Спасти тридевятое, или Несмеяна для чудовища

Ох что на земле русской деется, ох что на родимой веется! Не родятся на земле хлеба пшеничные, не растут в лесах грибы-ягоды, а вода в реке, как редька, горчит. И с того люди все хворые, не идут по земле – спотыкаются, не смеются – слезой заливаются. Несмеяна царевна в своём тереме посиживает, на певцов за окном поглядывает да думу думает. Как бы царство тридевятое оживить, как бы горю людскому пособить.

Девка Малашка косу Несмеяне чешет, гребнем золотым машет, самоцветами усыпанным. А волосы у царевны блестят пуще золота, а и мягкие они, ровно пух лебяжий.

— Ох и достанется кому-то така краса, – говорит Малашка, – неописанная, ненаглядная. Толщиной коса в руку добрую, гладкая, ровно шёлк заморский.

Несмеяна токмо головой повела – не впервой ей слушать подобное. Про волосы светлые, про очи лазурные да про уста маковые. Поперёк горла уж речи льстивые, речи льстивые, слова вздорные. Хоть бы кто о важном повыспросил, хоть бы кто разглядел душу нежную. А то всё говорят, красна девица, а не разумеют самого главного.

— Что ты, Малашка, не такая уж красавица, это как поглядеть случится. Ты вот лучше мне доложи, чем наш царь-государь занимается.

— Со боярами за столом сидит, жалобщиков выслушивает. Тому серебра-злата надобно, тому меди, тому камениев, а казна вся до донышка повыскребена.

— Стало быть, совсем народу погано, коли у царя просят. Давай, Малашка, заплетай скорей – пойду к батюшке.

Замелькали персты Малашкины, сплели пряди золотые, тяжёлые. Оглядела работу, прицокнула да улыбнулась – видать, понравилось.

— Готово, царевнушка, готово, Несмеянушка.

Зерцало под нос суёт – Несмеяна глядит в него, головой кивает.

— Ладно убрано! Уж и руки у тебя, Малашка, умелые. Золотые прямо.

— Ну уж и скажешь, Несмеяна, – так и зарделась Малашка. Доброе-то слово – оно всем приятно.

Покрутилась у зерцала царевна чуточку самую, направилась к батюшке. Заседает он завсегда в срединном тереме, на троне сидит серебряном, вкруг него – бояре доверенные. Самоглавный боярин – Димитрий, Федотов сын, да не стар старик, а добрый молодец. Не смотри что годами юн, зато ума у него палата. На царевну он искоса поглядывает, брови хмурит, васильковые очи разговор ведут. Люба, мол, ты мне, Несмеяснушка, за тебя и в огонь, и в воду пойду. Токмо знает Димитрий – ничего-то ему не выгорит, не стучит сердчишко Несмеянино, не краснеют щёки от смущения. Не люб ей Димитрий, Федотов сын. И никто на свете не люб.

Входит царевна в палаты просторные, входит – низко царю кланяется.

— Здрав будь, родимый батюшка! Не прогневайся, что без спросу вошла. Токмо душенька моя волнуется, как царство спасти, всё думается.

— И тебе, Несмеяна, здоровьица! – отвечает царь-государь. – Не сержусь на тебя, дочь моя единственная, проходи, садись, толковать будем.

Села царевна на скамеечку, на улыбку Димитрия не ответила, руки сложила на коленочках, батюшку слушать приготовилась.

— Приходили сейчас ко мне жалобщики, слезьми умывалися, просили хлебом да водой чистой пособить. Токмо у нас во дворце припасы добрые и остались. И то потому, что прошлый год урожайный случился.

— А что на границе толкуют? Может, враг-супостат тайно напал?

— Нет, Несмеянушка, не враг. Но поговаривают, – тут царь и голос понизил, и по сторонам оглянулся, ровно боялся чего, – поселилось невдалече диво дивное, чудо-юдою прозываемое. Никто его сам не видывал, человек он, аль зверь, аль нечисть лесная.

— Так может, богатыря Афимку позвать, по лесам пошерудить, по кустам пошарить? Авось чудо-юдо себя и покажет.

Покачал головой царь-государь, закручинился.

— Посылал ужо. До тридесятого добрёл, всё излазил – никого. Токмо леший в дупле воет да кикимора в болоте мокнет.

Призадумалась царевна, очи в стену теремную вперила. Посидела так-то и говорит:

— Раз богатырь не справился, может, девице чудо-юдо покажется.

И взмахнула косой толстою, за спину перекинула.

— И кого ж пошлём, Несмеянушка? Кто согласие своё выразит в незнаемое топать? Да и стыдно – скажут, царь, мол, бабами прикрывается.

Димитрий боярин сидит, поддакивает, по шерсти батюшку-государя гладит. А Несмеяна сидела-сидела да и говорит.

— Я пойду, батюшка! А что, кому как не царевне землю русскую из беды выручать?

Испугался царь, дрожмя дрожит, дочь свою жалеючи. Ну как пропадёт в лесах аль на зверя дикого наткнётся.

— Что ты, что ты, голубушка Несмеяна? Не пущу тебя, дочь единственную, дитятко моё любимое. А и никого у меня на свете нет ближе тебя, Несмеянушка, токмо мать твоя горемычная, пять годков назад нас покинувшая.

Взгрустнула царевна, мать свою вспоминаючи, что от хвори горячечной сгинула и лежит теперь в земле сырой. Уж как любил её царь-батюшка свет Феодор.

— А не пойду – всё одно смерть придёт, царство наше пропадёт. Отпусти, батюшка, долг царевнин требует.

— Нешто можно девице одной по заморским лесам шастать? Хотя и соседнее государство, а всё не родная сторонушка. Нет, Несмеяна, и не проси – не пущу.

Вздохнула царевна, больше батюшке не перечила, затаиться решила до времени. Попрощалась да в терем свой вернулась, до ночи время выжидаючи. А покамест вышивание достала – рушник закончить надобно.

До ночи Несмеяна всё думала, прикидывала да решалася. Видано ли дело – супротив батюшки идти, волю родительскую нарушать. Но взглянула на царство попристальней – видно, делать уж нечего, надо выяснить, что там за чудище.

Сложила царевна в узелок три хлеба пшеничных да три ржаных, да ножик взяла с ручкой костяной – в лесу всяко пригодится. Наказала Малашке до света разбудить, пока спит-почивает царь-государь. Ручку под щёку подложила да уснула – как, не заметила.

А в палатах царских на те поры царь сидит, думу думает. Ой и жить-то стало невесело в тридевятом царстве славном. Вон и дочь его, дочь любезную, стали кликать все Несмеяною. Потому царевна не улыбается, смехом весёлым не заливается. И звать-величать её Марьяною, а то имя давно позабылося, позабылося, поистёрлося.

Вздохнул царь Феодор тихонечко – ишь чего, озорница, удумала. А как сгинет в лесах безвременно – каково ему жить без дочери. Была б жива её матушка, царица свет Прасковия, не так бы сердце кручинилось, не так бы с тоски сжималося.

Сидел царь Феодор до полуночи, по царице своей убиваючись, токмо опосля уснул, сном тревожным забывшись. И не знал того, что Несмеянушка упорхнула, как птичка из гнёздышка.

***

До света встала царевна, с Малашкой попрощалася да и вышла на широкий двор, по ступенькам сошла с крыльца высокого. Не успела пройтись по улице, глядь – боярин Димитрий идёт. Он за руку хвать её нежную – ты куда, мол, спешишь, Несмеянушка? Царевна руку выдернула, брови нахмурила соболиные.

— Не тебе меня, Димитрий, останавливать, не жених ты мне и не батюшка. Коли хочешь со мной отправиться, защитить меня, красну девицу, так милости просим, Митюнюшка. А не хочешь – уйди-ка в сторону, по своей пойду дороженьке.

Растерялся Димитрий, задумался, а царевна только фыркнула да мимо прошла. Вот и вся любовь добрых молодцев: защити, спаси, а они – в кусты бегут.

Скоро сказывается, да не скоро дело делается. Царство тридевятое широкое, идёшь-идёшь – конца-края нет. До ночи шла Несмеяна, хлеб пшеничный съела, а до границы далёконько. Присела на травку-муравку отдохнуть, ноги усталые вытянула.

— Вот бы сейчас рукой махнуть – да сразу в лесу чудо-юдовом оказаться.

Токмо сказала, глядь – колодец перед ней. На воде расписной ковш дрожит, к себе манит.

Хвать Несмеяна за ковшик – ан не даётся, по воде плывёт да смеётся.

— Здесь не пьют, не умываются, здесь желания сбываются. Ты в колодец погляди, Пожелай и отойди.

Покачала царевна головой недоверчиво, а всё ж сделала, как ковш велел. И токмо отговорила – налетел вихрь, подхватил Несмеяну да унёс с собой. Испугаться не успела царевна, как на опушке лесной очутилася. Лес дремучий пред ней, лес тёмный, и куда идти – неведомо, ни дороженьки, ни тропиночки.

Идёт Несмеяна, сквозь кусты колючие продирается, ветви длинные ей волосы дерут, а корни под ноги лезут. А тем временем ночь подступает, а деревья будто смыкаются, ни просвета нет, ни окошечка.

Поёжилась Несмеяна, ножик из узелка вытащила: нападёт ли зверь аль разбойник лихой – просто так царевна не дастся им.

— Защити, спаси, не оставь меня. – Несмеяна перекрестилася, чтобы страх отогнать подалее.

Вдруг почудился Несмеяне огонёк вдали, за деревьями. Отвела она ветки в сторону, видит тропку еле заметную. Огонёк летит да за собой зовёт, ровно знает, где есть пристанище.

Попетляла тропинка меж деревьями да и вывела на поляну. А на той поляне терем стоит: на окне ставни узорчатые, на крыльце перильца резные, а на крыше три головы торчат змеиные, чешуёю горят изумрудною.

— Вот ведь диво! – Несмеяна молвила. – Кто ж живёт посреди леса в тереме, под змеюками подколодными?

Не ответили ей, не выбежали, гостью не встретили. Подумала-подумала Несмеяна и в двери дубовые торкнулась. Хвать, они растворились, чуть скрипнувши!

— Покажись, хозяин терема, – позвала царевна. – Аль не слышишь ты гостью позднюю и не разумеешь, что встретить надобно?

Вдруг раздался стук-перестук, задрожала в доме лестница, и спустился стар старичок, сморщенный да косой-кривой. На спине у него горб большой, он беззубым ртом речь говорит, а голос-то – ровно телега по камням гремит.

— Ох и кто это ко мне пожаловал, ох и кто старого побеспокоил. Спать-храпеть не дала, красна девица, а я было уж сон смотрел.

Несмеяна на то молвила, в ножки хозяину кланялась.

— Не серчай, хозяин любезный, токмо я в лесу заблудилася, приюти меня хоть на одну ноченьку.

— И чего на ночь глядя шастают? – проворчал старик неприветливо. – И кормить-то гостей нечем мне, да и спать-положить совсем некуда.

— Благодарствую, милый дедушка, токмо не надобно мне угощения. Лишь ковш воды попрошу испить, дома-то вода как редька горька. А спать на сундук уложи меня да укрыться дай рогожею.

Усмехнулся дед, показалося, да не разглядела Несмеяна. Вверх по лестнице старик затопал, а вернулся с ковшом студёной воды. И не горькою, и не сладкою, а так, вовсе безвкусною. Ничего не сказала царевна, всё до донышка выпила и спасибо сказала дедушке.

Уложил старик царевну в горнице, как просила, укрыл рогожею. И ушёл к себе почивать опять. А Несмеяна руку под голову подложила, глаза прикрыла да и в сон провалилась. И не ведала, у кого она спит, кто хозяин терема расписного.

Гостья спала-почивала, а хозяин терема над нею стоял, на неё глядел да свечой светил. Долгонько он людей не видывал, долгонько гостей не слыхивал. Токмо слуги его лесные приходят в неделю три раза. Но то нечисть лесная, волшебная, а вечор явилась девица. Красавица неописанная и вдобавок неприхотливая – малому радуется, за хлеб-соль не пеняет.

Даже жалко её в лес отпускать, охота расспросить любезно, узнать, какие в мире диковинки, как живут-поживают люди добрые. Вздохнул хозяин, наклонился, прикрыл получше гостью рогожею. От того прикосновения лёгкого вскинулась красна девица, глаза открыла да вскрикнула.

— Не кричи ты, гостья моя любезная, не враг я тебе, не пужайся. Я и есть хозяин терему, а стариковский облик обманкой был.

Разозлилась девица красная, губы поджала алые да велела правду сказывать, ничего от неё не утаивать.

— Ты себя-то в зерцале видывал? Был старик, стал добрый молодец, а глаза твои лазоревые васильками глядят, лукавые.

— Ты прости уж, гостья милая, но не мог я тебе явиться такой. Не пошла бы ты ночевать ко мне, испужалась бы, в лесу сгинула. А места тут дикие, гиблые, одной бродить ночью опасливо.

— Ну уж ладно, – смягчилась девица, косой встряхнула шелковою. – Коли сам просишь прощения, так и мне обижаться не велено. Токмо обещай мне, хозяин, что не станешь боле обманывать.

Кивнул головой добрый молодец – рассказ повёл бесхитростный.

— Видала ль ты, девица, на крыше головы змеиные, страхолюдные? То не просто терема украшение, то прадеда прадед мой грозный.

Замолчал хозяин, ответа ждал, на гостю с сомнением глядючи. А она не испужалася, очи метнули молнии.

— Так, стало быть, я тебя ищу, это ты чудо-юдо страшное. Из-за тебя царство тридевятое чахнет, как росток без дождика.

— Подожди-ка ты, красна девица, что-то никак не пойму тебя. При чём царство тридевятое, почто меня вините, отшельника? Живу, никого не трогаю, токмо скучаю, тоскую всё.

Качнула головой девица, руки на груди сложила, долго смотрела на чудо-юдище. А потом как давай его бранить, словесами сыпать дерзостными.

— Скучаешь, чудо-юдо поганое? Скучаешь, нечисть лесная, тёмная? А у нас в тридевятом пшеница не растёт, колос зерном не наливается, а вода в реке как редька горька. Почто так над людьми издеваешься, почто их голодом моришь?

Чудо-юдо стоит, на гостью глядит, слушает, изумляется. За что ему такое осуждение, за что такое поношение?

— Погоди-ка, гостья нежданная, расскажи всё толком, понять не могу. Не ходил я в царстве тридевятое и не знаю, что там за жители. Да и ты кто, девица красная, не знаю я и не ведаю.

— Что ж, давай, чудо-юдо, знакомиться, – вздохнула девица красная. – Зовут меня все Несмеяною, я царевна царства тридевятого. Правит им царь Феодор, мой батюшка, а матушка моя Прасковия вот ужо шестой год нас покинула. А как тебя звать-величать, чудо-юдище окаянное?

— Было, конечно, имечко, да за давностью лет забылося. А и выспросить, как зовут меня, лет сто как больше некого. Слуги же мои верные хозяином зовут меня, а путники запоздалые – чудищем поганым.

Голову набок склонила девица, ровно ложь в глазах высматривая, а потом тихо молвила, так-то ласково да с сожалением.

— Ох и плохо, поди, жить без имени. Ведь и у скотины есть имечко: у собачки, у кошки, у коровушки. Можно, я его тебе придумаю, назову тебя по своему разумению?

Очи у чуда-юда округлилися, дар речи от слов таковых пропал. Токмо кивнул он, разрешая, и застыл пред гостьей в ожидании.

Несмеяна призадумалась, имена в голове перебираючи. Но не шли имена обычные чуду-юду заморскому.

— Трудно будет сыскать тебе имечко, чтоб красивое да складное. Разве вот назвать тебя Григорием* – потому как по ночам не спится тебе? По нраву ли тебе имечко?

* Григорий – в переводе с древнегреческого означает «бодрствующий».

Чудо-юдо улыбнулся ласково и ответил царевне Несмеяне:

— Ничего я лучше не слыхивал, ой и любо мне такое имечко. Благодарствую, гостья любезная, царевна свет Несмеянушка. Говорить ещё у нас есть о чём, да ночь по свету торопится. Ты пройди, царевна, в мою горницу, ложись на перину шёлковую. А я уж сам буду здесь почивать, укроюсь твоей рогожею.

Несмеяна на то согласилася, не стала спорить с хозяином. Говорят же люди мудрые: утро вечера мудренее.