Спираль безмолвия

Алекса

Мне всегда казалось, что боль — это единственное, что связывает меня с реальностью. Она приходит сразу после видений: резкая, как удар током, и глухая, как крик в вакууме.

Сейчас я сижу на крыше старого склада, крепко держась за ржавые вентиляционные трубы, и жду, пока пройдёт «слепота».

Слепота накатывает, когда нейроны, искромсанные демонтажем чипа, перегреваются от чужих воспоминаний. Ощущение, будто мой мозг рвёт предохранитель. Потом, через минуту или час, зрение возвращается кусками: сначала пятна неона, как пиксели на битом экране, потом более четкие очертания и вот, я снова могу видеть.

Мама говорила, что настоящую боль не заменит ни один анестетик «Эйдоса», пока её чип не взорвался в височной кости. Мне было девять, но до сих пор помню, как капли расплавленного биопластика падали мне на руки, оставляя дорожки шрамов.

Теперь, когда видения выедают мозг, как кислотный туман, я цепляюсь за эту боль, словно за обломок разбитой детской мечты.

Ржавые трубы впиваются в ладони, повторяя узор решётки в приюте «Сион».

«Дефектных — на переплавку!» — помню, как орала надзирательница, тыча пальцем-протезом в мои гноящиеся швы от демонтажа. Они вырезали чип на затылке, когда мама умерла, оставив вместо него воронку из плоти. Говорят, я орала так, что сгорели динамики у двух андроидов.

Внизу, подо мной, Некрополис пульсирует неоновыми артериями. Рекламные голограммы проецируют прямо в сетчатку: «Обнови нейроимплант! Стань больше, чем человек!».

Идиоты. Они даже не догадываются, что «больше» — это проклятие.

Мне было семь, когда мама вживила его мне под покровом ночи — крошечную стальную личинку под кожей затылка. Она шептала, что это защитит от корпоративных сканеров, но вместо брони я получила шрамы на нейронах. Теперь мой мозг ловит волны, как ржавая антенна: гул трансляций, шепот чипов, вой дроньих частот.

Иногда это лишь статичный мусор — искры в темноте, будто кто-то бьёт молотком по экрану умершего телевизора. А иногда...

Иногда они врываются, эти видения.

Чужие жизни, чужие смерти — как шторм, выворачивающий память наизнанку. Мама называла это «даром». Но дар не оставляет после себя слепоты, когда мир гаснет, а в висках плавится свинец. Дар не заставляет благодарить боль — единственное, что напоминает: я всё ещё здесь, а не застряла в чужом прошлом, как файл в сломанном терминале.

Имплант жжёт затылок, будто кто-то вогнал в череп раскалённый гвоздь. Я прижимаюсь лбом к вентиляционной решётке — её холод на секунду гасит пожар в мозгу, но не надолго. Всё тело дрожит, как провод под напряжением.

Чёрт, сегодняшний заказ и правда был ошибкой.

Обычно я не беру посылки из «красной зоны», где висят датчики корпоративных дронов. Этот квартал за рекой, где стены испещрены глазами дронов-пауков. Там каждый мусорный бак сканирует твою сетчатку, а бетон пропитан наночипами, которые впиваются в подошвы, как клещи.

Но когда старуха Мора вызвала меня в свою подпольную клинику, пахнущую формалином и ложью, я не смогла отказаться.

— Для твоих... э-э, особенностей, — прошипела она, суя мне в руки чёрный футляр. Её протез-глаз мигал жёлтым, как сигнал светофора. — Две тысячи кредитов, Призрак. И не спрашивай, что внутри.

Две тысячи.

Ровно столько стоит месяц аренды гроба в общежитии «Вектор-Стеки» или три пайка синт-еды. Перчатки из углеродной ткани должны были защитить, но «воспоминания» просочились сквозь швы, как радиация.

Мужчина в костюме цвета нефтяной лужи. Его пальцы пляшут над клавиатурой, отбивая шифр — я узнаю паттерны доступа к «Эйдос-Тауэр». Запах миндаля въедается в нёбо, сладковато-ядрёный, и я понимаю раньше него: стакан с кофе на краю стола отравлен.

А потом спираль яркой вспышкой. Она всегда появляется в конце, как логотип, въедаясь в сетчатку.

Теперь я понимаю, почему Мора назвала посылку «особенной». Корпоративный мусор всегда воняет предательством. Этот мужчина не умер. Его стёрли. Не убили — именно стёрли, как файл с ошибкой. И я чувствую, как его страх медленно растворяется у меня в венах, оставляя после себя металлический привкус.

— Эй, призрак! — снизу доносится хриплый голос. Это Гектор, мой «наниматель». Он стучит по лестнице своим протезом-клешней. — Ты там вообще живая?

Я сплевываю на рекламу «Эйдоса», мерцающую в луже масла.

— Живее твоих мозгов, — бросаю вниз, цепляясь за водосточную трубу. — Чего надо?

— Там какой-то сумасшедший хочет с тобой поговорить. — Он кашляет, и в его горле булькает дешёвый синт-кофе. — Говорит, по-делу пришел.

По делу. В Некрополисе «дело» пахнет либо кровью, либо кредитами. Оба варианта жутко воняют.

Я встаю, все еще пытаясь справиться с головокружением.

— Мой рабочий день окончен, — шиплю, отталкиваясь от трубы.

— Он платит тройную ставку!

Гектор, чтоб тебя разорвало. Этот урод продал бы родную мать за пайку синт-мяса. Но после видений я едва стою — ноги ватные, а в глазах плавают пятна, будто кто-то разлил кислоту по стеклу. Поэтому игнорирую его слова.

— А ну вернись, малая! Слышь?! Эй! Алекс! — орет он вдогонку, и я вздрагиваю.

Настоящее имя. Оно звучит здесь громче выстрела.

В последний раз, когда я была на грани жизни и смерти, только старуха Мора называла меня по имени. Я не люблю, когда его произносят все, кому не попадя. Уж тем более, так горланят на улицах Некрополиса.

Спрыгиваю на соседнюю крышу, и под ногами хрустит битое стекло — как осколки чьей-то потерянной жизни. Ветер рвёт капюшон, и смог впивается в лёгкие, как тысяча иголок. Где-то там, вдали, в чаще небоскрёбов, мигает шпиль «Эйдос-Тауэр». Мерзкая элита наверняка сейчас упивается лучшими пряностями и воздухом. Им никогда не было дела до нас, «мусорщиков».

Но сейчас я хочу добраться до «Вектор-Стеки», забраться в свою капсулу и немного поспать. Иду вдоль парапета, стараясь дышать ровно.

Домой. Просто добраться до капсулы.

Но шестое чувство, выточенное годами побегов из приюта «Сион», шепчет: за тобой следят.

А затем раздаётся жужжание. Оно тихое, но от этого становится только хуже. Медленно разворачиваюсь, вспоминая слова мамы.

«Резкие движения убивают быстрее пуль».

Над краем крыши всплывают три дрона — не корпоративные пауки, которыми кишит нижний город, а что-то новое. Чёрные, обтекаемые, с линзами в форме зрачков. На боку маркировка: алый трилистник. Знак «Эйдоса».

— Охренеть, — шепчу, отступая к вентиляционной шахте.

Гектор. Этот слизняк сдал меня. Да чтоб его разорвало на мелкие кусочки!

Дроны синхронно разворачивают стволы-шприцы.

Сонный газ? Нейротоксин? Неважно.

Прижимаюсь к металлу, ища в кармане самодельную ЭМИ-гранату, но пальцы натыкаются на чёрный футляр.

Чип. Проклятый чип из «красной зоны».

— Не время, — бормочу, но он уже жжёт ладонь сквозь ткань. Видение бьёт, как током: тот же мужчина в чёрном костюме, но теперь он смотрит прямо на меня. Его губы шевелятся:

«Беги. Они уже здесь».

— Спасибо, кэп, — цепляюсь за собственную ярость, чтобы заглушить страх. Первый дрон щёлкает, готовясь выстрелить, но…

Слышится хруст.

Кто-то приземлился рядом со мной.

Тень падает сверху, приземляясь между мной и дронами.

Не человек — слишком плавно, словно его сбросили с неба на невидимых нитях.

Мужчина в потёртом плаще, лицо скрыто маской с респиратором, но я вижу руки: левая — человеческая, правая — протезирования из прочного металла, гудящий синим светом.

Дроны замирают, линзы сужаются. Он поднимает протезированную руку, немного растопырив пальцы. Моя голова кружится, и вместо четкой картинки всё превращается в пятна, чип на затылке жжет, и всё вокруг начинает мигать.

— Отбой, — говорит он, а его голос похож на скрип ржавых шестеренок. Дроны дёргаются, как щенки на поводке. — Протокол 7-4-0.

Машины замирают, затем разворачиваются и улетают в смог, будто их и не было.

Незнакомец разворачивается и кажется, он пялится на меня, внимательно осматривая с ног до головы.

— Зачем ты передвигаешься по крышам?

Замечаю на его груди эмблему Эйдоса. Чистильщик. Тот, кого воспитывали считать таких, как я, мусором. Это многое объясняет.

— Тебя забыла спросить, — рычу в ответ, крепко цепляясь за попавшуюся под руку железяку. Пытаюсь проморгаться, но ничего не выходит. Все сливается в единую картинку.

Чертов футляр. Нужно попросить старуху Мори достать мне новые перчатки. Эти уже, кажется, не справляются с задачей.

Незнакомец тычет на кнопку, расположенную где-то около скулы, и его респиратор пропадает.

— Ты в порядке? Выглядишь паршиво.

Тошнота подкатывает волной, горло сводит спазмом. Слишком много видений за день — мозг вот-вот расплавится, как перегретый процессор. В лучшем случае отсижусь тут слепой курицей час. В худшем — рухну в лужу, и стаи роботов-крыс будут до утра обгладывать мои кости. Честно? Не уверена, что есть разница.

— Нормально, — бросаю сквозь зубы.

Он приближается. Протез его руки щёлкает, как затвор сломанного пистолета. Холодные пальцы из сплава титана и презрения впиваются в подбородок, задирая моё лицо вверх.

Знакомый жест. В «Сионе» надзиратели так проверяли, не спрятала ли я еду за щекой.

— Что с твоими глазами? — голос его низкий, с бархатной хрипотцой. Таким мог бы говорить диктор из старых радиопостановок.

Дёргаю головой, но он держит крепко. Его сетчатка светится зелёным — модификация «Сокол-7», распознающая ложь по микродвижениям мышц. Бесполезно. Я вру мозгом, а не лицом.

— Всё нормально, — повторяю, впиваясь взглядом в его черты. Зрение возвращается обрывками: тёмные волосы, будто выкрашенные смогом, борода, подчёркивающая резкую линию челюсти. И глаза... Чёрт, глаза. Не мёртвые линзы киборга, а живые, с золотистыми искрами в зрачках.

— Враньё, — он щурится, и сетчатка гудит, сканируя. — Ты видишь меня сейчас?

— Вижу, что ты первый идиот, который решил поиграть в доктора. Отвали.

Его губы дёргаются в полуулыбке. Рука разжимается, но не убирается. Он пытается понять, что со мной не так.

Не нужно, это бесполезно.

— Ты псионик? Ведь так?

Я дергаюсь, но хмурюсь. Он что-то вынюхивает? Почему он это спросил?

— Нет, я не псионик.

Хочу сделать шаг вперед, но координация нарушена. Облокачиваюсь на какую-то пелерину, что издает противный скрежет.

— Значит, ты — дефектная?

Я фыркаю в ответ. Настойчивый тип. Никак не отстает.

— Спасибо, что остановил своих железных собак, но я не нуждаюсь в помощи.

Он молча смотрит на меня, словно взвешивая каждое слово. Его глаза с холодом взирают на меня. После он усмехается, хлопая ресницами.

— Если бы меня рядом не было, то в лучшем случае эти дроны бы испепелили тебя.

— Давай начистоту, — выпрямившись, я ощущаю, что твёрдо стою на ногах. Это хорошо, правда, в голове до сих пор гудит гулом голос мужчины из воспоминания. — Ты оказался в нужное время и в нужном месте, за что тебе спасибо. Но на этом всё.

Я не хочу дожидаться от него ответа, поэтому разворачиваюсь и делаю шаг вперед.

— Меня зовут Рейн, — кидает он в спину, но я не понимаю, для чего.

— Удачи, Рейн! — отдаю ему честь в игривой манере и спускаюсь на ближайшую крышу. Но мужчина не отстает от меня, ровняясь.

— Я не думаю, что сейчас хорошая идея прыгать по крышам.

— Слушай, — складываю руки на груди, остановившись. Рейн продолжает попытки сканировать меня своей сетчаткой, и меня это тревожит, — я ничего не продаю и уж тем более не оказываю услуги одной ночи.

Рейн заливается звонким смехом, но я не могу разделить его радость. Меня беспокоит, что я не понимаю, к чему он клонит.

— Мне кажется, что я где-то видел тебя.

Холодный пот стекает по спине. Сжимаю пальцы в кулаки, стараясь сохранить хладнокровие. Кто он? Чистильщик, агент «Эйдоса», или просто ещё один охотник за головами? Его мотивы для меня — неизвестны, а я ненавижу неизвестность.

— Некрополис — большой кибернетический улей. И если ты работаешь на «Эйдос», то наверняка мы где-то встречались. Но лично я тебя я вижу в первый раз.

Его губы растягиваются в усмешке, будто мой ответ его позабавил.

— Что у тебя в кармане?

— Это допрос? — выгибаю бровь, стараясь выглядеть уверенно.

Чёрт. Он просканировал меня.

— Не часто встретишь девушек, которые носят с собой ЭМИ-гранаты, — Рейн нагло лезет в мой карман и достаёт оттуда чёрный футляр. Держит его в руке, будто взвешивая. — А это что?

— Не твоё чистильщиковое дело, — язвлю, вырывая футляр.

Две тысячи кредитов. Я не могу просто так отдать эту вещь. В ней — моя жизнь на следующий месяц.

Внезапно вспышка воспоминаний накрывает с головой. Всё как раньше: мужчина в чёрном костюме, панель с кодами, запах миндаля. Но на этот раз его слова другие:

«Ему можно доверять. Не бойся».

— Эй-эй, ты чего?

Крепкая протезированная рука подхватывает меня за талию, когда я теряю равновесие. Меня рвёт. Сильно. До дрожи по всему телу. Чип в затылке жжёт так, будто кто-то вогнал в мозг раскалённый гвоздь. Громко вскрикиваю, зажмурившись.

Неровная поверхность крыши уходит из-под ног. Меня куда-то несут или кладут — не могу понять. В голове мелькают алые вспышки, а голос Рейна доносится, словно из-под земли.

Я распахиваю глаза.

Конец? Нет, не может быть. Я выбиралась и не из таких передряг.

Помню, как познакомилась со старухой Мори. Я порезала руку, потому что украла пресную пай-булку с прилавка. Заплатить за неё я не могла, и когда убегала от собаки, у которой экзоскелет, то зацепилась о арматуру и порезала себе руку на предплечье. Крови было много, как и страха в груди. Старуха Мори меня подлатала, но приказала не воровать. И тогда, когда я прикоснулась к её человеческой руке, то была первой вспышкой, от которой я пролежала два дня в коме. Старуха Мори смеялась, что я чудом выжила, а ведь была на волоске от гибели.

Тень Рейна сгущается. Он что-то бормочет, сканирует, потом что-то достает, но я не могу разглядеть.

— Ты слышишь меня? Эй!

Он дотрагивается до моего лица руками, разглядывая зрачки.

Нет, Рейн. Ты не увидишь ничего в моих глазах, как бы ты ни старался. От этого нет лекарств, я обречена на вечную боль и страх, что сливается с моей кровью. Мне плохо. Я чувствую, как тьма погружает меня в безмолвие. Как медленно угасают нейроны, как чип плавится в затылке.

Что-то холодное касается моей шеи. Стимулятор? Тогда я точно труп. Можно распрощаться со всем этим гребаным миром. Но вместо мучительной боли я ощущаю лишь лёгкое облегчение. Оно настолько мимолётно, что я не могу удержаться и пытаюсь ухватиться за него. Меня охватывает ломота, и я обмякаю прямо на руках Рейна.

***

Мне снится сон. Я бегу босиком по крыше, которая под ногами то раскаляется докрасна, то покрывается инеем. Воздух густой, как сироп, пропитанный запахом палёной пластмассы и маминых духов — тех самых, с нотками жасмина и машинного масла.

— Лекс! — её голос зовёт меня, но когда оборачиваюсь, вижу только спираль. Огромную, алую, вращающуюся в небе вместо луны.

Мама стоит у края крыши в том самом лабораторном халате, запятнанном чёрными пятнами. В руках — скальпель и чип, крошечный, как зрачок новорождённого.

— Это будет больно, малышка, — говорит она, но я уже не ребёнок.

Я сейчас какая есть: с разодранными коленями и чипом, что жжёт затылок

— Не хочу! — кричу, но она приближается, и пол подо мной становится стеклянным. Сквозь него вижу приют «Сион»: детей в клетках, надзирателей с глазами камер, старуху Мору, которая шёпотом считает кредиты.

— Ты должна, — мама прижимает чип к моему затылку. — Иначе они найдут тебя.

Боль.

Острая, как удар током, но я не могу закричать. Вместо рта — провода, впившиеся в губы. Вокруг нас вырастают зеркала, и в каждом — я, но другая. То с выколотыми глазами, то с кожей, покрытой штрих-кодами.

— Смотри, — мама указывает на спираль. — Они идут.

Из тьмы выползают тени. Не люди, не дроны — нечто среднее. Их лица — голограммы сотрудников «Эйдоса», тела — сплав мяса и проводов.

— Беги, — шепчет мама, но ноги приросли к стеклу. Оно трескается, и я падаю вниз, сквозь этажи Некрополиса.

Мимо окон, где Рейн в маске чистильщика стирает лица из фотографий.

Мимо Гектора, который продаёт мои воспоминания пачками, как синт-кофе.

Приземляюсь в маминой лаборатории. На столе — её записи, а на экране — я. Мне семь, и я кричу, пока андроиды держат меня за руки.

— Не бойся, — говорит мама с экрана. — Это подарок.

Чип в моей голове взрывается белым светом.

***

Просыпаюсь.

Потолок слишком чистый для капсулы из «Вектор-Стеки», и пахнет слишком удушливо. Под головой мягкая подушка. Я не помню, когда в последний раз лежала на чем-то мягче, чем ткань, набитая мелкими деталями.

— Ты все-таки выкарабкалась, — доносится мужской голос и я оборачиваюсь.