Скорее всего, он не хочет, чтоб завтра случайные прохожие поделились в соц.сетях любопытным наблюдением: «известный бизнесмен Хановский бросил на дороге умирающую бывшую».

Но мне не до его постылой репутации. Я и так уже порядком задержалась. Скоро малыша принесут в палату, а меня там нет!

Так что я повторно требую, чтобы Тимур остановился. Но меня не слышат. Нисколько не изменился. Всё так же не считается с мнением других, когда что-то решил.

«Вот только друга своего послушал», - нашептывает мне голосок внутри.

И я сжимаю кулаки, разгадав еще один неприятный для себя принцип поведения Хановского. Он послушал Германа, потому что уважает его. А меня, видимо, и раньше ни во что не ставил. Просто я этого не замечала. Слишком густым был розовый налет на моих «очках» влюбленности.

Я подобную грубость прежде принимала за заботу. Тимуру, наверное, было удобно со мной. Захотел отвез куда считает нужным, передумал – посадил дома пироги печь. Мне сейчас с трудом верится, что я позволяла так с собой обращаться. Была слишком удобной женой. Возможно, поэтому он и поверил так легко, что всё то было притворством с моей стороны. Чтобы усыпить его бдительность.

- Тимур, я понимаю, что ты не хочешь оказаться виноватым в моем болезненном состоянии, но ты тут и в самом деле ни при чем, - тихо и собранно доношу я до него. Иначе он меня и слушать не станет. – А если я опоздаю на… важную встречу, - называю адрес, - это будет действительно подставой с твоей стороны.

- Сэндвич тебя устроит? – перебивает он меня, резко останавливая машину.

- Д-да, - мямлю под характерный звук колес, тормозящих на полном ходу.

Тим опускает стекло и делает заказ через окно на пункте быстрого приготовления пищи.

- Я бы на тебе не экономил, - качает головой Герман, в полушутливой форме нахваливая свою кандидатуру.

Меня эти игры уже порядком достали. Так что я набираю в легкие воздуха, чтобы пресечь его дальнейшие заигрывания, но мне мешает трель мобильного.

Не моего. Это Тимуру звонят. И мелодия… нет, это точно не он устанавливал попсовый романтик на чей-то звонок! Хановский такое не то, что не слушает, он на дух не переносит подобную музыку.

- Привет, малыш, - произносит родной когда-то голос с той самой бархатной хрипотцой, от которой я когда-то млела. – Нет, не могу сейчас. Да, занят. Не надо так грустно. Я приеду, как освобожусь, - обещает он и прощается.

А меня словно кувалдой ударили. Сижу оглушенная. Я, конечно, не жила всё это время фантазиями, что Хановский, расставшись со мной, был проклят целибатом. Понимала, что он живет и, наверняка, в полной мере наслаждается свободой. Не то, что я, полностью отдавшаяся заботам о ребенке и работе. Но это его «малыш» сейчас ядом разносилось по моим сосудам. Потому что это было словно даже большим предательством, чем его недоверие. Он называет свою девушку так же, как меня!

Механически принимаю завернутую в бумагу еду, которую протягивает мне Герман. И я впиваюсь в нее зубами, чтобы закрыть путь стону, порывающемуся вылететь из меня. Машина мягко едет дальше, и я постепенно успокаиваюсь - скоро буду со своим ребенком. И забуду эту встречу с прошлым как страшный сон.

Подкорка зудит от мысли, что Тимур специально так назвал ее. Чтоб сделать мне больнее. Но я тут же затыкаю эти предположения. Не стал бы Хановский опускаться до такой низости. И вывод напрашивается сам по себе. Ему просто безразлично. Я никогда не была особенной для него. Меня называли так же, как и всех других до. А теперь и после…

- Ого! А аппетит у тебя здоровый, - выплываю я в реальность от комментария Германа.

Оказывается, я уже слопала поданный им сэндвич. Только вкуса никакого не почувствовала.

Машина, наконец, тормозит. Друг бывшего мужа порывается выйти и открыть мне дверь, но я не позволяю. Опережаю его, выбираясь со своей стороны.

Тимур неподвижен как скала.

- Спасибо. До свидания, - лепечу, покидая салон, пропахший кожей и приторными женскими духами. Теперь я различаю их нотки.

"Вот почему меня мутило внутри", - мотаю головой, посмеиваясь над нелепостью своих инстинктов.

Подспудно я всё еще считаю Тимура своим мужчиной.

Ненавижу его. Презираю временами за то, как он поступил. Но поделать с собой мало что могу! Наверное, пройдут годы, прежде чем тело перестанет реагировать на него.

- Прощай, Анита, - врезается в мои мысли лезвием поправка от бывшего.

И в самом деле, с чего я взяла, что предстоят еще встречи с Хановским? Этого может и не случиться больше.

Однако я ошиблась. На следующий же день, уже после утреннего обхода меня поставили перед фактом, определившим линию моих действий.

- Мне очень жаль, - отводит Нина Павловна взор. – Но вас выписывают послезавтра.

- К-как? – смотрю на нее во все глаза. – Нам нельзя выписываться! Веня еще не здоров.

- Простите, - легонько дотрагивается женщина до моего плеча, и я чувствую, как ей тяжело сообщать мне новость. – Семен Тарасович посчитал, что ваше дальнейшее пребывание в клинике лишено смысла. Мы больше ничем не можем помочь, - отдергивает она руку, сжимая ее в кулак.

Понимаю, что не одна я мечтаю ворваться в кабинет главврача в попытке решить вопрос грубой силой. Но это бессмысленно.

Да и у Нины Павловны нет полномочий. Это частная больница, и у нее связаны руки.

- Я дам вам направление в государственную больницу. Лечение будет паллиативным, но хоть что-то, - с трудом выговаривает доктор то, что должна. – И, если всё же найдется донор и… средства, уверена, вас у нас запишут на операцию без очереди! – заверяет она и, скомканно простившись, фактически убегает.

Убито иду по холодным коридорам. Сижу с малышом. Вглядываюсь в доверчивые глазки.

«Что же я творю?! – простреливает всё тело болью. – У него есть тот, кто может помочь. А я веду себя как слабачка. Боюсь принять удар на себя».

Вскакиваю, чтобы броситься на выход. Но в последнюю минуту соображаю дождаться медсестру. Уйду, только когда Горошика заберут из палаты.

Наконец, наступает час процедур. Целую крошечный носик, щечки. Вдыхаю самый родной запах и прикрываю глаза. Вот и всё, пора.

Выхожу на улицу, заворачиваю за угол. Я как робот. Запрограммирована идти вперед. Нести себя на растерзание к Хановскому.

Зря я отложила разговор с ним. Знала же с самого начала, что это неминуемо. Корю себя за то, что обманывалась нарочно. Лелеяла беспочвенные надежды на то, что решу всё сама. Без него. Но правда в том, что даже деньги мне не помогли бы. Мне же разложили всё по полочкам – без пересадки никак. Чего я тянула? Неужели разговор с бывшим страшнее?

«Нет, конечно, - отвечаю на свой же вопрос, спускаясь в подземку. - Вениамину нужен папа! Ему необходим донор, и я добуду его для своего Горошика! Для своего мальчика. Чего бы это мне ни стояло».

Ехать далеко. Мы жили в центральном районе, туда нелегко добраться в час-пик, но на метро будет легче. А оттуда пересадка и… Только вот я не уверена, что после развода Тимур оставил ту квартиру.

Может, продал. Либо оставил как вложение в недвижимость, а сам съехал в свою прежнюю, холостяцкую.

До элитной новостройки добираюсь ближе к вечеру. В сумерках набираю код внизу. Ощущение, что я воровка. Крадусь в чужой дом, в чужую жизнь.

К счастью, код тот же, его не успели сменить. Лифт. И через полминуты музыкальный сигнал, возвещающий, что я на нужном этаже, лезвием бьет по нервам.

Звоню в дверь, задержав дыхание.

Так тихо!

Хотя с чего бы Хановскому шуметь? Громкую музыку он не любит. Гостей жалует еще меньше. Все мероприятия мы проводили в ресторанах. Туда и приглашали немногочисленных, не очень близких друзей на празднование событий.

Проходит минут пять, прежде чем я слышу возню у двери. Такое чувство, что там давно уже притаились, но не решаются открыть.

Ну да, придумала! Еще бы Тимур меня боялся. Если не захочет принимать, просто заявит об этом в домофон. Или охрану вызовет снизу.

Становится по-настоящему страшно. А что, если меня не пустят к нему? Что если я так и не смогу достучаться??

Но додумать не успеваю. Дверь внезапно отпирают.

И первое, что я вижу, в проеме распахнувшейся двери, это элегантные дамские… домашники!

Да, это не обыкновенные тапочки, в которых удобно ходить по дому. А крошечные матерчатые туфельки на каблучке с розовым меховым помпоном у носка.

Гламурные тапки переходят в тонкие щиколотки, а те в свою очередь - в голени точеных ножек. Дохожу до бедер, едва прикрытых розовым шелковым халатиком, и резко поднимаю взгляд.

Передо мной симпатичная шатенка с миндалевидными зелеными глазами. Смотрит на меня удивленно и выжидательно.

- Здравствуйте, - обдирая горло, проталкиваю слова. – А хозяин квартиры дома?

Перед глазами темные пятна. Они сливаются в предчувствие страшной картинки, которую я могу вот-вот увидеть: например, Тимура, выходящего из душа. То, как он подойдет и любовно обнимет фанатку гламура.

Я до мельчайших подробностей помню рельеф его крепкого торса, так что могу очень явственно представить бывшего с полотенцем, обернутым вокруг бедер. Мне кажется, что я уже и каплю, стекающую по загорелой груди вижу, когда девушка внезапно обрывает мой бесстыдный кошмар наяву:

- Тимми нет дома. Он на работе пока. А Вы с чем? Из прачечной или рекламируете что? – вопросительно выгибается ее бровка. – Я его невеста. Дина. Что передать, когда вернется?

- Нет, я… Неважно, - натужно улыбаюсь. – До свидания. Извините за беспокойство.

Понимаю, что веду себя подозрительно, но легкие рвет от недостатка воздуха. Не могу здесь стоять больше и бросаюсь к ступеням. Я уже и лифт не в состоянии ждать. Мерещится, что мне в спину уперлись две разъедающие зеленые лампочки и пытаются прожечь насквозь.

Дина не останавливает меня. Больше не делает попыток разузнать, с чем я притащилась к ним. Но пока лечу по лестницам вниз, всё прокручиваю в голове ее слова. Зачем было представляться мне? Я разве спрашивала, кем она приходится Тимми? – кривлю губы, беззвучно передразнивая услышанное.

Неужели он позволяет ей себя так называть? Мой непробиваемый, жесткий муж. Суровый что на работе, что дома. Ему совсем не подходит это ее ми-ми-ми.

«Или я не подходила», - щиплет в носу от сдерживаемых слез.

Не умела смягчить его. Заслужить доверие. Ради меня не шли на компромиссы. Тимур как ледокол двигал вперед, требуя согласия с ним по всем пунктам.

А теперь у него другая. «Невеста». Для чего она сообщила мне об этом? Интуитивно почувствовала соперницу во мне? Пускай и бывшую, но всё же женщину, с которой у ее мужчины была связь. Магия отношений, чтоб ее…

Внизу позволяю себе отдышаться.

Новая любовь Хановская, разумеется, не повод, чтобы сдаваться. Я на него, как на мужчину, не претендую.

Напоминаю себе об этом, отгоняя обступившую меня горечь. Тимур сыну нужен. И пусть я тоже инстинктивно чувствую опасность, исходящую от зеленоглазой незнакомки, но убегать не буду. Просто у меня стало еще на одно препятствие больше на пути к достижению задуманного. Ведь факт внебрачного ребенка невесту не обрадует, конечно. Однако ей придется смириться, что Вениамин есть.

В конце концов, я не прошу Тимура стать папой нашему малышу. Вениамин только мой сын. Всё, что мне потребуется от его биологического отца – это исполнить свой человеческий долг. Спасти мальчика. А дальше мы сами. Я не буду требовать у Хановского ничего больше. Он может строить свою жизнь, как и планирует. Заводить детей со своей длинноногой шатенкой. А мы с Венечкой исчезнем с его горизонта как не бывало.

Эти разумные мысли я впечатываю в свой мозг по дороге к офисному зданию, где главенствует мой бывший муж.

То, что я внушаю себе, твердеет в разуме холодным реализмом. И все-таки отголоски слизкой червоточины продолжают разъедать грудь, когда я подхожу ко входу в многоэтажный холдинг. И я непрестанно гоню их прочь во время сложного разговора с охраной внизу. Пока лечу вверх в высокоскоростном лифте, радуясь, что Хановский ответил положительно на запрос секьюрити обо мне. И тогда, когда подхожу к столику рыжей секретарши, разглядывающей меня с немым изумлением. Она, без сомнения, узнала меня.

Поэтому мой приход кажется ей настолько невероятным. Помнит, с каким невосстановимым треском протекал наш с Хановским разрыв.

Но я и не собираюсь ничего между нами залечивать. Об исцелении я молю только для одного человечка.

И весь мой внешний вид сигнализирует именно об этом безразличии к бывшему мужу, как к мужчине. Волосы собраны в простой хвост. На мне джинсы и светло-зеленая блузка с напуском. Лицо почти без макияжа. Только круги под глазами замазала слегка, чтоб сердобольные соседки не изводили вопросами. Они сочувствуют, конечно. А мне больно по много раз рассказывать людям о своей беде. И я бегу от расспросов.

- Добрый вечер. Я могу пройти к Тимуру Львовичу? – спрашиваю для проформы у стильной девушки, оценивающе пробегающейся по мне глазами и делаю шаг к дверям кабинета.

Разумеется, Тимур примет меня. Раз сам велел охране пропустить.

Однако в меня ударяет возражение секретарши:

- Сейчас к нему нельзя. У Тимура Львовича посетитель. Вы присаживайтесь, - любезно указывает она мне на диванчик. Я сообщу, когда можно будет.

Словно я сама не замечу, что визитер из кабинета Тимы ушел! – недоумевающе промаргиваюсь, но послушно занимаю предложенное место.

Мне нельзя сердиться. Ждать, так ждать. Что угодно, лишь бы меня приняли и выслушали сегодня. Гашу недовольство и спокойно благодарю, мысленно убеждая себя, что ожидание не продлится долго.

И так уже конец рабочего дня. И опять же Тимур сам разрешил прийти.

- Да. Конечно, Тимур Львович. Провожу к Вам, как только поднимется, - обещает секретарша, отвечая на писк динамика, из которого чеканятся слова знакомым низким тембром. – Как скажете, Тимур Львович, - сладкой патокой льется из нее имя босса.

И я утыкаюсь взглядом в застежку на своей сумочке, перекинутой

Но проходит двадцать минут, и в приемной появляется пожилой человек в солидном костюме.

Секретарша почтительно поднимается и заверяет, что Тимур примет его с минуты на минуту.

Хмурюсь. В этот момент дверь заветного кабинета распахивается, и его покидают две женщины. Тучная помоложе с кипой бумаг и дама в возрасте в оптических очках.

Вскакиваю, но секретарша неумолима. И к Хановскому захожу не я, а новоприбывший господин.

И по прошествии почти часа я всё еще здесь. На диване, к кожаной обивке которого уже буквально приросла.

- А Вы не знаете, долго продлится встреча? – окликаю секретаршу.

Она нехотя отрывается от своего телефона и смотрит на меня недовольно.

- Не знаю.

- Но приблизительно? – допытываюсь, потому что терпение на исходе. Потому что от разговора со мной зависит жизнь ребенка! А Хановский будто намеренно мурыжит меня тут.

Или не намеренно…

- Вы точно сообщили Тимуру, что я тоже жду встречи с ним? – отбрасываю официоз, показывая, что у меня личные мотивы.

И что имею право требовать к себе особого отношения.

Но рыжая мадам непробиваема.

У них важное совещание, - осаждает меня девушка. – Вас примут, когда сочтут нужным, - и достав наушники из миниатюрной коробочки, она демонстративно вдевает их в уши.

Смотрю на нее во все глаза, но меня умело игнорируют.

Она мне даже кофе не предложила. А раньше бросилась бы угождать. Мне это не нужно было ни тогда, ни сейчас. И всё же контраст между тем и нынешним ее поведением бьет по мне нещадно.

Не знаю, сколько проходит времени, но я дала себе слово, что дождусь своей очереди пообщаться с его величеством Хановским.

Хочет поиздеваться надо мной? Планирует унижать и вытирать ноги? Да мне плевать! Пускай только даст возможность заговорить. А дальше…

Что будет дальше я стараюсь не думать. Там всё туманно и утопает в самых пессимистических красках.

Щелканье дверной ручки слышится как волшебная мелодия! Я срываюсь с места и в считанные секунды оказываюсь у входа.

Секретарша бросается за мной, но я опережаю ее. У рыжей красавицы не всё поставлено на карту, как у меня.

Однако и здесь меня ждет фиаско.

Не успеваю протиснуться в дверной проем, ведь оттуда уже выходят. И только важный мистер в презентабельном костюме, но и сам Тимур.

Отшатываюсь.

Ему даже говорить не нужно. Хватает ледяного презрения в серых радужках, чтобы я почувствовала себя мелочью под ногами. Сдуваюсь под этой окунающей в холодную лужу надменностью. И забываю, с чего собиралась начать.

- Что ты здесь делаешь? – душит меня Тимур сталью во взоре. - Я же четко дал понять, что ты рискуешь, попадаясь мне на глаза.
Давит. Лишает уверенности, превращая в безвольную трусиху.

Сжимаю кулаки и вонзаю ногти в ладони, чтобы не свалиться. Потому что меня ведет в сторону под мглистым прессом его безжалостного взора.

- Я рискую потерять больше, если не поговорю с тобой, - собственный голос слышу словно издали.

Пульс настолько участился, что его ритм заглушает все звуки. Я как через толщу воды воспринимаю всё, доносящееся до меня.

Не знаю, что сейчас видит в моем лице Хановский. Но его собственное выражение неуловимо меняется. Может, рассмотрел в моей понурой мольбе настоящее отчаяние, искренность?

Как бы там ни было, он будто уходит в себя на долю секунды, а после, едва различимо цыкнув зубом, возвращает ко мне недовольный взгляд.

- Кафе через дорогу. Будь там через полчаса, - снисходит до личной встречи со мной тот, кто только что грозил чуть ли не казнью. И я только и могу, что кивать от счастья.

Мужчины уходят. Тимур внимательно слушает своего собеседника, пока они направляются к лифтам. И через пелену облегченных слез я вижу, с каким любопытством мажет по мне глазами представительный работник.

Опустошенно падаю на диванчик, чтобы перевести дух. Полчаса. То есть еще тридцать минут пытки, и я узнаю свой приговор. Либо же получу помилование. Хватаюсь мысленно за последнее и стаскиваю себя с дивана.

Секретарша в этот раз даже на скупое «до свидания» не расщедрилась. Слишком занята изучением алого узора на длинных ноготках.

В кафе безлюдно. Две тетки сидят за столиком у самого входа, увлеченно перемалывая чьи-то косточки. А за самым дальним – видно парочку влюбленных. Они не напротив сидят, а в обнимку на диванчике. И парень заботливо перемешивает ложечкой ее напиток, пока девушка что-то с улыбкой ему рассказывает. Это так мило, что я замираю на мгновение. Полюбоваться. Погреться хоть секунду в этом тепле.

Но почти сразу же отвожу глаза. Неудобно. Они же не знают, что я не праздно глазею. Что мне жизненно необходимо зарядиться верой в свет между людьми. Иначе утону в мрачной энергетике предстоящего разговора.

Когда вижу внушительную фигуру бывшего мужа, разрезающего тесное пространство помещения, нервно сглатываю. Во рту пересохло, и я трясущейся рукой тянусь к стакану с водой.

Хановский еще даже не сказал ничего. Он стоит у меня над головой и отслеживает мои рваные движения. Анализирует, сколько в моих жестах притворства, и сколько граммов доверия я заслуживаю своим поникшим видом.

- Нам надо поговорить, - повторяюсь я, не зная, как начать.

Тимур скользит по мне нечитаемым взором и подзывает официанта.

- Это я слышал. Начинай уже, а то моё терпение не бесконечно, - и делает заказ.

Мне становится неловко. Парень, записывающий в блокнотик пожелания Хановского, кидает на меня сочувственный взгляд, и я вновь хватаюсь за стакан, как за спасательный круг.

- Я пришла рассказать тебе о… о сыне. И я бы не стала, но… но он очень болен, - слова, будто неотесанные камушки, обдирают горло, вырываясь наружу. Они звучат такими же неровными, угловатыми, и мне кажется, что я и в самом деле говорю неестественно. - Помоги спасти его, Тимур!

В моей голове всё это звучало убедительнее. Правильнее. До этой секунды я знала, что поступаю верно. А сейчас…

Наверное, Тимур сейчас слышит одну театральщину. Потому что мне сложно контролировать чувства! Потому что я горю изнутри. А необходимость выглядеть собранной превращает меня в издерганную марионетку, притворяющуюся свободной в властных руках Хановского.

Он смотрит без единой эмоции на суровом лице.

- Помоги спасти нашего сына, Тимур, - вновь выталкиваю из себя, глядя в ничего не выражающие глаза бывшего.

- Нашего? – вопросительно дергается его бровь.

- Пожалуйста, - лепечу, шире распахивая веки.

Чтобы не смалодушничать и не опустить глаза. Нельзя показывать, как я уязвима. Мою слабость Тим может спутать с неуверенностью. Счесть подозрительной.

Так и происходит. Потому что через секунду меня обрубает ледяным лезвием его ответа:

- У меня нет детей, Аня. Общих с тобой – так точно.

- Есть, - сглатываю образовавшийся в горле ком и непослушными пальцами ныряю в кармашек сумки.

Я готовилась к такой реакции бывшего мужа. И специально взяла с собой фотокарточку.

Бумага мне виделась более весомым доказательством существования нашего малыша. Ведь фото Вени в телефоне Хановский мог сразу объявить фейком.

Хотя умом понимала, что фотошопить и на картонке можно. И всё же так оно реальнее. Материальнее что ли…

- Когда только успела, - хмыкает бывший, лишь чиркнув мглистым взором по фото. – Не знаю, от кого ты его нагуляла. Но ко мне он отношения не имеет.

- Можешь сделать тест ДНК, - еле слышно цежу, чтоб не было заметно, как дрожит голос. - Я была в положении, когда ты выгнал меня, - и торопливо добавляю, пока он не перебил: - Тим… Прошу… Наш сын сейчас в реанимации. Он на грани, понимаешь?! Я не стала бы приходить к тебе и просить, если бы было иначе. У нашего мальчика часы на счету! И только ты можешь спасти его.

- Не думал, что опустишься до подобного вранья. - Хановский прикрывает веки, словно ему противно от того, что я использую ребенка в своих целях. Не гнушаюсь такой низкой ложью и пытаюсь подобраться к нему через младенца.

Лицемер! Ведет себя так, будто не он мастер провокаций и манипуляций!

- Мне всё равно, что ты думаешь обо мне! – хочется крикнуть. А еще лучше – расцарапать отстраненную маску, прилипшую к когда-то любимым чертам. Однако из меня только сиплые звуки выжимаются. – Просто помоги сыну. И иди своей дорогой, - хриплю. И вновь допускаю ошибку: - У меня есть сбережения. Но их не хватит. А для тебя это не так много.

- Вот мы и подошли к самому интересному, - очень похоже на то, что рваный выдох Тима сейчас означает облегчение.

Он расслабляется на глазах. Полагает, что был прав, и я всего-то аферистка, примчавшая за чеком.

Мне бы такое чудо – чтобы оказалось, что нет у моего ребенка никакой страшной болезни. А всё рассказанное докторами – это всего лишь чья-то бессердечная уловка для вытягивания денег…

Хановский именно так и считает сейчас. Он откидывается на спинку стула и, лениво потянувшись за чашкой, подносит ее к еле заметно усмехающимся губам.

- И что с ним? - в глазах бывшего стужа. А рот кривится в отвращении ко мне. - Какой диагноз ты ему придумала?

Из меня будто все силы этим вопросом выкачивает. Я сдуваюсь, как шарик, проткнутый остриём грубой насмешки.

И самая яркая вспышка боли в этой тьме - это моё неисполнимое желание. Я хочу, чтобы все, сказанное мною оказалось ложью! Боже, как же я хочу, чтобы мой мальчик был здоров! А я пускай уж буду лгуньей и манипуляторшей… Но, увы, реальность гораздо чернее. Она непроницаема в своей неумолимости.

Не могу говорить. Нет слов. Грудь словно бетонной плитой накрыло - не вдохнуть.

Сейчас потемнеет перед глазами, и я отключусь.

Но мне даже этого нельзя! Нужно пересилить себя.

«Говори!» - отдаю себе приказ в который раз.

Ощупью пробираюсь в этой тьме. Пальцы натыкаются на бумаги, в спешке сунутые в сумку.

На них неполный диагноз. Это одно из первых заключений, но хоть что-то. Всё важное я предъявила в клинику, когда нас положили на лечение.

Тимур молча опускает взгляд на чуть помятые листы с витиеватым почерком врача. Не сразу разбирает, что там написано. Морщится. Ну да, там от руки всё. Врачи почему-то продолжают заполнять бумаги шариковыми ручками, хотя на дворе давно уже век компьютерных шрифтов.

Хановский отвык от такого. Ему все документы приносят проверенными-перепроверенными с четкими строчками слов. Уверена Тимур Львович даже шрифт общий для всей корпорации установил, чтоб не морщиться, как сейчас вот, от недисциплинированности букв.

- У него печень отказывает? - каким-то невероятным образом понимает Хановский, что означает корявая приписка внизу страницы, сделанная сплошь медицинским языком. – Почему не назначили срочную операцию? А-а… ясно, - читает он дальше. – Но надо перепроверить. Удостовериться, насколько точны результаты. Так. А это уже не их рекомендации. В другую клинику обратилась? Хорошо.

Слышу эти рассуждения вслух сквозь гул в ушах.

«Поверил?!» – бьется в душе жилка надежды.

Выглядит мой бывший чуть иначе. Сконцентрирован. Плечи напряглись, а на кремовой скатерти лежит его мощный кулак. Костяшки побелели – настолько сильно сжимает Тимур руку. Это он механически. И сам не замечает, что выдает некое волнение. Или я обманываюсь?

- Тебе предложили найти донора для пересадки части печени? – сейчас передо мной другой Хановский. Вдумчивый взгляд, серьезный тон. Это больше не самовлюбленный тип с глубокомысленной усмешкой, который мечтает вдавить меня в асфальт. А тот, кто легко может разобраться с любой проблемой. Несокрушимый. Человек-ледокол, которого я знала прежде.

- Да, - пораженно впиваюсь в сосредоточенные черты Тимура. Он продолжает свои попытки разобраться в сливающихся перед моим увлажнившимся взором абзацах. – Врачи говорят о пересадке. И она нужна срочно. Очень срочно!

- И ты пришла ко мне, - поднимает на меня Тимур тяжелый взгляд. – Так уверена в моем отцовстве?

Конечно, я уверена!

Да-а, вообще-то Тимур не становился моим первым мужчиной.

Однако он был моим мужем! То есть для меня всё и так предельно ясно.

Причем других партнеров у меня не было даже после развода. Пусть я и не хочу, чтобы бывший знал, какой скучной была моя жизнь после него.

Однако для Хановского всё, видимо, не так однозначно. И в сердце гадюкой вползает подозрение: а что, если преданность для него вовсе не была необсуждаемым постулатом в нашем браке? Что если мне и не думали хранить верность? Вот Тимур и подозревает и меня в собственных грешках.

Хотя всё это уже и не важно ведь...

- Я пришла к отцу своего ребенка. Потому что мой биоматериал Вене не подошел. Врачи предполагают, что твой может быть генетически более схожим.

Не знаю, откуда берется энергия, но я ухитряюсь сесть ровно. Придать голосу твердости. И даже смотреть в дымчатые глаза бывшего.

- То есть не сомневаешься. Иначе ты не стала бы терять время, - цепко слежу за каждой реакцией Хановского. – Странно, правда, что раньше не пришла. Но я всё равно перепроверю, что там, - кивает он в ответ на собственные мысли. И меня захлёстывает возмущением!

- Не надоело? Да как ты… - щеки и кожа шеи горят, наверняка покрывшись розовыми пятнами моего шока от этой непробиваемости Тимура.

Я ему тут о больном ребенке рассказываю, а он только и делает, что ведет мысленный разбор полетов.

Бровь Хановского взлетает в ответ на негодование, которое я не смогла скрыть. И он подается вперед. А я сдерживаю дыхание. Чтобы даже воздух между нами, искрящий и бурливший когда-то, не посмел перешиваться сейчас!

- Какая-то ты воинственная для просительницы. Сделай лицо попроще, Аня, - говорит, а я прилипаю взглядом к еле заметным, но до боли знакомым смешинкам, усеявшим глубину его радужек. – Не боишься, что разозлюсь и просто уйду?

- Куда? Терзаться чувством вины, что бросил своего сына?! Даже не удостоверившись? – меня несёт. Кажется, он добился желаемого своей отстраненностью, и я теперь за двоих компенсирую заниженный порог эмоциональной реакции за этим столом.

Тимур буравит меня потемневшими глазами. А затем вдруг резко откидывается обратно к спинке.

- Не изменилась. Всё такая же тихоня, которой только наступи на хвост. И сразу видно, что за бестия перед тобой, - немного осипшим тембром говорит он, и я вижу, как раздуваются крылья прямого носа с еле заметной горбинкой.

Меня, с одной стороны, слегка утешает мысль, что Хановский что-то помнит обо мне. Что я сумела пробить ледяную стену, которую он воздвиг, заслонившись от меня.

Однако с другой, сильно коробит, что бывший муж не бросился стремглав знакомиться с сыном. Пусть я и готовила себя к тому, что он не сразу поверит мне. Но всё равно мне неприятна его сухая реакция. И от этого я ощущаю чувство вины перед Горошиком. Мне кажется, что я оттягиваю на себя внимание его отца, который так нужен моему мальчику!

- Но в одном ты права, - досыта изучив мой буйный всплеск замалчиваемых чувств, говорит Тимур. – Я обязан пойти туда и убедиться. И если он мой... - не договаривает.

Глаза бывшего устремляются куда-то в пустоту, и мне остается лишь гадать, что он видит там. Перед своим внутренним взором. И молиться, чтобы ему не вздумалось отобрать у меня ребенка, как только его жизни перестанет угрожать опасность.