Спокойной ночи, Ундина

Много веков назад

Жёсткие ветки хлестали её по щекам, рукам и всему телу. В этой части леса деревья и кусты становились всё гуще с каждым шагом. Её волосы развевались на ветру, пока она бежала. Мысли в её голове, словно волки, бежали за ней по пятам. Всплывающие в памяти слова — его слова — доставляли ей боль, как от укусов диких животных.

Это была агония. Она бежала по лесу на рассвете, в надежде убежать от этой боли, от своей жизни. Но глубоко в душе она понимала, что эта надежда, словно змей-искуситель, играет с ней — делает ей больно своим шёпотом о нормальной жизни, которая невозможна.

Боль от царапин и порезов, которые возникли, пока она бежала по лесу, заставляла её почувствовать своё тело, а это возвращало её в реальность. Ей так не хотелось этого. Ведь здесь, в реальности, у неё не было ничего хорошего. Не было никакого просвета — точно как и в этом тёмном лесу.

Она яростно пыталась пробраться через чащу, словно хотела найти дорогу к утреннему солнцу. Но лес был очень густой, и, погружаясь всё глубже, она начинала чувствовать, как пустота заполняет её душу.

Сильная усталость уже одолевала её, всё тяжелее становилось дышать, но она продолжала бежать — хоть и не так быстро, но всё же она не останавливалась. Замедляясь, она почувствовала, как ей хочется спать…

«Нет, только не спать», — судорожно подумала она, и слёзы хлынули из её глаз. Дыхание жгло её лёгкие, и она почувствовала спазм в горле. Она стала задыхаться и, в панике, не заметив торчавший из земли корень дерева, споткнулась и упала.

Приземление было жёстким. Было очень больно. От обиды и жалости к себе она ещё больше заплакала; из-за слёз она перестала что-либо видеть. Тяжело дыша и рыдая, она сидела на земле и не поднималась. Всё тело болело, мышцы горели.

Звали её Руби. Она была лирианкой, и её плач был похож на вой раненного зверя.

Для лирианки Руби была довольно-таки миниатюрной молодой девушкой. Она не обладала никакими магическими способностями: не была ни магом, ни чародейкой, ни эльфийкой. Она была обычной лирианкой. Лирианкой, которая влачила жалкое существование, живя в дырявой хижине с жестоким отцом и старшим братом, который перенял свою жестокость у своего родителя.

Её будни состояли из ранних подъёмов и тяжёлого труда. Отец, который постоянно упрекал её в том, что она «лишний рот» в семье и не приносит никакой пользы, часто любил наказывать Руби за любую провинность. Она знала, что он только ищет повод для этого. Руби была уверена, что отец упивается своей властью над ней.

Сначала это были незначительные наказания, вроде заставить её стоять в углу или лишить ужина. Но с её взрослением наказания становились всё изощрённее. Отец стал более смел в своей физической расправе над дочерью. Он мог избить Руби кнутом или плетью, мог выставить её на улицу в холод или дождь. Как лирианка она не могла заболеть обычной простудой или воспалением лёгких. Но холод она могла чувствовать. И она ненавидела его. Холод. И отца.

Иногда, когда она лежала в кровати после побоев, отец садился рядом и гладил её по голове, шепча: «Вот видишь, моя малышка, ты усвоила урок. Я твой отец и должен тебя воспитывать. Ну тише, перестань плакать, не то я снова рассержусь…»

Чем старше она становилась, тем более смелыми становились его поглаживания. Теперь частенько его руки спускались по её спине к пояснице. Но он пока не решался зайти дальше. Руби знала, что долго его нерешительность не продлится.

Её брат всё это видел и ненавидел Руби за это. Он презирал её и считал виноватой в том, что отец смотрит на неё так. Он винил Руби в том, что она будит в отце какое-то чудовище, которое раньше было скрыто от всех.

В детстве Руби с братом были очень дружны. Они часто засыпали вместе, прижавшись друг к другу. Руби нравилась эта близость и безопасность, которую она чувствовала от родного ей человека. Он был на два года старше и в детстве часто выступал её защитником.

Отец видел это и раздражался. Он с самого детства пытался натравить их друг на друга, сделать врагами. Он мог нахваливать кого-то одного, при том унижать второго. Руби довольно рано поняла его мотивы и цели, так как была очень чувствительным ребёнком и остро чувствовала эмоции живых существ. И каждый раз, когда отец хвалил её перед братом, которому только что отвесил оплеуху, она считывала отцовское злорадство. День за днём это уничтожило образ отца-защитника в её сознании, и она просто перестала быть чуткой к его «добрым словам». Она знала, что его похвала ничего не стоит.

Отец, видя равнодушие своей дочери к его манипуляциям, со временем ещё больше ожесточился и переключился на своего сына. Он стал хвалить и поощрять его, тогда как Руби стала предметом для насмешек и издёвок.

И теперь её брат, этот милый мальчик, который мог кинуться в драку, если только кто-то в деревне обидит его младшую сестрёнку, стал угрюмым и неприветливым. Он сторонился Руби, а иногда и вовсе мог быть грубым и жестоким по отношению к ней. Нет, он не бил её. Пока ещё не бил.

Со временем отец также стал запрещать Руби общаться с другими детьми в деревне. И в восприятии Руби насилия и агрессии стало больше, чем когда-либо. Дружба и общение с другими детьми больше не могли разбавить весь тот поток злобы и ненависти, который источал её отец, а потом ещё и брат. В её жизни стало больше темноты и так мало света.

Из-за этого она стала очень тихой и молчаливой, словно пытаясь сохранить тот единственный свет в себе, который у неё остался. Она стала изгоем в деревне. И вскоре её уже сторонились и её прежние друзья.

Руби могла забыться только в своих снах. С самого детства она крепко спала и видела красочные сны. В этих снах она часто видела себя в кругу своей большой и любящей семьи. В этих снах единственно реальным существом была её мать, такой, какой она её помнила, по крайней мере. Руби потеряла мать, когда ей было пять лет. Но она помнила свою маму и сохранила в памяти воспоминания о её тёплых руках, о запахе её тела, о её красивом и мелодичном голосе, который так успокаивал Руби и её брата.

Все остальные в её снах были вымышленными персонажами, но они все были добры. Они любили Руби и делали всё для неё. И эти сны были её убежищем. Ведь там она жила в прекрасной фантазии, которая была так красива. И каждую ночь она могла выбирать, кем быть в своём сне.

А теперь она даже не могла укрыться от своей жизни и во снах.

Руби начала чувствовать холод земли, на которой сидела посреди лесной чащи. Она упиралась руками в чёрную землю и вся дрожала. Её бил озноб, сил уже почти не оставалось от усталости.

Она словно пыталась принять какое-то решение. Ответ словно возникал отрывками в её голове и всё никак не мог выкристаллизоваться.

«Дома сейчас тошно», — подумала она.

Руби чувствовала, что отец с каждым днём становился всё смелее и смелее в своих домогательствах. Он всё чаще распускал руки, но теперь не только для того, чтобы отвести очередную пощёчину… В такие моменты её мутило от отвращения, злобы и предательства. Ведь тот, кто должен был её защищать и оберегать, стал для неё самой главной опасностью.

Руби жила в вечном ощущении безысходности, она давно смирилась со своей жизнью, но иногда её придавливало волной переживаний. Это было цунами из мыслей и эмоций о том, как несправедливо сложилась её жизнь… о том, что отец должен был остаться её защитником и кровом, а не превратиться в хищника, живущего в её собственном доме.

И тогда становилось очень горько и больно. Реальность обрушивалась на неё и сокрушала её душу.

А потом она встретила его. Это была случайная встреча, почти сказочная. Однажды она гуляла по цветущему полю и там увидела его. Он был очень красив, умен и, самое главное, добр к ней. Руби никогда раньше не встречала таких великолепных лирианцев. Всё в нём кричало о силе. Он был загадочен и скрытен, но ей было всё равно, ведь пока она была с ним, реальность становилась терпимее… И Руби влюбилась, сильно и искренне. И её чувства были взаимны, он так говорил. Она чувствовала, что он не обманывал. Всё в нём тянулось к ней.

И Руби отдала ему душу и тело.

Но сегодня сказка закончилась.

Холод земли тёмного леса вернул её в реальность. Творец всемогущий, как же она ненавидела холод…

Боковым зрением Руби увидела, как что-то блеснуло в деревьях. Она подняла голову, и луч солнца, пробирающийся сквозь густую чащу, ударил ей в лицо.

Рассвет.

На дрожащих ногах Руби встала и пошла в сторону восходящего солнца. Словно загипнотизированная, она шла к свету, который запутался в ветвях. Шаги её становились быстрее. Как в лихорадке, она пробиралась сквозь ветки деревьев и кусты. Её действия со стороны выглядели истеричными и яростными… Она стремилась к солнцу, к его теплу, будто этот солнечный свет растворит всю её боль.

Звуки леса стали стихать и стираться другим, очень громким шумом. Руби не сразу поняла, что это за звук. Но вот лес стал редеть, света стало больше, и Руби почувствовала, как стена леса ослабла.

Солнечные лучи были такими яркими, что она стала пробираться сквозь ветви, жмурясь. Солнце согревало её лицо, и от этого тепла ей стало легче на душе. С закрытыми глазами она надавила на ветку огромного куста и почти провалилась вперёд.

От неожиданности Руби вскрикнула.

Её обдало свежим морским воздухом.

Воздух. Очень много воздуха.

Она открыла глаза и увидела перед собой сине-сиреневый горизонт. Дезориентированная после мрачного леса, Руби не сразу поняла, где она находится. Постепенно реальность стала просачиваться в её восприятие. Она снова почувствовала запах моря. Над головой Руби раздался крик чайки, который затерялся в шуме морского прибоя.

Руби огляделась. Оказалось, что она стояла на обрыве скалы, который был скрыт от посторонних зелёной лесной стеной. А впереди перед ней распласталось синее море.

Шум морской волны и крики чаек успокаивали её. За этой лесной стеной Руби почувствовала себя защищённой. Она постепенно стала успокаиваться. Дыхание её замедлялось.

Руби подумала о том, что это место может стать для неё хорошим укрытием.

Она ещё долго стояла так, слушая звуки моря и вглядываясь в горизонт, который из нежно-лиловых оттенков превратился в огненно-оранжевый, а потом и вовсе стал золотым.

Воздух был холодный, но это золото в небе согревало её душу. Руби как будто бы стало лучше. В голове прояснилось, и теперь её мысли плыли плавно и размеренно, как течение моря, на которое она смотрела сейчас.

По небу разлилась огненно-рыжая полоса света восходящего солнца.
«Такая ирония, — подумала Руби, — у меня такая яркая внешность, но такая бесцветная жизнь».

Руби действительно имела очень яркую заметную внешность. Её алые волосы всегда словно полыхали на солнце. Сочетание молочной белой кожи и яркой копны волос делало её всегда видимой. Невозможно было укрыться от этой яркости. В детстве её внешность помогала заводить друзей: детям всегда нравилось, что Руби такая «красочная», им было интересно и любопытно, что это за девочка такая… Но с возрастом её яркость сыграла с ней злую шутку, когда Руби, как ни старалась, не могла укрыться от чужих глаз и насмешек. Её всегда замечали.

В сердце Руби кольнуло.
Тому, кого она полюбила, нравились её волосы. Он любил гладить их. Руби это успокаивало.

Она решила отпустить мысли о нём…

«Может быть, они затеряются в шуме моря…», — подумала она.

Ей, конечно, не привыкать к жестокости в свой адрес, но она совсем не ожидала такого отношения от того, кого любила.

«Какая я жалкая, наверное, в его глазах», — про себя подумала она.

Она не умела себя защитить, и всё потому, что привыкла к вечным побоям и издевкам отца, взрослого, у которого всегда была власть, и Руби выучила, что такое быть беспомощной. Иногда ей очень сильно хотелось ударить отца в ответ, особенно когда он называл её «тупой шлюхой». Но в её окружении никогда не было тех, кто мог бы поддержать её. И она присвоила себе то поведение, которое просто помогало ей выживать. То есть молчать и не лезть на рожон.

В памяти всплыло злое выражение лица того, кого она любила. Раньше он всегда был добрым к ней.

«Может, мне это всё казалось? Может, он всегда такой был и любви не было?» — теперь всё казалось для Руби иллюзорным и ненастоящим.

От этой мысли Руби вдруг зашлась в истеричном смехе.

Обычно она лучше контролировала свои эмоции, но сегодня она была совсем в расшатанных чувствах. Она была словно оголённый нерв, который болел даже от дуновения ветра.

Вспоминая, как она верила словам своего возлюбленного о том, что он заберёт её от отца, Руби ещё громче захохотала. Глаза её лихорадочно горели, щёки разрумянились, волосы растрёпаны — со стороны она была похожа на маленькую и одинокую тряпичную куклу.

Смех постепенно стал стихать. Руби как будто бы стало легче. Стоя посреди скалы перед распластавшимся морем, она решила, что сбежит из дома. Эта свобода и сила стихии передалась и ей. Да, решено!

Она почувствовала вдохновение. Она сбежит, дойдёт пешком до ближайшего контролируемого портала, а там перейдёт в совсем другой мир, где начнёт новую жизнь… Впервые за всё время Руби улыбнулась и смогла сделать глубокий вдох. Она почти окрепла в своих намерениях. Но вдруг Руби показалось, что кто-то смеётся над ней. Она подняла голову вверх и увидела кружащих над ней чаек. Они летали, словно могли слышать её мысли, и смеялись над ней…

Эти насмешки испортили ей настроение, тоска и безысходность, одновременно со звуком прибоя, вновь накатили на неё.

Руби даже разозлилась. И вместе со злостью на этих бестолковых и бесчувственных чаек она вновь услышала, как некая сила взывает к ней из глубин её души. Злость словно помогла почерпнуть со дна её эмоционального колодца какую-то решимость. И Руби сказала себе, что обязательно сбежит и станет свободной. Да!

От этих мыслей у Руби словно выросли крылья. Мотивированная спланировать свой побег к новой жизни, она решила вернуться сейчас же домой. Руби уже повернулась обратно к лесу, как внезапно огромная морская волна сильно ударилась об обрыв, на котором она стояла. Земля под ногами затряслась, как от землетрясения. Руби пыталась держать равновесие. И у неё это почти удалось, но далее всё произошло очень быстро. Молниеносно. Руби споткнулась о камень, не смогла удержаться и упала с обрыва.

Тех нескольких секунд в полёте с обрыва ей хватило только, чтобы понять, что произошло нечто страшное и непоправимое. И следующее, что она почувствовала — это болезненный и грубый удар о воду. Все её органы чувств были перегружены: солёная вода попала в рот и резала глаза, уши заложило, и был слышен только гул, леденящий холод начал мгновенно сковывать движения Руби. Руби пыталась бороться и всплыть, но так странно… море словно стало трясиной, из которой ей было тяжело выбраться.

И на какую-то долю секунды Руби стало так легко и спокойно… ведь если только перестанет бороться, то вся боль наконец-то уйдёт… Руби перестала двигать руками и ногами и почувствовала невесомость.

Она стала рассматривать воду вокруг себя… Синева, через которую пробивается утреннее солнце.

Взгляд Руби упал вниз, и она увидела бесконечную чёрную бездну, которая приближалась к ней. И страшный холод этой бездны становился всё ближе и ближе. От этой тёмной глубины веяло одиночеством…

«Так холодно… Нет! Я должна плыть… я справлюсь, я выплыву…» — в приступе паники мысли Руби сплелись в один клубок отчаяния. И Руби стала судорожно пытаться плыть вверх.

Паника только усугубляла её положение. Но Руби не сдавалась. Солнце, пронизывающее морскую воду, будто пыталось дотянуться до неё своими лучами-руками… И это придавало Руби сил. Она что есть мочи пыталась уцепиться за воду, словно вскарабкаться по воде, как по земле. Вся жизнь пробежала перед глазами Руби: вот она маленькая, вот её обнимает и целует мама, вот она с братом лежит в кроватке, и они смеются над какой-то дурацкой детской шуткой, потом она увидела его. Пусть её первая любовь оказалась иллюзией, и он предал её, но Руби любила, а это значит — жила… Возможность чувствовать, быть — Руби оценила сейчас очень остро — в момент, когда боролась за свою жизнь.

«Я выплыву, сейчас… Вот уже почти».

Ей показалось, что солёный вкус во рту — это её слёзы.

Также как и в лесу, когда Руби истерично шла за солнцем, так и сейчас она очень старалась уцепиться за солнечные лучи в воде. Она не переставала шевелить руками и ногами, потому что хотела жить. Она. Очень. Хотела. Жить. Истина.

Но слишком поздно. Море уже приняло её в свои крепкие объятия и приготовило для неё свои дары.

Зайдя в бар «Джон Голд», Морфей остановился на секунду, чтобы оценить ситуацию. Еще было рано, и людей было мало.

Хорас, владелец бара, протирал столы, ворча что-то себе под нос. Этот огромный лирианец вечно был не в духе, а учитывая тот факт, что «Джон Голд» только недавно восстановился после побоища, настроение Хораса часто было плохим. Морфей уловил его вибрации, впитал их. Чувства недовольства и раздражения были для него привычными. Пока он был в заточении в другом измерении, он почти сошел с ума, а когда, наконец, попал в реальный мир, ему пришлось адаптироваться к новым ощущениям и работе всех органов чувств одновременно, ведь в царстве снов нет материи, там нет запахов, вкусов… Там нет ничего, чем наполнена нормальная жизнь.

Справа, около стены, совсем еще юные лириане — парни и девушки — спорили, чья сейчас очередь использовать музыкальный автомат. В итоге молодой паренек, судя по всему выигравший спор, нажал на кнопки, и в баре заиграла песня «Iris» группы Goo Goo Dolls.

Морфей поморщился. Он терпеть не мог всю эту романтичную бредятину и особенно эту песню.

– Рой, ты потратил деньги на эти розовые сопли, — канючил его друг, — просто позорище, чувак.

Длинноволосый щуплый парень, видимо Рой, невозмутимо ответил:

– Это офигенная песня, отстань, Кэл, — он повернулся в сторону девушек, — Линдси, тебе нравится?

Но Линдси было все равно на эту красивую песню, она смотрела на Кэла и хихикала.

– Мне очень нравится эта песня. И я очень люблю фильм, для которого она была написана, — проговорила еще одна стоявшая рядом девушка, которая не сводила глаз с Роя.

«Какая ирония, — подумал Морфей, — по сути, эта скромная тихая девчушка как раз больше всего подходит щуплому и романтичному Рою, а он, как часто бывает, пускает слюни по вульгарной и туповатой Линдси».

«Да пофиг на этих молокососов, он здесь не за этим», — Морфей раздраженно дернул плечом и повернул голову в сторону барной стойки.

Ему нужна только она.

Морфея охватило волнение.

За барной стойкой стояла девушка. Она была бесцветная: у нее была мертвенно бледная кожа, белые, почти седые волосы без намека на какой-либо гламурный оттенок блонда. Она была невысокого роста, худощавая, а глаза её были светло-серые, словно выцветшие на солнце. Это были глаза мертвеца, и сейчас они пристально смотрели на Морфея.

Ундина.

По его телу поползли мурашки.

«Ундины, чтоб их, — пронеслось у него в голове, — не самые приятные создания Лириана».

От Ундин веяло смертью, и лириане как сверхсущества чувствовали это. В основном их все сторонились, они были изгоями, маргиналами. По большей части их презирали, потому что знали, как становятся Ундинами, но и боялись, потому что они были окутаны энергией древней и могущественной силы, и с этим нельзя было не считаться. Ундины находились как бы между двумя мирами или в двух мирах сразу — в мире живых и мире мертвых. Таков был их контракт с морем. И только единицы знали, что это за контракт. Морфей был одним из них. Собственно, поэтому он и пришел в бар.

Ни в каких измерениях бытия не существовало того, что могло бы испугать Морфея, он был одним из самых древних и могущественных Вераксов во всем Лириане. Но на эту долю секунды, когда их с Ундиной взгляды скрестились, Морфей почувствовал, словно куда-то падает.

Это было странно и еще больше вывело из себя и так озлобленного Морфея. Ему было тяжело контролировать свои вспышки гнева и раздражения, потому он часто срывался, а устраивать хаос сейчас в баре Хораса ему было не нужно. Он не хотел привлекать к себе внимание, как ни странно для такого самолюбивого и заносчивого Веракса. Поэтому Морфей попытался сконцентрироваться на своей цели.

Он нагло оглядел бесцветное существо за стойкой бара.

«Безликая и холодная бездна», — подумал Морфей.

Его приводило в ярость то, что в данной ситуации она ему была нужна.

Морфей, как обычно, спрятал своё раздражение за маской безразличия и веселости. Беззаботность – как его кожа. Никто даже не предполагал, насколько он опасен, насколько он на грани.

Никто не знал, кто он и что тут делает, так как можно было сосчитать по пальцам одной руки, сколько человек видели его истинный облик. Но если бы знали…

«То просто не выжили бы», — злорадно усмехнулся он про себя.

В полной уверенности, что Ундина не знает, кто он такой, Морфей двинулся к барной стойке.

Пока он шел, она буравила его взглядом, ему даже показалось, что она смотрит на него с презрением, как будто видит его насквозь, что было невозможно, конечно же.

Сила Морфея как Веракса была огромной.

Лириан как пласт социальной структуры объединял в себе всех созданий со сверхъестественными способностями и без. Лириане могли жить по несколько тысячелетий, некоторые из них обладали различными способностями, магией и другими силами. Убить их можно было только если отрубить голову, сжечь истинным огнем или преобразовать их материю.

Среди лирианцев Вераксы были на самой высокой ступени эволюции. Это существа, чья сила носила первозданный характер, в отличие от колдунов и магов. Веракс, являясь истинной частицей вселенской энергии разумной бесконечности, владел силой источника творения и не нуждался в подкачке энергии у кого или чего бы то ни было.

Маги черпали свою силу из заклинаний и артефактов, которые принадлежали к различным экологичным эгрегорам, тогда как колдуны обладали волшебной силой, которую черпали из заклятий и проклятий, то есть низкочастотных источников. Они прибегали к помощи потусторонних сущностей из более низких измерений и миров, темных эгрегоров, которые давали им силы. Колдуны в Лириане — это существа с самыми темными душами. Они не гнушались заключать контракты с темными сущностями. Иногда даже подселяли к себе демонов, чтобы становиться сильнее. Самые мрачные и смертоносные войны и катаклизмы во всех мирах зачастую устраивались колдунами. Они любили сеять хаос, потому что это питало их темный эгрегор. Страх, боль, печаль, ненависть были пищей для темных сущностей. В то же время в высоких вибрациях им было тяжело существовать, и потому колдуны и колдуньи во всех мирах занимались постоянным саботажем реальности и пытались всячески склонить живых существ к страданиям.

Вераксы получали благословение от самой Вселенной, которая также наделила каждого отдельными дарами. И Морфей был первородным Вераксом, одним из первых, кому Источник ниспослал свои дары. Его дары были могущественными и не ограничивались только управлением снами и иллюзиями, как многие думали… Он был беззаботен и несокрушим, пока однажды его не застали врасплох и не заперли в одном дохлом измерении на многие тысячелетия…

Идя к барной стойке, Морфей думал только о своей цели, и в его груди разгорался огонь злости из-за всех тех лет заточения в измерении снов, но на лице он натянул маску беззаботности и игривости.

Он уже почти добрался до Ундины, которая сверлила его взглядом, как услышал у себя за спиной звук сильного удара о твердую поверхность, хруст и крики. Морфей обернулся на шум.

– Вы, маленькие паршивцы! Я только отстроил бар, а вы мне будете его ломать, потому что девку не поделили? — орал Хорас.

– Да, чувак, не кипятись, я тебе заплачу за всё.

– Кэл, не надо его злить, просто пошли отсюда, — испуганно проговорила Линдси.

– О, да ладно, мы всего-то ножку стола поломали…

– Заткнись, Кэл! — быстро проговорила Линдси.

– Ну что он нам сделает? Боже, это обычная сраная забегаловка…

– Закрой свой рот, Кэл, — это уже сказал Рой испуганным голосом.

«Твою мать, как же они меня раздражают», — Морфей начинал закипать.

– Да что вы так ссыте, что он сделае…

Но он не договорил фразу. Рой, Линдси и их скромная подружка в ужасе смотрели на Кэла, у которого пропал рот. Буквально исчез с лица.

Все медленно обернулись к Хорасу и увидели, что у того горят глаза голубым пламенем.

Морфей ухмыльнулся. Он даже зауважал этого бородатого качка.

Кэл с круглыми глазами вопил и мычал что-то, как немой, и тряс руками. Его друзья просто в ступоре смотрели на происходящее и не могли пошевелиться…

– Д-дяденька, — проблеяла Линдси, — п-пожалуйста, н-не убивайте н-нас.

Хорас злобно зыркнул на нее.

– Валите из моего бара! Вон!

Он указал рукой на выход из бара.

Подростки дернулись к выходу.

– И чтобы духу вашего тут не было больше!

Морфея даже повеселила эта картина убегающих в ужасе из бара молодых сосунков. Они были простыми лирианцами. Это значит, что они не умели колдовать и не имели никаких магических талантов; для них это станет отличным уроком не наглеть. Выбегая, Рой держал за руку Линдси. Кэл продолжал неистово мычать и трясти руками. А вторая девчушка безмолвно бежала сзади. Все остальные словно не замечали её.

– Совсем обнаглевшие стали, никакого уважения к старшим, — Хорас все бурчал и бурчал. Он подошел к разрушенному столу и заклинанием, которое сотворил одним движением руки, восстановил мебель. — Только открылись после побоища. — Он двинулся за барную стойку в сторону каморки, и его недовольный голос стал стихать.

После того как хаос в баре растворился, звуки песни, которые издавал музыкальный автомат, стали слышны более отчетливо, и голос вокалиста Goo Goo Dolls пел:

«When everything's made to be broken,

I just want you to know who I am»…

На этих словах Морфей повернулся обратно к Ундине и обнаружил, что она пристально смотрит на него, будто всё это время и не переставала смотреть.

Песня приближалась к своему финалу, а Морфей прирос к полу. Он смотрел на Ундину, а она на него. Это была зрительная дуэль. Только Морфей не мог понять, за что каждый из них сражается.

«And I don't want the world to see me

'Cause I don't think that they'd understand

When everything's made to be broken

I just want you to know who I am

I just want you to know who I am

I just want you to know who I am»

Песня закончилась на красивых тихих звуках, которые тоскливо растворились в пространстве бара.

Злость стала подкатывать к Морфею, его терпение начало иссякать, и он почувствовал, как приступ ярости подкрадывается к нему. Он стиснул зубы, покрутил головой из стороны в сторону, чтобы размять шею и снять раздражение, и уже собирался заговорить, как Ундина произнесла:

– Чего ты хочешь, Морфей?

Её голос был звонким и выразительным, его можно было бы назвать красивым, но он был абсолютно лишён теплоты и эмоциональности.

Морфей уставился на Ундину в немом шоке. Никто не знает его настоящего облика, кроме Олив и её благоверного, но даже с ними он не был собой до конца. Во снах он всегда менял свою личину и представал перед всеми людьми в разных обличиях. Никто никогда не мог распознать его иллюзию, кроме одного существа, которое и заточило его в мире сновидений. Поэтому у него отвисла челюсть после слов Ундины. Тихая ярость стала подниматься в нём как реакция на нарушение его личных границ. Но Морфей собрал оставшиеся крупицы своего самообладания, чтобы прийти в себя: всё-таки на кону стоит слишком много, и он не может рисковать из-за своих вспышек сумасшествия.

«Надо придерживаться плана», — повторял он как мантру про себя, чтобы успокоиться.

– Ты меня с кем-то перепутала, дорогуша. Но я могу быть для тебя кем угодно. — подмигнул он ей.

Её мертвенно бледное лицо с пустым взглядом не выражало никакой заинтересованности. Она не была уродиной, но и красоткой её никто не осмелился бы назвать. У неё были тонкие черты лица, большие глаза, хоть и безжизненные, аккуратный маленький рот и худощавое телосложение. Она была одета очень просто: в свободные светло-голубые джинсы с высокой талией и белую футболку свободного кроя. Ничего особенного. Одежда такая же безликая, как и она сама.

«Интересно, как она выглядела при жизни?» — подумал про себя Морфей.

При всей её утончённости, Ундина была ходячим трупом, и при взгляде на неё любое живое существо испытало бы ужас, отчаяние, горечь и… какой-то трепет. Морфей подумал о том, что это не самое приятное зрелище, конечно. И чем думал Хорас, нанимая её барменом?

– Понимаешь, Морф, управляющий снами и иллюзиями, я знаю все твои личины. Не самое приятное зрелище.

Морфей молчал и смотрел на неё в упор.

– Выпьешь что-нибудь? — спросила она и начала вытирать стаканы, словно потеряла к нему интерес.

Морфей анализировал ситуацию и обдумывал каждое своё слово. Он не мог разгадать стоявшую перед собой девушку. Он сделал шаг вперёд и подошёл вплотную к барной стойке.

– Откуда ты знаешь, кто я? — вся его веселость улетучилась.

Она пожала плечами, ничего не ответив, но продолжая натирать стаканы. В любой другой ситуации Морфей уже проучил бы её за наглость и пренебрежительное отношение, но она была необходима ему…

Разговор явно не клеился. Она не давала ему никаких зацепок. Он решил действовать в привычной ему манере. Морфей напустил на себя беззаботный вид и обворожительно улыбнулся:

– Ну хорошо, раз уж мы открываем все карты, что это ещё за «управляющий снами и иллюзиями»? Звучит как менеджер второго звена. Давай называть вещи своими именами. Я Морфей, древнейший Веракс, могущественный повелитель снов и иллюзий, инноватор и креатор, двигатель прогресса всего сущего во всех измерениях. А как твоё имя?

– Древнейший и могущественный Веракс должен знать, что Ундины теряют свои имена после превращения.

– Я это знаю! — чуть более резко получилось у него, чем бы ему хотелось. Морфей поборол вспышку злости, улыбнулся одними губами и елейным голосом продолжил: — Зато ты можешь выбрать любое имя, какое захочешь, здорово, не правда ли? Как говорится, не было бы счастья, да несчастье помогло. — закончил он весело.

Ундина замерла, держа в руках стакан с полотенцем. И снова уставилась на него.

– Тебе же говорили, что ты придурок, да? — ледяным тоном спросила она.

Морфей скинул маску дружелюбия и злобно прошипел:

– Осторожно, девочка, ты же знаешь, кто перед тобой. Мне не составит труда уничтожить тебя двумя пальцами, даже не применяя магии.

– Я не боюсь тебя, оборотень. Невозможно убить того, кто уже и так мертв. Ты не властен надо мной. Я знаю все твои маски и уловки, на меня не действуют ни твоя магия, ни твои чары. Потому я тебя спрашиваю в последний раз: чего ты хочешь, Морфей? Отвечай или проваливай читать сказки на ночь детям. Там от тебя больше толку.

Морфей был зол, но ошеломлён её смелостью и напором. Его это завораживало, но не настолько, чтобы забыть о своей цели, конечно. Он нервно провел рукой по волосам.

– Ну хорошо, хочешь все карты на стол, мне нужно от тебя кое-что.

– Видишь, не так уж и сложно было сказать правду без всяких уловок. Это освобождает, не правда ли? — её голос оставался монотонным и холодным, но Морфей готов был поклясться, что услышал ехидные нотки.

– Не так освобождает, как прыгнуть с утёса в море из-за нераздельной любви. Не правда ли? — ответил Морфей.

Он сразу же пожалел о своих словах.

Но лицо Ундины ничего не выражало, она просто смотрела на него в упор.

Морфей подумал о том, что это было низко, всё-таки. В конце концов, Ундина ничего ему не сделала, она просто сразу распознала его блеф. Не угрожала ему, как он ей.

Тем временем она принялась дальше протирать стаканы.

Морфей, проклиная всё на свете, поднял голову к потолку и выругался.

Ундина словно отрешилась от реальности. Она натирала бокалы и выглядела так, словно её тело осталось проекцией в этом пространстве, а сама она блуждала по другим мирам.

– Послушай, — начал он, — я прошу прощения. Я не должен был так говорить. Что бы то ни было, это было неуместно. Но, в конце концов, ты могла бы проявить немного уважения, — Морфей даже не заметил, как закончил фразу с укором на повышенных тонах.

Тишина.

– Это была хорошая попытка извиниться, но в конце ты всё запорол, — своим спокойным однотонным голосом ответила Ундина. — Ты должен понять одну простую истину: у меня нет к тебе никакого уважения. Я знаю, кто ты и что ты. Я не играю в игры — ни в твои, ни в чьи-либо ещё. Потому если тебе что-то нужно от меня, тебе лучше сказать об этом прямо. Так у тебя будет больше шансов.

– Слушай, дай мне передышку, — раздражённо бросил он. — Ладно! Хорошо. Мне нужна от тебя услуга. Услуга за услугу, — поправил он себя в конце.

– Это даже интересно. Какая услуга могла понадобиться такому сильному Вераксу от Ундины?

Вообще, Морфея поражало то, как он реагировал на эту Ундину. У него переворачивалось всё внутри. Её глаза завораживали, а голос плыл в пространстве, как холодная и глубокая река… в которой утонуло много людей. Каждый раз, как она произносила свои слова, его словно затягивали на глубину невидимые тиски, и каждый раз ему приходилось прилагать усилия, чтобы выплыть наружу — так сложно ему давался разговор с ней. Может, это один из даров моря? Может, так Ундины высасывали души из людей и всего живого и приносили их Морю в жертву?

– Мне нужна кристальная арфа, — произнёс он тихо.

– Так закажи её в интернет-магазине, — сказала она, нахмурив брови. Это можно было считать её первым проявлением эмоций, что могло бы позабавить Морфея, если бы на кону не стояла его жизнь. 

Чтобы не сорваться, он старался произносить каждое слово медленно и спокойно.

– Мне нужна Саргассова кристальная арфа.

– Ах, эта арфа, — безучастным голосом сказала Ундина.

– Да, и только Ундина может активировать её. И так как в XXI веке вас, ундин, мало по земле ходит, то мне несказанно повезло совершенно случайно встретить тебя в городе, в котором я оказался проездом. Получается, само мироздание хочет помочь мне. Мой план обречён на успех, — закончил Морфей, улыбаясь, выбрал самый красивый и большой орешек в мисочке с барной стойки и проглотил его.

В баре снова стало тихо. Морфей слышал, как хрустел арахис у него во рту, а в каморке за баром копошился Хорас, грохоча инструментами. Ундина молчала. Наконец она произнесла:

– А почему ты решил, что я захочу помогать такому психопату, как ты, Морф? Тем более, зная, что поиски Саргассовой кристальной арфы опасны?

– Ты станешь частью великой миссии, поможешь другу и получишь альтруистическое удовлетворение. Тем более, для тебя оно не опасно, ты сама сказала, что тебе нечего терять.

– Пожалуй, я откажусь от такой чести. Ты перетрогал все орешки, вынь руку из миски, будь добр, — её холодный тон очень походил на учительский.

– Солёные орешки, это очень вкусно! — проговорил Морфей, закидывая в рот кешью. — Это потрясающе! Такой яркий вкус, как мне этого не хватало! — он пододвинул мисочку с орешками к себе. — Так что, когда выдвигаемся в путь? Не хочу показаться занудой, но тебе надо ещё договориться с Хорасом, собрать свои женские штучки, — бросил он беззаботно.

– Я пас. Но благодарю за предложение, — сказала Ундина и забрала у него орешки. — Но мы всегда рады видеть вас в «Джон Голде», приходите к нам сегодня вечером — будет играть классная группа.

Столешница под руками Морфея раскрошилась в щепки.

– Я могу наложить на тебя чары, и ты всё равно сделаешь так, как я сказал, это просто визит вежливости, — проговорил он стальным голосом.

– Я же сказала, что твои чары на меня не действуют, — всё так же холодно ответила Ундина, глядя на него без страха и сомнения.

Морфей зарычал от ярости.

– Гребанный ад, как же ты меня бесишь, женщина! — воскликнул он.

Ему нечем было крыть, тем более он не мог накладывать чары после того, как перешёл через портал в этот мир… Это был блеф.

Ундина, казалось, потеряла к нему интерес, она отвернулась от него и стала уходить.

– Арфа может вернуть тебе жизнь, — злобно выплюнул он.

Ундина замерла. Она стояла к Морфею спиной.

Эта лирианка ужасно злила его, но больше всего его злило то, что ему приходилось просить кого-то о помощи, то есть зависеть от кого-то, уговаривать помочь. Он мог бы просто зачаровать её, и она бы делала всё, что ему угодно в сонном мороке, но он больше не мог накладывать чары в реальном мире… пока не мог. Он чувствовал себя ничтожным Витиумом*. Беспомощность сводила его с ума; часто в таких случаях он становился неуправляемым, и тогда всему миру снились кошмары. Ужасные кошмары.

Ундина медленно повернулась к нему и посмотрела на него своими пустыми глазами, которые были похожи на водовороты. На секунду ему померещилось, что он падает со скалы под крики чаек. Это было словно видение, которое почти сразу рассеялось. Он отмахнулся от своих мыслей.

– Как такое возможно? — спросила она, но её голос звучал ниже и отстранённее.

– Ты знаешь как, — с нажимом ответил Морфей. — Эта кристальная арфа исполняет желание каждого, кто к ней прикоснётся.

Ундина моргнула, но это было словно в замедленной съёмке, и после того как она открыла глаза, она уже смотрела совсем другим взглядом на него — осознанным, видящим.

– Для того, чтобы найти арфу, нам понадобится жрица.

– Я знаю.

– Жрица из культа «Либарба».

Морфей и это тоже знал. Жриц из этого культа невозможно найти, так как они живут очень скрытно, таковы их законы. Но к его счастью он знал, где живёт одна такая жрица.

В этот момент за баром появился Хорас.

– Начинай готовиться к походу, а я достану тебе жрицу. У тебя два дня, — кинул Морфей Ундине, выходя из зала.

В баре слышны были только позвякивания стаканов, которые Ундина протирала.

– Не делай этого, — услышала она.

Ундина подняла голову и увидела грустные глаза Хораса, которые горели голубым светом.

Но она ничего не ответила и продолжила протирать стаканы дальше.

***********

Морфей вышел из бара и вдохнул свежий воздух. После тысячелетия заточения в мире сновидений и иллюзий он всё ещё не мог привыкнуть к тому, что его органы чувств работают на всю мощь. Он почувствовал, как его лёгкие раскрылись на вдохе, но ему всё ещё было мало. Он судорожно вдохнул ещё и ещё, пока не успокоился. Видит Творец, как ему трудно дался этот разговор. Он чувствовал себя выпотрошенным. Это Ундина, чтоб её, просто невыносима. И ещё эта жрица…

Морфей почувствовал головную боль. Мысли распирали его череп. Он стиснул зубы от боли. Но ничего страшного, к боли он привык — боль это ничто.

На улице никого не было.

Он двинулся по тротуару, ускорил свой шаг и прямо на ходу перенесся к большому и красивому особняку на Морском Утёсе.
*Витиум – не вступившие в свои силы Вераксы, - обычно скрывают свою суть, так как опасаются насмешек и унижения. Их можно было встретить крайне редко, так как в Лириане знания о проведения инициации передавались из поколения в поколение в надежде появления веракса в своем роду.