Спорим, тебе понравится?

Предрассветное небо. Кривой провинциальный горизонт. Птички, мило чирикающие на ветках...

Ах, да! Ещё тут есть самая примерная девушка на свете в красивом шифоновом платье, которая упорно лезет вниз по простыне со второго этажа панельной многоэтажки, попадая прямиком в объятия отпетого хулигана. Их откровенный поцелуй рвёт все шаблоны, а её мать с балкона кричит, чтобы дочь немедленно вернулась домой.

Но некогда послушная умница не слышит маму, она убегает с плохим мальчиком в закат, даже не догадываясь, чего ей будет стоить эта выходка.

А вот как она до этого докатилась, мы и узнаем на страницах этой книги.

Гоу!

Ярослав

Октябрь...

— Итак, молодой человек, мы вас внимательно слушаем.

— Здравствуйте! Меня зовут Ярик, и я мудак.

— Басов! — строго рявкает дед, но я продолжаю невинно хлопать глазами, словно первоклашка, заблудившийся в бесконечных школьных коридорах.

Спасите! Помогите!

— Ничего не могу с собой поделать, — развожу руками, — дефект приобрёл на стадии сборки, все вопросы к производителю.

Прищуриваюсь и испытываю почти первобытный кайф, когда вижу, как деда перекашивает от отвращения. Он не любит, когда я поднимаю столь щекотливые темы. Он — нет, а я очень даже да.

— Что это исчадие ада опять натворило? — не получив от меня более, ни слова, родственник отирает со лба выступившую испарину и с высокомерием, достойным самого короля, смотрит сначала на директора этой богадельни, а потом и на ту, из-за которой мне в принципе приходится терпеть весь этот тупой сюр.

Храмова Алевтина Петровна.

Смотрю на неё в упор, дожидаюсь, пока глаза её неодобрительно сузятся, а затем подмигиваю ей, улыбаясь, словно безумный Ганнибал Лектер в лучшие годы своей жизни.

— Начнём с того, что ваш внук катастрофически заваливает литературу и идёт в открытую конфронтацию с учителем. Если так будет продолжаться, то на итоговые экзамены он просто не будет допущен по причине своей тотальной неуспеваемости по конкретно этому предмету.

— Неправда, — тяну я, поглядывая на наручные часы и жалея, что из-за всей этой тягомотины пропускаю тренировку, — я получил бы за последнее сочинение высший балл, если бы Алевтина меня сознательно не завалила.

— Во-первых, Алевтина Петровна, — подаёт голос старая вешалка, — а, во-вторых, это сочинение было написано, не вами, молодой человек, а Аней Потаповой — вашей одноклассницей.

— Пруфы? — приподнимаю я одну бровь.

— Она лично мне созналась.

— Вы себя в зеркало видели? Да вам любой сознается даже в том, что он Наполеон Бонапарт, лишь бы вы от него отстали! — мстительно кинул я в самодовольное лицо училки.

Как же она меня достала!

— Басов! — в унисон попытались осадить меня присутствующие, но мне на их телодвижения было чхать вообще.

— Немедленно извинись, — затребовал дед.

— Нет, — выдал я максимально жёстко и отвернулся.

— Что значит нет? — ошалело выпучил глаза родственник.

— Это значит, что я отказываюсь делать то, что нужно вам и буду делать только то, что нужно мне. У меня не было проблем, пока не появилась эта... учительница, — последнее слово я буквально выплёвываю из себя.

— Это немыслимо! — запричитал директор.

— А я вам говорила, — не уставала подсирать Храмова.

— Следуй за Карениной, — мстительно прошипел я, уверенный в том, что мои слова дошли только до адресата.

— Что ты сказал? — почти вплотную приблизил ко мне своё морщинистое лицо дед.

— Я сказал, что мне никуда не упиралась эта ваша чёртовая литература. А ещё я говорил, что не могу читать Шолохова, потому что у нас расходятся взгляды на то, можно ли кутить с замужней соседкой или нет.

— Видите, — указал на меня пальцем дед, — мальчик не дурак, ему просто нужны дополнительные занятия и факультативы.

— Никто не говорит, что Ярослав глупый, Тимофей Романович. Ваш внук очень достойно показывает себя в точных науках и спортивных дисциплинах, но умышленно не желает подружиться с гуманитарными.

— Потому что это ненужная мне лабуда, — бурчу я себе под нос, разглядывая эмблему на форменном пиджаке.

— Не уверена в том, что, я могу стать подходящим для мальчика репетитором, уважаемый Тимофей Романович, - цедит Храмова, старательно изображая из себя пуп земли. - Его необоснованная антипатия ко мне слишком высока. Но да, по литературе пока у него твёрдая двоечка и Ярославу просто жизненно необходимы факультативы и дополнительные занятия.

У меня от её слов форменно подгорает.

— Я заплачу вам, - цедит дед.

— И я снова буду вынуждена вам отказать.

— Причина?

— Дождусь извинений от Ярослава за все яркие эпитеты, которыми он меня наградил за прошедший месяц, и тогда вернёмся к этому вопросу.

— Ярослав?

— И снова я буду вынужден вам отказать, — копирую я интонацию и слова Храмовой, надевая на лицо образ агнца божьего.

И да, мне плевать на последствия. Я уверен... нет, я точно знаю, что их попросту не будет и меня не отчислят, а потом и пририсуют в аттестат, нужный мне, тройбан по литературе, потому что, на моё безграничное счастье, дедуля является одним из постоянных и активных спонсоров этой гимназии.

Так что, пусть Храмова засунет свои мечты о моих извинениях в свою тощую задницу.

— Мы можем поговорить наедине? — обращается дед к директору, и та благосклонно ему кивает.

— Свободен, — отмахивается от меня родственник и я, подхватив свой рюкзак, покидаю негостеприимные стены «лобного места», отвешивая низкий, театральный поклон.

Выхожу в приёмную, шлю воздушный поцелуй молоденькой секретарше, а затем спиной, не разрывая с милашкой игривого взгляда и подмигивая ей, пячусь назад, на выход.

Но уже в самых дверях сталкиваюсь с мелкой девицей в очках на половину лица и длинной косой до пояса.

— И... извини...те, — пищит она затравленно, насилуя в руках лямки от собственного рюкзака.

— Свободна, — обхожу её и наконец-то вываливаюсь в коридор, где тут же попадаю в котёл своих приятелей. Они орут и улюлюкают, изображая пошлые движения и глупые танцы городских сумасшедших, пока мой лучший друг не затыкает всех, задавая мне вопрос в лоб.

— Ну как тебе она?

— Кто? Алевтина? — изображаю рвотный позыв и ржу, давая пять одному из парней...

— Нет, — тянет Раф, — очкастая, которая только что вошла в кабинет директора.

Оглядываюсь назад, хмурюсь, вспоминая невспоминаемое лицо девчонки.

— Да никак, — пожимаю плечами, — серь.

— Отлично.

Вопросительно прищуриваюсь и жду пояснений, которые тут же получаю.

— Это была дочка Храмовой.

— Да иди ты! — таращу я глаза на друга и начинаю улыбаться, уже прикидывая в голове возможные расклады.

— Да, её зовут Вероника Истомина. С сентября учится на нашей параллели.

— Бас, — предостерегающе потянул кто-то из парней, правильно интерпретируя мой хищный взгляд, — Алевтине это не понравится.

— Её дочке тоже, — согласно кивнул я, и мы все дружно заржали, покидая шумный школьный коридор...

Вероника

Сентябрь...

— Мам, можно мне сегодня пропустить? — шепчу я едва слышно, стараясь не напрягать голос.

— Что значит пропустить? Как у тебя язык вообще поворачивается говорить такое? Ты же не при смерти! Подумаешь, горло болит. Температуры же нет, значит, всё нормально.

Нормально...

Это слово совершенно не вяжется с текущим положением дел. Потому что вставать в воскресный день в семь утра — это ужасно несправедливо. И, конечно, я бы предпочла ещё пару часов понежиться в постели, а потом может прогуляться в парке, сходить на карусели или просто побыть наедине с собой, а не вот это вот всё...

Да, внутренне я недовольна. И да, всё моё существо отторгает то, что я должна делать в столь ранний час, но в моей жизни слишком много «но».

Я не могу ослушаться маму. Мне проще сделать так, как она хочет, чем потом целый день внимать нескончаемый поток нравоучений о том, что я безответственная и что она устала вкладывать мне в голову элементарные вещи. А еще я не в силах видеть её грустные глаза...

Поэтому я встаю с кровати и топаю в ванную комнату, где наскоро принимаю душ и чищу зубы. Будучи ещё в полотенце, вздрагиваю — это мама вошла ко мне без стука, принимаясь торопливо раздирать расчёской ещё влажные волосы и заплетая их в тугую косу.

— Копаешься тут. Опоздаем же.

— Я быстро, — сиплю и опускаю виновато глаза, стараясь не кривиться, когда родительница несколько раз неосторожно и особенно сильно дёргает непослушные локоны.

— Готово, — кивает мне через зеркало, — живо одевайся и на кухню, бабушка уже завтрак приготовила.

— Но я...

— Цыц!

Послушно ускоряюсь, кидаясь к себе в комнату и выискивая в недрах платяного шкафа юбку, блузку и белье с носками. С тоской смотрю в окно — солнце поднялось уже высоко и исправно делает своё дело. Парит. А мне придётся жариться под его палящими лучами и молча терпеть явное неудобство.

Натягиваю на себя одежду и гляжусь в высокое зеркало, поправляя очки на переносице.

Тоска! Зелёная. Беспросветная...

— Вера!

От этого сокращения меня передёргивает. Ещё год назад меня звали меня полным именем. А потом привычная жизнь рухнула, и мама ударилась в бога. А я резко трансформировалась в Веру.

И не спрашивайте меня почему.

— Уже бегу! — хриплю надсадно и срываюсь с места, услышав вопли матери, и через пару секунд усаживаюсь за стол, на обитый липким дерматином кухонный уголок.

— Ешь!

Легко сказать.

Но я и здесь послушно беру ложку, принимаясь за кашу с щедрой порцией сливочного масла. Рядом на тарелочке ждут своей очереди два пирожка с неизвестной мне начинкой и большой ломоть белого хлеба с сыром. Это порция еды сгодилась бы и для взрослого мужчины, но моим близким плевать.

Я должна всё это съесть. И точка.

— Быстрее жуй, Вера. И даже не думай тянуть время. Не выйдешь из-за стола, пока всё не съешь.

Кто-то скажет, что это форменное и неприкрытое пищевое насилие. Бабушка и мама скажут, что это всего лишь забота обо мне. Я же просто скажу, что такова моя жизнь и у меня нет выбора, кроме как мириться с тем, что есть.

Молча и беспрекословно доедаю, чувствуя лёгкую тошноту, но облегчённо выдыхаю, потому что мне не приходится давиться сладким чаем или стаканом ряженки. Сегодня мне повезло — мы опаздываем.

— Платок! — орёт мать, когда я уже обулась.

Вся скукоживаюсь от её недовольного тона, а затем максимально ускоряюсь, слушая бесконечные причитания и надевая позабытый головной убор.

Двадцать минут до остановки. Затем час в душном автобусе до пункта назначения и меня ощутимо разматывает. А уж когда оказываемся на месте, так вообще приходится адски непросто. Веки наливаются свинцовой тяжестью под монотонный бубнёж пастора, а спина предательски ссутуливается, пытаясь принять наиболее удобное положение для сна.

Вот только мне нельзя спать. Я больше скажу — мне нельзя даже вида подавать, что я, на пару со своим бунтующим организмом, замыслила нечто постыдное. Мать и так поглядывает на меня подозрительно и с недовольным прищуром, а бабуля так вообще, то и дело, тычет мне в бок локтем, не давай даже помечтать о вожделенных сновидениях.

— Вера!

— А? — вырывает меня чей-то голос из полубессознательной дымки.

— Твоя очередь петь! — возмущённо шипит мать.

Петь! Боже! За что?

Покорно киваю и поднимаюсь на клирос, а там встаю в ряды хора, где спустя пару минут начинаю беззвучно открывать рот. Родительница довольна. Бабушка в умилении складывает руки на груди и улыбается.

Я выдыхаю... пронесло.

Спустя два часа всё заканчивается, и мы снова трясёмся в автобусе, но уже по дороге в обратную сторону. Вот только мои сегодняшние страдания на этом не заканчиваются. За остановку до дома, в который раз не обращая внимания на мои мольбы об отдыхе, мама вместе со мной выходит из общественного транспорта, кивая бабуле и предупреждая, что скоро вернётся.

А затем ведёт меня в воскресную школу. Будь она трижды неладна.

— После занятий сразу домой! Поняла?

— Угу, — киваю и окончательно расстаюсь с мечтами о мягкой постели.

— Вера, я не шучу! Чтобы без глупостей мне! — и стискивает меня в таких сильных объятиях, что я задыхаюсь, а затем захожусь в надсадном, лающем кашле. — Ох, ну какая же ты болезненная у меня, слов нет. Вся светишься. Кушать надо лучше и одеваться теплее, Вера. Это тебя ветер с моря так продул.

Куда уж теплее? Итак уже вся взмокла...

Да и чего уж там? Откармливают меня как порося.

— Ну всё, мам.

— Ладно, ладно. Беги уже. Я тебя встречу, если Моисеевы отменят занятие.

За спиной тут же скрещиваю пальцы. Хоть бы не отменили!

Наконец-то расстаёмся, и я несусь внутрь школы, радуясь хотя бы тому, что несколько часов буду без тотального маминого контроля. Невесть что, конечно, но мне и то в радость. А уж когда последний урок отменяют, то я и вовсе впадаю в сущий восторг. Даже мысли о вожделенном сне уходят на второй план, и я всё-таки рискую немного прогуляться в парке неподалёку, который, на моё безграничное счастье, имел выход на побережье.

Пока иду к нему, бесконечно лелею мечты снять носки и помочить ноги в ещё тёплой водичке.

Подумала о таких вольностях, и тотчас кровь по венам понеслась с сумасшедшей скоростью, наполняясь пузырьками предвкушения. Вот только стоило мне пересечь парк и вырулить на песчаный пляж, как пришлось тут же притормозить, а после и поспешно развернуться, прячась в тени высоченного кипариса.

Постояла за ним несколько секунд, отдышалась, а затем высунула нос и с любопытством уставилась на ребят, что крутили замысловатые вертушки на турниках. Зависла, рассматривая их и поражаясь силе и ловкости.

А через минуту вздрогнула, услышав рёв мотоцикла. Он пронёсся мимо меня и с пробуксовкой остановился рядом со спортивной площадкой, на который тут же все оживились и загалдели.

Мотоциклист поставил своего стального коня на подножку, а затем приветственно поднял ладонь вверх и снял с головы блестящий, чёрный шлем.

И я тут же охнула.

Я знала этого парня. Он учился в той самой гимназии, куда я ходила вот уже вторую неделю к ряду.

Мама говорила, что он высокомерный, тщеславный и заносчивый мерзавец. Сам грех во плоти.

И когда он в одно движение стянул с себя футболку, оставаясь лишь в чёрных джинсах, низко сидящих на его узких бёдрах, я поняла, что мама была абсолютно права.

Вероника

Это был Ярослав Басов.

Друзья звали его просто Бас.

Девочки со вздохами и влюблёнными придыханиями выводили — Ярик.

Моя мама же нарекла его бесовским отродьем.

Но я откровенно не понимала, отчего столько шума. Ну парень как парень. Дурной только и корчит из себя невесть что. В остальном же... я бы не сказала, что он выделялся какой-то смазливостью, отчего можно было бы упасть в экстазе, исходя слюной. Нет, обычный — пройдёт в толпе и не заметишь. Ну не урод, конечно, но точно не в моём вкусе. Лицо хищное, скуластое. Глаза карие и недобрые. И вишенка на торте — кривая, чуть издевательская ухмылка, казалось бы, на постоянной основе приклеившаяся к его губам.

Подводя итог, я могла бы охарактеризовать его только одним словом — неприятный.

И мне бы прямо сейчас развернуться и бежать с этого пляжа, сверкая пятками, но нет. Я зачем-то упорно ищу на свою любопытную задницу приключений и короткими перебежками между кустарниками крадусь ближе к турникам, закрывая глаза на то, что сердце стучит где-то в горле, а по телу курсируют электрические всполохи, вызванные собственным слабоумием и отвагой.

Уселась на лавку, стоящую почти впритирку к площадке и укрытую от обзора аккуратно подстриженной живой изгородью, и вперила взгляд туда, куда мне его никак нельзя было даже на секунду переводить. Каюсь, грешна. Но я обещаю исправиться. Пренепременно!

— Бас, давай замутим связку с «капитанским выходом», порадуем подписоту, м-м? — предлагает кто-то из парней, и все начинают одобрительно улюлюкать.

— А может коронный «флажок» секунд на двадцать пять? — звучит ещё одно предложение, пока сам Ярослав крутит корпусом из стороны в сторону, очевидно, делая разминку.

— Определяйтесь скорее, народ, — фыркает тот и чуть подпрыгивает, цепляясь руками за перекладину и начиная тягать своё тело вверх-вниз.

Раз... два... три... десять... двадцать...

— Вау, — произношу одними губами и тут же захлопываю рот ладонью, вжимая голову в плечи. Блин, нашла чем восхищаться, дурында.

Но я всё равно мысленно веду счёт его рывкам, уговаривая себя не смотреть на те самые штучки по бокам мужского пресса. Ну именно те, что так бесстыже и преступно подчёркивают направление, в котором должен двигаться мой взгляд. И пока я делаю все эти грешные дела, не замечаю, что площадка слишком быстро становится магнитом и для других девичьих глаз.

Их много.

Целая толпа.

И все они выглядят как модели с глянцевых журналов, что я украдкой от мамы как-то рассматривала в книжном магазине. Экстремально короткие шорты, оголяющие ягодицы и микроскопические топы, толком не скрывающие их прелести. Прибавьте сюда причёски, макияж и босоножки на высоких каблуках, делающие загорелые стройные ноги просто бесконечными — и всё, стопроцентное внимание противоположного пола им обеспечено.

И я... королева скуки, чопорности и пуританства.

До сих пор в платке. Носки, закрытые туфли в стиле Мэри Джейн, но, увы, унылого коричневого цвета, того самого, который был так актуален когда-то при покраске деревянного пола. Юбка в тон до середины голени. Блузка с наглухо закрытым воротом и длинными рукавами до самых запястий. Очки и туго заплетённая коса завершали зубодробительный образ старой девы.

Блеск!

Через несколько месяцев мне исполнится восемнадцать, а я чувствую себя подопечной дома престарелых.

И никогда мне не стать одной из популярных ребят. Своей в доску. Потому что для них открыты все двери этого разнообразного мира, а мне только в храм Божий, ну или те, которые позволит распахнуть моя мама. А я никогда не упрекну её за это, потому что старшая дочь — это всё, что у неё осталось от прежней жизни. А ещё — я слишком долго ждала её внимания.

Кто хоть раз сталкивался с родительским равнодушием, меня поймёт. А кто нет, тому и объяснять не стоит.

— Бас, хорош выпендриваться, девочки ждут, — слышу я вкрадчивый голос и тихий смех парня, которого до этого совсем не замечала. Он сидел в тени разлапистой пальмы и что-то читал, а теперь вдруг соизволил присоединиться к общему веселью.

И он тоже был мне знаком.

Рафаэль Аммо — лучший друг Ярослава Басова. Парень — загадка. И как это не удивительно слышать, любимчик моей мамы. Она почти нон-стопом пела дифирамбы его острым, как бритва, мозгам и сетовала на то, что столь образованный молодой человек имел слабость сдружиться с неподходящим себе по уровню интеллекта индивидуумом.

Вот его я считала симпатичным, но уж больно неформальным в своём образе плохого парня. Выбритые виски, шевелюра на макушке высвечена почти до белизны, на запястьях множество разнообразных фенек, а на лице тут и там виднеется металл.

— Заглохни, Раф, или сам дуй на перекладину, — отвечает ему Басов.

— Только с тобой, милашка, — парень встаёт и стягивает с загорелых плеч майку, оголяя спину и открывая обзор на несколько цветных и замысловатых татуировок. И я очень сомневалась, что это законно в его-то возрасте.

Но я всё равно не отвожу глаза, а продолжаю нести свою наблюдательную вахту. А затем замираю, когда оба друга начинают исполнять перед толпой и на камеру. Они с двух сторон гимнастической вертикальной трубы хватаются за неё руками, а затем поднимают своё тело в горизонтальное положение, под дружный гомон толпы и визг девчонок.

Кто-то из парней начинает обратный отсчёт от двадцати пяти. И мне кажется, что это самые длинные секунды в моей жизни. Я смотрю на Ярослава и Рафаэля и не понимаю, как они вообще способны лишь силой рук удерживать собственное тело в абсолютной горизонтали.

— Пять! — голосит толпа. — Четыре! Три! Два! Один...

Все скандируют от восторга. Кто-то кричит «снято». А девочки буквально виснут на своих героев, и меня откровенно передёргивает от этого неприкрытого предложения.

— Ужасно, — встряхиваюсь я, чувствуя, как неприятные мурашки бегут по позвоночнику.

А в следующий момент замираю, когда Ярослав и Рафаэль максимально близко подходят к моему укрытию. Сейчас нас разделяет только живая изгородь между двумя лавками. С одной стороны — я. С другой — они.

— Раф, что за блонда в розовом? Что-то знакомое... А я её уже, да?

— Да.

— А когда я успел?

— У Серяка на вписке.

— Мне понравилось?

— М-м, нет..., — затем рассмеялся хрипло и добавил, — и мне тоже.

А я, услышав всё это, не поняла ровным счётом ничего. Только стало как-то грязно и гадко на душе, а затем я развернулась и на пятой космической припустила в сторону дома.

Да и вообще! Правильно мама говорила — от мальчиков нужно держаться подальше.

Вероника

Когда в моей предыдущей школе появлялся новенький — это был всегда настоящий фурор, сродни эффекту разорвавшейся бомбы, не иначе! Все только и делали, что болтали о вновь прибывшем, пытались подружиться с ним или просто глазели так, будто бы увидели второе пришествие. Ну вы поняли...

Мне же самой в первый мой учебный день в новой школе уделили не больше внимания, чем прошлогоднему прогнозу погоды. Не то чтобы я ждала чего-то эпичного, но просто думала, что кто-то захочет пообщаться со мной, может быть, узнать, откуда я приехала в этот город и почему. Но, увы.

Даже моя соседка по парте, Дина Шевченко, не выказала мне никакого интереса. Просто чуть покосилась в мою сторону, кивнула в знак того, что вообще заметала меня и вновь перевела равнодушный взгляд на нашего классного руководителя, который уже переключился с моей персоны на методички по географии.

— Как прошёл твой первый день в новой школе? — спросила меня мама после уроков, когда мы собрались все вместе ужинать на кухне.

— Нормально, — пожала я плечами и затравленно глянула на запеканку с творогом. После тарелки наваристого борща и доброй порции салата у меня были большие сомнения, что ещё хоть что-то способно поместиться в моём желудке.

Но у любимых родственников был свой взгляд на это.

— Ешь! — подтолкнула мне бабушка блюдце с десертом.

— Нормально? Ну и хорошо, — кивнула мать, а затем добавила, — надеюсь, тебе нет надобности напоминать, что не стоит трубить на всю гимназию, что ты моя дочь?

— Не стоит, — пожала я плечами.

Я была копией своего отца. И носила мамину девичью фамилию. Никто даже мысли не допустил бы, что я дочь Храмовой Алевтины Петровны. Но мама всё равно продолжала паниковать по этому поводу. Причина? Довольно банальна — она считала не этичным преподавать мне, да и проблем с родителями своих учеников иметь не хотела, боясь быть уличённой в излишней лояльности ко мне, как к своей дочери. Именно поэтому факт нашего родства не афишировался, да и директор мамины опасения всецело разделял.

Так и вышло, что я была просто Вероника Истомина — новенькая, до которой никому нет дела.

Невидимка.

Но я понимала почему всё сложилось именно так и не собиралась сражаться с ветряными мельницами. Да, я не то чтобы была из разряда тех, на кого сворачивают голову парни. Маленького роста — всего-то скромные метр и пятьдесят пять сантиметров. И если бы Дюймовочка, но, увы. Бабулино бесконтрольное раскармливание делало своё дело. Нет, я не была китом или что-то в этом роде. Но имела вполне себе немодные лишние сантиметры в талии, бёдрах и ещё в паре критических мест. И пухлые щёчки, за которые мама любила меня теребить, когда была мною довольна. Что же касается всего остального? Ну, что можно сказать? Я не была Анджелиной Джоли и даже на её блёклую копию не потянула бы. Обычная — вот что я думала о своей внешности. Нос как нос — прямой, и, слава богу, без горбинки. Брови тоже прямые без каких-либо изящных изгибов. Губы на десятку по шкале заурядности. И даже глаза были скучного серо-зелёного цвета.

Да, скажем честно — не фонтан.

И на фоне всего этого явного унылого зрелища, очки и извечно туго заплетённая коса смотрелись даже не пьяной вишенкой на засохшей пироженке, а волчьей ягодой на безвкусной галете.

И ладно бы невзрачность, да? П-ф-ф, подумаешь... Но ведь когда она выставлена перед неприкрытым вау, то её хочется просто небрежно смахнуть в сторону и отряхнуть руки.

А ведь так и было. Я попала в элитную гимназию, и ученики в ней били почти все как на подбор — богатые, богатые, ну и богатые ещё тоже. Кто-то больше, кто-то меньше, но суть дела не меняла. Сюда можно было не так-то просто попасть, ибо имел место строгий отбор и очень редко, когда педагогический совет делал ставку только на умственные способности учащегося.

Но я всё понимала. Здесь, в этом престижном учебном взведении негласно возвели привилегии и иерархию в абсолют. И если ты сразу не попал на высшую ступень этого закрытого общества, то всё — ты заочно проиграл.

А кому может быть интересен побеждённый? Вот именно!

Вы, должно быть, спросите, а как я вообще оказалась в этом логове умных и красивых? А я отвечу — стечение обстоятельств. Мы с мамой и бабушкой были вынуждены переехать с насиженного места — а тут, в этом городе на берегу Чёрного моря как раз и в срочном порядке искали квалифицированного педагога по литературе.

И вот я здесь. Уже третью неделю к ряду грызу гранит науки. А сейчас сижу в столовой и украдкой разглядываю популярных девчонок, которые смеясь и красуясь перед парнями, поправляли свои идеальные локоны, подкрашивали ресницы и пухлые губы, а ещё без стеснения расстёгивали четвёртую сверху пуговицу на белых блузках, без зазрения совести открывая вид на ложбинку своей груди. И это притом, что их форменные юбки уже были критически укорочены по самое «не балуйся».

Я тут же зарделась и смутилась, представляя себе, что могла бы точно так же оголиться в общественном месте только для того, чтобы понравиться какому-то там мальчику.

— Да ни в жизнь! — скривилась я и тут же подскочила на ноги, а затем почти сломя голову понеслась на выход из столовой, чтобы не видеть всего этого безобразия.

Да почти тут же охнула, когда сразу же за поворотом на полной скорости вписалась во что-то твёрдое и пахнущее горьким апельсином и бергамотом. Неуклюже, словно новорождённый оленёнок, шлёпнулась на задницу и поправила съехавшие набок очки. Сдунула со лба выбившуюся прядку, но не успела поднять глаза, как меня бесцеремонно ухватили под локоть, дёрнули вверх и отчитали, под всеобщие хохотки и язвительные фырканья.

— Что за кочка? — слышу я недовольный голос с едва уловимой хрипотцой, и мгновенно втягиваю голову в плечи.

Ну вот угораздило же!

Поспешно бормочу извинения и врубаю режим ожидания, молясь про себя, чтобы Ярослав Басов со своей свитой небожителей наконец-то ушёл и оставил меня в покое, забывая о моём существовании как это обычно и бывает.

И он делает это. Разворачивается и уверенной походкой двигается прочь, ни разу не обернувшись, моментально переключаясь на свои архиважные дела и проблемы.

А я только сейчас поняла, как назвал меня этот парень с глазами цвета тёмных каштанов и ростом под метр девяносто.

— Кочка, — повторила я и внутри меня заныло слишком знакомое чувство разочарования к самой себе.

Я думала, что никогда его не испытаю вновь, но вот опять...

Вероника

Октябрь...

В моём родном городе в октябре уже стояла по-настоящему осенняя погода. Ночью температура воздуха всё чаще опускалась ниже нуля градусов, а днём едва ли преодолевала отметку в плюс десять. С утра стояли туманы, а трава была побита белёсыми разводами инея. Без шапки и тёплого вязанного шарфа на улицу лучше было не выходить, а лёгкие ветровки планомерно сменялись на утеплённые парки.

Сейчас же у меня случился форменный разрыв шаблона. Потому что календарь разменял свой последний листок сентября, а на улице по-прежнему стояло безудержное лето.

— Вера! — я вздрогнула, когда мать вломилась в мою комнату без стука и вообще какого-либо предупреждения.

Я тут же сжалась и ссутулилась, пытаясь спрятать тело, упакованное в самое простое и максимально пуританское хлопковое бельё, от её зоркого взгляда. А затем и вовсе отвернулась, скорее натягивая на себя блузку.

— Доброе утро, мама, — через плечо быстро улыбнулась я родительнице и принялась планомерно застёгивать пуговицы.

— Так, ничего не поняла, а где майка?

— Мам, ну на улице сегодня обещают до двадцати пяти, — с мольбой уставилась я в её глаза, которые не сулили мне ничего хорошего.

— И что? Вера, не позорь меня! Это не повод светить бельём на потеху публике. Не доводи до греха. Каждый пубертатный мальчишка будет пялиться на тебя, — лицо матери пошло алыми пятнами, а я отвела глаза, не в силах ни терпеть этот прессинг, ни что-либо возразить ей.

— Да кому я нужна? — тихо выдала я чистую правду.

За целый месяц в новой школе мне уделили внимания не больше, чем кадкам с цветами, стоящими под лестницей. Да и что там говорить? Мне казалось, что львиная доля одноклассников даже не знают, как меня зовут. Или намеренно забывают эту ненужную для себя информацию, боясь захламить свои мозги. Со мной не здороваются и не зовут присоединиться к кому-то столику в столовой. Даже к аутам.

Я — невидимка.

Так что, кому какое дело, приду я на занятия с исподним или нет?

— Вот и славно! — поднимает мать указательный палец и поучительно им трясёт. — Будешь одеваться, как положено воспитанной, верующей в Бога девушке, и Ангел-Хранитель оградит тебя от соблазнов этого грешного мира. Это искушение! Разве ты не понимаешь?

Единственное, что я сейчас понимала было то, что мать словила «волну» и перешла на великий, могучий, церковный язык. И когда это случалось, нужно было быть готовой держать ответ за всё на свете. Потому что, что? Правильно, дети — Бог всё видит.

— Теперь понимаю, — закивала я, про себя, однако, не чувствуя никакого раскаяния за содеянное, ведь не голой же я в школу собралась, в самом-то деле. Но мать уже было не остановить.

— Чаще надо исповедоваться и причащаться, Вера, — выдала она совет на любую проблему, а затем безапелляционно шлифанула, — тогда и соблазны уйдут.

— Прости, — кивнула я и начала снимать с себя блузку, чтобы всё-таки сделать так, как велит мама.

— Бог простит! — привычно ответила она мне, и я глубоко вздохнула, уныло представляя то, как несладко мне придётся во всех этих ста одёжках под палящим октябрьским черноморским солнцем.

— А ты зачем приходила? — нахмурилась я, когда она развернулась с чётким намерением покинуть мою комнату.

— Завтрак стынет! — развела мать руками. — Голодную в школу не пущу! Шевелись скорей и за стол. И чтобы всё съела!

А я про себя застонала и возвела глаза к побелённому и чуть потрескавшемуся потолку.

— Еда, — изобразила я рвотный позыв, — ешь, ешь, ешь... а то вдруг похудеешь. Уф!

Вздохнула ещё раз глубоко и горестно, застёгивая последние пуговицы на блузке, подтянула гольфы и потопала на кухню, где меня уже дожидались полдюжины фаршированных блинчиков.

Блеск!

И всё это гастрономическое безобразие было по мою душу. А учитывая, что по причине своей близорукости я имела ограничение на посещение физкультуры, то дела мои шли, не сказать, чтобы шикарно.

Кстати, о птичках. Сегодня последним уроком как раз была она — физическая культура. А я её могла посещать, только будучи в специальной группе, предусматривающей, что учащемуся не нужно будет сдавать нормативы и тянуть тяжёлые нагрузки.

Вот только в гимназии такая группа не была предусмотрена, а потому я была у физрука на побегушках. Так случилось и сегодня. Занятия проводились потоковые, но с фильтрацией по половому признаку. В спортивном зале девочки играли в волейбол, а в бассейне у мальчиков была тренировка по плаванию.

За всё время обучения меня туда не дёргали, потому как, и преподаватели были разные, но сегодня ситуация изменилась. У мальчиков тренер ушёл на больничный, а, оставшемуся в единственном числе, учителю пришлось разрываться на две группы. И мне тоже.

А там парни.

В бассейне плавают.

В одних трусах, если что.

И я боюсь представить, что мне светит, если об этом узнает моя мама.

Минимум — неделя покаяния. Максимум — постриг в монахини.

И мне бы сказать учителю жёсткое «нет» и поведать душещипательную историю про то, как больно стоять коленями на горохе, но я, увы и ах, никогда не отличалась благоразумием. Бабушка эту черту моего характера называла «дурное семя», мать же просто возводила ладони к небесам и надевала самую трагическую маску из своего арсенала.

И вот она я, примерная девочка и наконец-то мамина гордость, Вероника Истомина, стою в бассейне с журналом тренировок по плаванию и призываю себя делать свою работу, а не пялиться на то, как парни широко и мощно загребают руками, одновременно приподнимая тело над водой и совершая волнообразные движения ногами и тазом.

Это баттерфляй.

А вскоре я вовсе забываю, как дышать, когда тренер выкрикивает фамилии следующих учеников, которые должны выйти на старт стометровки.

— Аммо, Басов, Серяк, Тимофеев.

Я подвисаю...

Живот сводит болезненная судорога. Это неуверенность в себе и обида — и они уже плотно засели во мне. Потому что любая девочка мечтает стать принцессой, но никак не «кочкой», которая посмела путаться под ногами великих мира сего.

И вот опять...

Я уже видела этих ребят без рубашек, но сейчас они выглядят ещё эффектнее. Теперь их мощные ноги были тоже оголены. Сами же парни собраны, как настоящие хищники. Заняли начальное положение для заплыва, и каждая мышца их тела напряжена в ожидании сигнала старта.

Звучит свисток и вместе с ним от входа в бассейн слышатся визгливые выкрики каких-то девчонок, очевидно, фанаток парней из младших классов, которые ходят за ними по пятам, пуская слюни и выпрашивая толику внимания.

— Бас, порви всех!

— Раф, ты лучший!

— А ну-ка замолчали все! И вон отсюда! — гаркнул тренер, но влюблённым пигалицам законы и правила школы были не писаны. Они всё равно проскользнули в просторное помещение и уселись на скамейках, с ликованием и триумфом смотря на то, как их кумиры сдавали норматив.

А затем снова заголосили как безумные, когда всё закончилось.

Ярослав и Рафаэль первыми и в одно отточенное, синхронное движение, вылезли из бассейна, а затем дали друг другу «пять» и рассмеялись, откидывая назад голову и демонстрируя «адамово яблоко» на своих мощных шеях. И оба показали «козу» и язык между пальцами, как жест превосходства над всеми, кто их окружает.

В мозгах тут же прогремел голос матери: «гордыня — грех Люцифера и Адама, поэтому он самый страшный».

— Истомина, пиши! — скомандовал мне тренер, по именам называя фамилию и время, за которое каждый ученик преодолел стометровку.

И всё бы прошло и закончилось, если бы Ярослав Басов не подошёл к нам, на ходу вытирая голову и тело большим полотенцем. А когда оказался почти вплотную, заговорил с тренером, полностью игнорируя моё присутствие.

— Ну что там, Елена Андреевна? — спросил он чуть хрипловатым голосом.

— Нормально, пятьдесят четыре и девять. Мастер.

— Ауф! — довольно хмыкнул парень и взлохматил свои густые тёмно-каштановые волосы, пока я зачем-то пялилась на его идеальные восемь кубиков пресса.

А в следующее мгновение Басов закончил с вытиранием, последним движением пройдясь по широкой груди, а затем развернулся, чтобы уйти, на ходу кидая в меня своим полотенцем.

Оно взлетело, как летучая мышь, а затем приземлилось мне точнёхонько на голову, полностью закрывая меня по половину туловища.

Вокруг тут же послышалось прысканье. Затем и смешки.

— Вешалка! — уже откровенно ржал кто-то, пока я почему-то просто стояла и обтекала, молясь всем известным мне богам, чтобы вся эта ужасная ситуация оказалась лишь кошмаром. Жалким сном. А ещё успела сообразить, что Басов, просто не заметил меня и заученным движение кинул мокрую тряпку в специальную корзину, стоящую сразу за моей спиной.

Всего лишь мышечная память. Вот только мне от этого понимания легче не стало.

Но цинус ситуации случился позже, когда с моей головы спустя всего несколько секунд сдёрнули полотенце, и зелёные глаза Рафаэля Аммо в упор уставились на меня.

Все вокруг ржали. Басов равнодушно удалялся в раздевалку. А его лучший друг подмигнул мне и выдал:

— Не плачь. Они только этого и ждут.

Вероника

Не знаю, как я смогла выдержать до конца физкультуры и не провалиться от стыда под землю. Но да, я малодушно уткнулась в журнал и больше не поднимала глаз, чтобы не видеть смеющихся надо мной лиц. Я верила в то, что стоит этому уроку закончиться, и всё вернётся на круги своя. Обо мне опять забудут и обидное прозвище, данное Ярославом, тоже сотрётся из общей памяти, как что-то незначительное.

Но как же я ошибалась.

Уже на следующий день я тут и там слышала слово «вешалка», произнесённое в собственный адрес, а ребята наперебой рассказывали друг другу, как Басов целился полотенцем в урну, но попал в меня. И все потешались надо мной и потешались. А я всё не могла поверить, что это в принципе может быть смешно.

Все в этом мире хотят быть значимыми и счастливыми, но почему-то самоутверждаются только за счёт других людей, более слабых, не понимая, что однажды слабыми станут они сами. Всегда найдётся кто-то, кто будет сильнее тебя...

Именно поэтому я отмахнулась от всех, надела ментальные наушники и возвела вокруг себя бетонные стены, чтобы не слышать все эти позорные россказни, которые к концу дня и вовсе обросли неожиданными подробностями. И сразу вспомнились слова бабушки Глаши, соседки с моего прежнего места жительства:

«В одном конце города пукнешь, в другом скажут, что обосрался...»

Так случилось и со мной.

Но главные «душещипательные» новости пришли с очень неожиданной для меня стороны. Дина Шевченко, девочка с которой я вот уже месяц сидела за одной партой, вдруг заговорила со мной.

Первая!

— Слышала, какое прозвище тебе дали? — вот так, без приветствия и без каких-либо предварительных расшаркиваний. Сразу, и с обрыва в пропасть вверх тормашками.

— Увы, — выдавила я из себя и горло тут же забил прогорклый ком обиды.

— Вешалка, да уж...

— Ну, — пожала я плечами и через силу растянула губы в улыбке, валяя из себя персону, которой всё нипочём, — это не самое худшее, что могло ко мне прилипнуть.

И вот тут Дина с удивлением посмотрела на меня и улыбнулась, по-настоящему так, искренне, будто бы не хотела меня обидеть, а просто-напросто потешалась над человеческой недалёкостью, жертвой которой я и стала.

— Кстати, — наклонилась она ко мне чуть ближе и с опаской покосилась на вошедшего в класс учителя химии, — говорят, что ты так пялилась на Басова, что он именно поэтому не выдержал и залепил в тебя полотенцем.

— Было бы что там разглядывать, — фыркнула я, но тут же лихорадочно принялась вспоминать, куда я там смотрела, когда парень был рядом.

Бог ты мой, неужели он действительно заметил мой нездоровый интерес к своим кубикам? Да нет, быть того не может!

— Не переигрывай, — покачала головой девушка.

— Он, правда, не в моём вкусе, — выдала я, ни разу не покривив душой, и пожала я плечами. Да, фигура у Басова была крутая, но в остальном — всё мимо кассы, однозначно.

— Теперь понятно, почему ты носишь очки, — хохотнула Шевченко в кулак, а потом и вовсе накрылась учебником с головой, подавляя этот странный приступ веселья.

— Его друг гораздо симпатичнее, — рискнула ткнуть я Дину вбок, заметив, что преподаватель смотрит в нашу сторону заинтересованно и хмуро.

— Тише ты! — встрепенулась девушка и тут же прижала указательный палец к губам. — Донесут Марте же, и она тебя за Аммо с потрохами сожрёт.

— Ху из Марта? — скривилась я непонимающе.

— Ой, деревня — два куста, три дома. Марта Максимовская — стерва номер один с нашей параллели. Тёмненькая такая, с вечной красной помадой на губах. И я не шучу, эта девчонка чокнутая.

— А разве, не должна стерва номер один, быть влюблена в гада номер один?

— Бас и Аммо делят это место.

— И кто же стерва номер два? — спросила я, хотя не испытывала особого желания заталкивать в свою голову столь бесполезную информацию.

— Её подружка Стеф.

— Для «свиньи» нужна третья.

— Ты точно нарвёшься! Но да, такая имеется, — хохотнула Дина, — Реджи.

И я в ответ на её слова только закатила глаза и снова фыркнула, не понимая, в чём необходимость так коверкать имена. М-да, а в моём старом классе, было две Маши, три Даши и две Кати. Никаких Реджи, Стеф и иже с ними, а тут прям цветник и никого ни с кем не перепутаешь.

Только меня с вешалкой.

И настроение моё от этой последней мысли тут же скисло.

— Ладно, ты, главное, нос не вешай. Посудачат пару дней, и всё забудется. Просто больше так не плошай.

— Можно подумать, я специально это сделала, — буркнула и попыталась вникнуть в смысл темы, что вещала химичка, но этот предмет давался мне с диким скрипом. Поэтому я, слушая лекцию по окислительно-восстановительным процессам, привычно перевернула тетрадь и на последней странице начала планомерно набрасывать эскиз, пришедший мне в голову.

— Вау, это что? — через некоторое время, когда рисунок был почти готов, спросила у меня Дина.

— Платье, которое я когда-нибудь сошью, — с кривой улыбкой ответила я.

— А ты и шить умеешь? — округлила глаза Шевченко.

— Да, — кивнула я. А про себя добавила — там, откуда я приехала, без этого навыка было бы просто не выжить.

— Круто! А я вот руками ничего делать не умею, — скуксилась девушка.

— Ничего. Это всё наживное.

— Нет, у меня реально верхние конечности из задницы растут, — отмахнулась Дина и в этот момент на нас всё-таки шикнула учительница за неуместные во время урока разговоры.

Пришлось лавочку свернуть.

Но и после того, как прозвенел звонок, нам поболтать не удалось, так как на мой телефон пришло сообщение от мамы:

«После занятий сразу иди в приёмную директора и жди меня там. Скажешь, что учитель по литературе вызвала».

К — конспирация.

Но ослушаться маму я не хотела, поэтому быстро кивнула Дине на прощание и потопала туда, куда было велено. Но, когда достигла своей цели, обмерла, увидев рядом с кабинетом директора целую толпу парней. И состав этого сборища был для меня самым ужасным из всех возможных, что я могла бы себе представить.

Компания Басова.

И я так испугалась столкнуться с ним лично лицом к лицу, что тут же разогналась до пятой космической скорости, намереваясь по-быстрому проскочить мимо и максимально незаметно скрыться в нужном мне кабинете.

Но где я, а где везение, верно?

Да, я снова эпично вписалась в кого-то, стоило мне только открыть дверь в приёмную. А уж когда подняла глаза, то с ужасом поняла, что это не просто кто-то там, а сам Ярослав Басов во плоти. Смотрит на меня пустым взглядом, будто бы видит в первый раз в жизни и на мою попытку извинится, только равнодушно и отрывисто рубит:

— Свободна, — а затем скрывается в коридоре.

Фух!

Я же, со свернувшимися в тугой комок внутренностями, лишь приветственно киваю секретарю и падаю в нервном изнеможении на диванчик, невольно прислушиваясь к мужским голосам за закрытой дверью. Разобрать о чём они говорят нереально, но через минуту я вздрагиваю, когда слышу их раскатистый хохот.

Сердце в груди тут же жалобно застонало и дрогнуло. От обиды и горечи. Потому что оно знало, что смеялись эти парни именно надо мной. Очевидно, важной заднице Ярославу Басову напомнили, кто я такая. Та самая пухленькая и невзрачная девчонка в очках и с косой, что неудержимо и совершенно бесстыже рассматривала на физкультуре его идеальный пресс.

Вешалка.

Да уж, очень смешно. Обхохочешься!

И я сложила руки в молитвенном жесте, и впервые в жизни принялась со всем имеющимся у меня рвением взывать к Богу, чтобы он оградил меня от этого, во всех смыслах плохого парня, его жестокой компании и сплетен, которые крутились вокруг меня только благодаря всем им, вместе взятым.

А ещё я просила у всевышнего, чтобы он снова позволил мне стать невидимкой.

Так лучше. Так спокойнее. Так не больно.

Теперь я это знала...

Вероника

— На вот, Вера. Это тебе нужно выучить до завтра, — на следующий день за завтраком протягивает мне лист формата А4 мама.

— Что это? — хмурюсь я.

— Стихи. Завтра на службе будешь славить этими строками Бога, — делает глоток чая родительница и морщится, а затем докладывает в чашку сахара.

— Но у меня хор, — развожу руками и вопросительно гляжу на неё.

— Пора сделать приношение, Вера, а не идти по накатанной. И вообще, что ещё за вопросы и скорбное выражение лица? Я сказала — ты делаешь. Послушание — это условие любви. Бог всё видит! И на всё его воля!

— Просто у меня много уроков, мам. В четверг контрольная по алгебре, а в пятницу по физике. Мне нужно серьёзно готовиться. И это я молчу про обычную текучку по домашке, — загибала я пальцы на руке, пытаясь донести матери, что загружена под завязку, но это было бесполезно. Ибо всегда и на всё имелось альтернативное решение проблем.

— Попроси помощи у Всевышнего.

Зашибись!

Я только сложила лист, засунув его в карман форменного кардигана, и послушно кивнула, отказавшись от дальнейшего бесперспективного и бессмысленного спора с матерью. И да, я могла бы сказать ей о том, что думаю на самом деле обо всём этом. Но какой в том прок? Она не считает, что её «любовь к Богу» достигла фанатизма. А ещё свято верит в то, что однажды я скажу ей «спасибо» за то, что она развернула меня и всю нашу семью к свету.

И совершенно не понимает, что мне нужна не божья благодать, а лишь материнское участие — нежные объятия, ласковые прикосновения, поцелуй на ночь и поутру. Немного в общем-то, ведь правда?

Вот только выбирать мне не приходилось. Да и жаловаться я не смела. Уж больно хорошо помнила, как это бывает, когда мама есть. Но её нет.

— Алечка, дочка, а кто это к тебе вчера вечером приезжал? — кардинально сменила тему бабушка, переворачивая на сковороде очередную порцию румяных сырников, и я мысленно послала ей воздушный поцелуй, так как сама бы никогда не решилась спросить о странном посетителе.

— Дед одного моего ученика, — буркнула мать и лицо её перекосилось от неприязни.

— А что он хотел?

— Пытался ещё раз, в неформальной обстановке уговорить меня быть лояльнее к его внуку. А по факту — закрыть глаза на все его возмутительные выходки.

— Я видела, конверт тебе совал? — не унимала бабуля своего любопытства, и я тоже навострила уши, догадываясь, чей именно родственник так возмутил мою родительницу.

— Да, хотел купить меня со всеми потрохами, — фыркнула мать и щедро отхлебнула чаю, — да вот только я не продаюсь за пачку красных бумажек. Пусть его внук учит предмет или остаётся на второй год, я всё сказала.

— Совсем пропащий? — закончила с жаркой бабушка и поставила на стол полную тарелку с сырниками.

— Аспид во плоти!

— Ой, Господь всемогущий! — запричитала бабуля, а я вынудила себя прикусить язык, чтобы не начать выспрашивать подробностей, но маму, на моё счастье, уже было не остановить.

— С первого учебного дня этот гадкий мальчишка вёл себя, мягко скажем, отвратительно. Демонстративно давал понять, что литература — скучная и неинтересная тягомотина. А я, в лице преподавателя, только ухудшаю ситуацию, делая её просто невыносимой. Я делаю! Я! Учитель года Красноярского края! Ну вы себе можете такое представить?

— Уму непостижимо, — подпёрла подбородок ладонью бабушка.

— Я, видите ли, оказалась не в силах соблазнить его чтением. А ещё, не могу зваться педагогом с большой буквы по причине того, что посмела выделить себе в классе любимчиков. И вообще, литература нужна только пяти процентам учеников, и он в это скромное число никак не входит, а потому не станет тратить свои драгоценные силы на псевдонауку.

— Ой, дурачок, — покачала головой бабуля.

— Вот! Но это ты понимаешь, мама. И я понимаю. А у Ярослава Басова дура лишь одна — это я. Да и кем я только за прошедший месяц у него не была! Вот вам самое приличное — Алевтина Психопатовна, Дарт Вейдеровна, Изжога Петровна, Горгона Гитлеровна, Аля-Шлёп-Нога, Хромая Хрю и вишенка на торте — Тупая Корова.

— Промыслительно, — перекрестилась бабушка, — но ты, Алечка, не бери на свой счёт. Просто мальчик бесноватый! Ему бы причаститься, покаяться, да святой водой умыться, глядишь, и толк будет.

— Ему уже ничем не поможешь, — отмахнулась от советов мама, — высокомерный и тщеславный хам. И кончит он плохо, вот попомните мои слова.

Но уже в следующее мгновение, мать перевела на меня хмурый взгляд и строго-настрого наказала:

— А ты, Вера, в сторону этого Басова даже смотреть не вздумай!

— И зачем бы мне оно было надо? — подавилась я кусочком сырника, искренне удивившись такому повороту разговора.

— Потому что знаю, как он умеет невинным девушкам головы дурить. Сама лично это видела. Да только намерения у него бесстыжие и греховные. Да и вообще, помни, что мальчики для тебя — это табу!

— Мам, — тепло улыбнулась я родительнице и сжала её холодную кисть, — не волнуйся, мне этот парень неинтересен от слова «совсем». И это обстоятельство не изменится, обещаю тебе.

— Вот и славно! — кивнула женщина и встала из-за стола, а потом снова приняла грозный вид, напоминая, — И не забудь про стихи.

Вероника

И я не забыла. Весь учебный день, в любую свободную минуту и на переменах я зубрила строчки, снова и снова, пока они всё-таки не отложились в моей голове. Наконец-то я облегчённо выдохнула и с победной улыбкой смяла ненавистный лист. А затем по пути в столовую швырнула его в урну, чтобы, не дай бог, никто не увидел, чем именно я тут занимаюсь в свободное от учёбы время.

Ещё чего не хватало, чтобы в гимназии разнюхали, что я пою в церковном хоре. Тогда обидная кличка «вешалка» покажется мне ласковым прозвищем.

Прошла в пахнущее сдобными булочками помещение, взяла себя поднос и кое-что перекусить, а затем уселась за свой одинокий столик в самом конце помещения, принимаясь открывать тетрапак с соком, да так и замерла, не в силах ни вдохнуть, ни выдохнуть. Потому что на входе в столовую стоял не кто иной, как Рафаэль Аммо и планомерно вчитывался в строки, смятого мною, листка.

На глаза тут же навернулись слёзы, стоило мне только представить, как парень прямо сейчас примется издевательски зачитывать стихи во всеуслышание, взобравшись на табуретку. А затем все станут смеяться, тыча в меня пальцем и называя чокнутой монашкой.

Грудь от паники заходила ходуном, тело мгновенно покрылось испариной страха, а внутренности скрутило тугим узлом, вызывая у меня резкий приступ тошноты.

Всё!

Сейчас я стану аутом. Посмешищем. Девочкой для словесного битья и всеобщих издевательств.

И единственным человеком, кто ещё мог мне помочь, была я сама. Я тут же вскочила с места и бросилась к Рафаэлю, чтобы, если надо, кинуться ему в ноги и умолять не топить меня. Но уже спустя пару торопливых шагов остановилась и замерла каменным изваянием.

И всё, потому что Аммо медленно сложил лист вчетверо, а затем сунул его во внутренний карман форменного кардигана. И всё это делал, смотря на меня в упор. А затем улыбнулся и глянул исподлобья как тот самый танцующий клоун Пеннивайз, приложив указательный палец к губам и призывая меня к молчанию.

А я?

А я сглотнула напряжение и снова села за свой стол, молясь всем известным мне богам, чтобы Рафаэль Аммо не разболтал всем и вся мой самый страшный секрет. Но спустя несколько уроков решила, что пойду к нему и лично попрошу не делать из меня школьного изгоя.

И сразу же после уроков мне подвернулся такой шанс. Я увидела, как Рафаэль в одиночестве, без привычной свиты из самых популярных парней и девчонок, идёт по коридору в сторону библиотеки.

Я тут же припустила следом. А затем заплетала по бесконечным книжным лабиринтам, пытаясь отыскать, затерявшийся среди высоких стеллажей, статный силуэт. Но тщетно...

Я обессиленно и в полнейшем изнеможении привалилась лбом к полке и полными лёгкими задышала, пытаясь прийти в себя. Но уже спустя секунду вздрогнула, когда поняла, что через зазор книжных корешков на меня смотрят два глаза, цвета спелых каштанов.

— Привет, — пальцы Ярослава Басова неожиданно коснулись моей ладони, которой я со всей силы и до побелевших костяшек стискивала полку.

Я тут же отдёрнула руку и отступила, лопатками упираясь в соседний стеллаж и испуганно хлопая глазами, пока парень, не разрывая со мной зрительного контакта, подходил всё ближе и ближе.

И вот он уже стоит напротив, заложив руки в карманы брюк и с улыбкой смотря на меня.

— Как тебя зовут? — чуть склоняет голову набок, и я физически чувствую, как его взгляд медленно скользит по моему телу снизу вверх.

— Н..., — отрицательно качаю я головой и нервно облизываю губы.

— А дальше? — он неожиданно улыбается мне, и я вижу, как на его левой щеке появляется ямочка.

— Ника.

— Ника, — повторяет он за мной и облизывается, будто бы пробуя каждый звук моего имени на вкус. — А я...

— Я знаю кто ты, — зачем-то выпаливаю я и тут же прижимаю пальцы к губам, коря себя за излишнюю болтливость.

— Оу..., — смеётся он, демонстрируя идеально ровные белоснежные зубы с чуть удлинёнными клыками.

— Ну, то есть..., — тушуюсь я, пытаясь скрыть свою оплошность, но получается откровенно дерьмово.

— То есть не знаешь? — делает он шаг ближе и упирается правой рукой в стеллаж, рядом с моей головой. Теперь Басов почти нависает надо мной. Давит. И ещё больше заставляет нервничать.

Принуждает дышать его запахом. В нём столько всего – бергамот, горький апельсин, кедр, мох, дым...а еще ладан – его я точно ни с чем не спутаю. И этот аромат настолько многогранен, что хочется вдыхать его на постоянной основе, гадая, что же еще скрыто в бесконечных теплых и таинственных оттенках.

— Н... нет. Ой...

Боже! Ну что я несу?

— Ладно, малая, остынь, а то пар из ушей повалит. Я — Ярик, — и он протягивает мне ладонь для рукопожатия.

— А я — Ника, — прячу я руки за спину, игнорируя его приглашение соприкоснуться.

— Я уже это понял. Что на выходных делаешь? — спрашивает, но руку не отводит, только упирается ею в стеллаж в районе моего бедра, заключая тем самым меня в своеобразную клетку.

— Ну..., — пожимаю плечами, решительно не понимая, зачем он у меня это спрашивает.

А потом выпадаю в нерастворимый осадок, когда Ярослав задаёт новый вопрос.

— Со мной гуляешь, да?

— Да? — в шоке округляю я глаза, не в силах понять, что он вообще такое говорит.

— Да. В кино пойдём. Последний ряд, все дела, — улыбается парень так легко и непринуждённо, что я на мгновение подвисаю, не понимая до конца розыгрыш это всё или реальность.

— Кино? — бормочу я, как замшелая тупица. — Я не знаю. Меня мама...

— Так стоп. Ты не знаешь — я знаю. Маму в топку и запоминай — в субботу в семь взрываем.

— Но, Ярик..., — начинаю я наконец-то понимать, что парень ни капельки не шутит.

— Не запомнила, что ли?

— Запомнила, но..., — я пытаюсь донести до него, что ничего не выйдет, но Басов прёт как танк и у меня не хватает духу, чтобы остановить его наступление.

— Главное, что запомнила. Со остальным по ходу разберёмся. Я тебе ещё потом напишу.

— Напишешь? Но...

— Никаких «но», малая.

Быстрым, но нежным движением провёл большим пальцем по моему подбородку, развернулся и наконец-то оставил меня одну.

Офигевать!

Вероника

Я в загрузе.

Вчера весь вечер ходила с выпученными от шока глазами, не в силах постичь логики произошедшего. Я честно пыталась свести очевидное с невероятным, но раз за разом терпела сокрушительное фиаско. Как такое вообще возможно, что первый парень на деревне, который ранее в упор не видел меня и швырял в лицо полотенцем, вдруг феерично переобувается в воздухе и неожиданно приглашает в кино?

Нет, так просто не бывает, если только в фильмах или в глупых любовных романах, которые в своей прошлой жизни запоем читала мама.

А так?

Это просто какой-то глюк в матрице. Или тупой розыгрыш над девочкой, которую и так уже несколько дней максимально плотно раскатывает потешающаяся толпа безжалостных подростков.

Да, вот это больше похоже на правду.

Или ещё вариант — жестокий, но правдоподобный до безобразия. Ярослав Басов наслушался забавных историй о жалкой Веронике Истоминой и вознамерился за мой счёт потешить своё эго. Видимо, решил, что я влюбилась в него, раз посмела пялиться на его идеальные кубики. И опрометчиво посчитал, что я стану лёгкой добычей.

Козёл!

Да и я сама особым умом и сообразительностью не отличилась. Особенно вчера, в библиотеке, когда этот наглый парень вдруг ни с того, ни с сего сунулся ко мне и давай развешивать на мои уши отборную лапшу.

«Ко-ко-ко, как тебя зовут?»

Да я руку даю на отсечение, что Басов всё знал и шёл «на дело» хорошо подготовленным. А я, идиотка махровая, шарёжки выпучила и два слова в удобоваримое «отвали» сложить не смогла.

«Му-хрю, я знаю, кто ты такой».

Позорище!

Хотя, нет! Чего это я? Я ведь действительно знала, кто такой Ярослав Басов. Тот самый парень, который проходил мимо меня целый месяц, будто бы я всего лишь предмет мебели. Тот самый, в которого я врезалась и заслужила только пустой взгляд на пару с сочным эпитетом — Кочка. Тот самый, который швырнул в меня полотенцем, потому что его высокое сиятельство не увидело скромные метр и пятьдесят пять сантиметров моей неказистой персоны.

А теперь, поглядите-ка!

Сразу кино. Да ещё и последний ряд. Ой, мамочки, скажите, куда мне лечь, чтобы максимально быстро умереть от счастья?

И такое во мне бурлило негодование, что я с самого утра ходила сама не своя. И даже брюзжащая мать на пару с бабушкой не смогли отвлечь меня от основного занятия своими нотациями. На каждое их слово я только смиренно кивала и отвечала, как заведённая:

— Да, мама... Нет, мама... Как скажешь, мама...

И даже стихотворение, которое мне наказали выучить, я показательно выдавила из себя на полнейшем автопилоте и без единой запинки.

— Молодец, Вера! Я тобой так горжусь, девочка моя, — и после этой, безусловно, приятной похвалы, привычно потрепала меня по щеке, будто бы была послушной собакой, а не её дочерью.

Но я снова себя одёрнула. Нечего жаловаться, надо уметь радоваться тому, что есть. Потому что раньше у меня и этого не было.

А там уж пора было и в школу бежать, где первым уроком у меня стояла не поддающаяся моему пониманию алгебра. Нет, я её бы никогда не завалила, боясь гнева матери, но приходилось нещадно зубрить этот предмет, чтобы хоть как-то выезжать на баллы выше среднего. Точно так же, как это было с физикой, химией и почти со всей львиной долей точных наук. Да, увы и ах, но я была стопроцентным гуманитарием.

Как итог, контрольная прошла со скрипом, но прошла. А вот потом начался самый настоящий квест с короткими перебежками по школе, в надежде не напороться на парня, который вдруг словил шизу и вздумал пригласить меня в кино.

Шесть уроков я благополучно сливалась со школьными интерьерами, отсиживаясь, то в библиотеке, то в гардеробе, то и вовсе в туалете притаилась, но всё-таки достигла успеха. А затем с восторгом окопалась в учительской, делая вид, что помогаю со стенгазетой, но по факту просто ждала маму.

В пятницу же я вновь совершала подвиги и изо всех изображала невидимку. Продержалась пять уроков, но шестым была физкультура и я вся извелась, представляя, что снова буду разрываться с преподавателем между девочек и мальчиков.

Тех самых мальчиков, которые опять в одних трусах дефилировали бы по бассейну и мощно загребали воду, заплывая на длинные и короткие дистанции.

Но пронесло. Тренер парней вернулся в строй после болезни, и всё стало, как и раньше – тишь, да гладь, божья благодать. А уж по завершении занятий я всеми правдами и неправдами напросилась на внеурочную помощь учителю, принимаясь добровольно убирать инвентарь, раскладывать по полкам мячи и обручи, скручивать коврики и вообще всячески тянуть время.

Когда же абсолютно все дела были сделаны, я поняла, что уже достаточно отсиделась в окопе и можно смело идти домой, не рискуя столкнуться с Ярославом Басовым.

Я попрощалась с учителем и с изрядной долей облегчения отправилась в раздевалку, чтобы забрать там свой рюкзак и сменку. Но зайдя туда, тут же охнула и в шоке уставилась на парня, от которого успешно бегала два дня.

Ну и вот — добегалась, по всей видимости.

Памагити!!!

Хотя, чего это я вдруг? Отставить панику! У этого мажора не получится мне запудрить мозги. Да что там? У него вообще ничего не выйдет!

Никогда!

Вероника

— Привет, Ника! Вот это встреча. И такая неожиданная, правда? Сколько Лен, сколько Зин? — улыбнулся Басов от уха до уха так заразительно, что в одночасье сбил мне весь боевой настрой. Ему вообще было противопоказано вот так вот обаятельно растягивать губы, потому что он сразу же превращался почти в милашку, на которого злиться совсем уж не хотелось.

Ещё и ямочка эта, будь она трижды неладна!

— Эм... слушай, это вообще-то..., — снова начала мямлить я как замшелая рохля.

— Что? — кривляясь, прикусил он губу, зажевав вместе с ней и половину подбородка.

— Ну... это женская раздевалка, — со скрипом приняла я невозмутимый вид.

А внутри — ураган. И поджилки трясутся. А с другой стороны — ну не монстр же этот парень и не съест меня в самом-то деле. Чего я опять скисла?

— Ой, — прижал он пальцы к губам и театрально выпучил глаза, — правда, что ли?

— Ну..., — нахмурилась я, — это не очень смешно.

— А я и не смеюсь, как видишь, — указал он ладонями сам на себя и подмигнул мне, будто бы мы были старыми добрыми друзьями.

— Уйди, пожалуйста, — приняла я максимально дружелюбный тон, демонстративно придерживая между тем дверь, чтобы Басов понял — ему тут не место, и покинул уже наконец-то узкое, забитое шкафчиками, помещение.

— Не-а, — отрицательно качнул головой Ярослав.

— Ну всё, — развернулась я, намереваясь пойти и позвать управу на этого наглеца, но буквально тут же замерла, поражённая громким окриком.

— Замри!

И да, я послушно сделала так, как было велено, только хмуро и вопросительно глядя на парня.

— Посмотри на меня, Ника, — медленно встал Ярослав с лавки и, крадучись, пошёл в мою сторону, чем почти до икоты напугал меня. — Ты красивая. Я — тоже ничего. Так в чём проблема?

Красивая? П-ф-ф...

— Проблема в том, что ты вломился в женскую раздевалку, — пожала я плечами.

— А кто бегал от меня как горный сайгак два дня? — прищурился парень.

— Откуда мне знать?

— Ок. Принято. Значит, мне просто показалось, — рассмеялся Басов и на его левой щеке снова мелькнула задорная ямочка.

Но после этих его слов между нами воцарилась почти гробовая тишина, нарушаемая только тиканьем часов, что висели прямо над нами. Он смотрит на меня, чуть сузив глаза и прикусив нижнюю губу. Я же только смиренно жду, что будет дальше, молясь про себя о скорейшем завершении этого со всех сторон ненужного и неинтересного мне разговора.

— Ладно, перейдём к повестке дня.

— Уж будь добр, — и я даже руки на груди сложила в умоляющем жесте, но Басов, видя мою реакцию, только рассмеялся и покачал головой.

— Я тут попытался выведать твой номер телефона и, знаешь ли, не преуспел.

— Оу...

Я пожала плечами и положила руку на живот, пытаясь успокоиться и призвать свои внутренности не скручиваться от нервов в болезненные узлы. Но казалось, что моё тело жило какой-то своей жизнью и совершенно меня не слушалось. Вот и ладошки вспотели. И колени чего-то вознамерились превратиться в желе...

— Честно сказать, Ника, это не та реакция, которую я от тебя ожидал, — шагнул он ближе, и я тут же нырнула под его руку, как можно быстрее увеличивая между нами расстояние, но и Басов имел цель сделать диаметрально противоположное, все нагоняя меня и нагоняя, пока мы словно два спарринг-партнёра не принялись кружить вокруг лавки, что стояла посредине раздевалки.

Детский сад «Колокольчик». Ясельная группа «Непоседы».

— А какую ожидал?

— Ну, что-то типа, — и парень тут же перешёл на дурашливый фальцет, изображая, очевидно, восторженные вопли своих многочисленных поклонниц, — ах, Ярик, ну что же ты утруждаешься, надо было бы сразу у меня спросить, и я бы тебе дала.

И рассмеялся. Придурок.

А я даже замерла с открытым ртом, не в силах поверить, что действительно услышала то, что услышала.

— Ты реально сейчас это сказал?

— Боже! Ну ты же не подумала, что я имел в виду..., — уже форменно хохотал Басов, всё ещё пытаясь прижучить меня, а потом разыграл нешуточное удивление, — что правда подумала? Эх, Ника, Ника...

— Во! — скрутила я дулю и вытянула руку почти под самый его самоуверенный нос. — Видел?

— Что это? — перестал смеяться парень и наконец-то бросил попытки меня преследовать.

— Шиш! — ответила я. — Для тебя особенный. Без масла!

— Вау! Вот это честь. Но, знаешь, шиш мне без надобности. Можешь оставить его себе, а мне просто дай свой номер телефона и на сегодня разойдёмся.

— Нет! — припечатала я и сложила руки на груди, пытаясь принять позу грозной тёти Моти.

На самом деле, то, что Басов у меня попросил, я бы не выдала и под пытками. И на то была даже не одна, а несколько причин. Первая — Ярослав оказался заносчивой задницей. Вторая — я ненавидела заносчивые задницы. И, третья — на моём стареньком кнопочном мобильнике стояла сим-карта с тарифом «Родительский контроль».

И если моя мама узнает, кто именно пытается мне вдруг, ни с того, ни с сего, дозвониться, то мне крышка. И этому самовлюблённому увальню тоже.

— У меня сейчас начались слуховые галлюцинации или ты реально сказала «нет»?

— Сказала, — кивнула я.

— В каком смысле? — улыбнулся Басов и развёл руками, будто бы действительно не понимал, что происходит.

— В прямом, — всё также безапелляционно смотрела я в его карие, бесстыжие глаза.

— Я что-то сейчас ничего не понял, — наклонил парень голову набок и недовольно поджал губы.

— Ну что ж, мои соболезнования, — начала я не на шутку уставать от этого бесперспективного разговора.

— И никнейм в сети тоже мне не скажешь?

— Тоже, — утвердительно кивнула, но воздержалась уточнять, что социальных сетей у меня нет не в принципе. И никогда не было.

На этом, во всех смыслах эпичном, моменте Ярослав Басов долго и пытливо смотрел на меня, а затем как-то даже одобрительно хмыкнул и улыбнулся.

— Что ж, ты меня удивила.

— Не благодари.

— Думаешь, я так просто сдамся?

— Честно признаться, очень на это рассчитывала, — но в ответ на мои слова парень только опять громко рассмеялся, облизнулся и залихватски отдал под козырёк.

— Ладно, недотрога, живи пока. Но знай, я что-нибудь придумаю.

— Мне уже страшно, — принялась я раскачиваться с пятки на носок, гипнотизируя мыски своих туфель и врубая на всю катушку режим ожидания того, когда уже этот неугомонный исчезнет с небосклона моей жизни.

И в тот момент, когда я абсолютно потеряла бдительность, Ярослав всё-таки сделал шаг и почти до минимума сократил расстояние между нами, нависая надо мной словно скала. А затем одним быстрым движением что-то достал из кармана пиджака и вставил мне за ухо.

Секунда и его больше нет в раздевалке.

А я осталась стоять и с открытым ртом смотреть на собственное отражение в зеркале, где пылал ярко-алым огнём в моих волосах цветок олеандра.

Вероника

Сижу в своей комнате и прислушиваюсь к тому, что происходит в квартире. Из гостиной по зомбоящику звучит знакомая вступительная мелодия телепередачи, и я облегчённо выдыхаю. Это началось любимое ток-шоу мамы и бабули «Мужское/Женское», а значит, целых пятьдесят минут я могу делать почти всё, что хочу, с редкими перерывами на рекламу.

Звучит вводное слово ведущего и я, не боясь быть пойманной, тянусь за рюкзаком, из которого аккуратно достаю нежный, ярко-красный цветок олеандра, а затем кладу его на стол перед собой и...

Зависаю.

В жизни каждой девушки случается первый букет цветов от мальчика. И это всегда очень значимый и трепетный момент, даже в какой-то степени волшебный. И абсолютно неважно, что мне от букета достался всего лишь один-единственный бутон, уже слегка увядший и понурый. И вдвойне всё равно, что его мне и не подарили вовсе, а насильно всучил мальчишка, который мне ни капельки не нравится.

Нахмурилась и прикоснулась пальцами к нежному лепестку и вздохнула, принимая для себя окончательное решение по поводу того, что делать с этим цветком, а затем порывисто встала из-за стола и бросилась к своей кровати. Там, под ней, в старом чемодане отца был мой личный схрон, который я берегла от излишнего внимания матери под кодовым замком.

Именно в нём лежала побитая временем фотография молодой мамы и незнакомого мне мужчины, датированная годом моего рождения. Ещё письмо от тогдашнего моего третьеклассника Паши Пастухова, в котором он клятвенно признавался мне в вечной любви. Я не ответила ему взаимностью, и Паша оттаскал меня по классу за косу — на том и кончились его светлые чувства. Также в чемодане лежало несколько предметов из прошлой жизни — вишнёвый блеск для губ, который теперь был под строжайшим запретом, так же как тушь для ресниц и крохотный флакончик с духами. Здесь же я хранила свой альбом с набросками и большую коробку пастельных мелков. Ну и последнее — моя любимая и уже зачитанная до дыр книга Михаила Булгакова «Мастер и Маргарита».

Именно её я и открыла на трёхсотой странице, а затем аккуратно, расправив лепестки, вложила внутрь книги бутон олеандра. Чтобы сохранить, и чтобы помнить.

А затем поспешно захлопнула томик и убрала его обратно в чемодан, закрывая его и проворачивая цифры на кодовом замке, потому что из гостиной послышались звуки рекламной паузы.

Я пулей бросилась за стол и состряпала вид, что сосредоточенно делаю домашнее задание по геометрии. Мать не заставила себя долго ждать и сунула голову в приоткрытую дверь моей комнаты уже через минуту.

— Учишься?

— Как завещал великий Ленин, — отрапортовала я.

— Похвально, Вера. Я помолюсь за тебя, чтобы знания давались тебе легче, — и удалилась ставить чайник на плиту.

Я же только вздохнула и уныло посмотрела в окно прямо перед собой.

Помолюсь за тебя...

Как часто за последнее время я слышала это словосочетание? Не счесть. Но если бы в жизни всё было так просто, как говорит мама, то наступил бы мир во всём мире. Но, увы. И эти слова, постоянно повторяемые ею, незаметно, но неотступно превратились в её устах в своеобразный шаманизм с заклинаниями.

Но это всё лирика.

Ключевым для меня сейчас было то, чтобы отвадить от себя дарителя злополучного олеандра. Ведь и ежу понятно, что парень к отказам не привык и поставил себе за цель добиться от меня расположения. Зачем? Вопрос десятый и, по сути, не такой уж и важный. Приоритетно было одно — он мне никак и никуда не упирался.

Вывод? Надо было как-то аккуратно объяснить Басову, что все его подкаты — это бесславная потеря времени и душевных сил. А нужные слова я решила найти для этого непростого дела в процессе. А там уж всё само собой образуется и рассосётся. Мальчишки существа ветреные и непостоянные. Сегодня я понравилась. Завтра другая. Послезавтра вообще третья.

Подводя итог, могу сказать, что у меня по факту и проблемы-то не было. Назову это приключением — с подобным подходом мне будет проще смотреть на мир и действовать.

С таким вот приподнятым настроем и воодушевлением я и пошла в школу в субботу, планируя поставить жирную точку между мной и Басовым.

Вот только я не знала, что именно мне уготовит этот день.

Первой урок информатики закончился, а я чуть замешкалась и задержалась после звонка, а затем кое-что уточняла у учителя, а потому вышла из класса самой последней и тут же нос к носу столкнулась с лучшим другом моего внезапного ухажёра.

— Курлык, — улыбнулся мне Рафаэль Аммо, подпирая стену, со сложенными на груди руками.

— Прости? — напряглась я.

— Что, не узнаёшь меня в гриме?

— Э-э-э... нет.

Мой мозг решительно отказывался постигать суть происходящего.

— Голубь я. Почтовый, — чуть поиграл бровями парень и снова мне улыбнулся, а в следующее мгновение достал из кармана брюк, сложенный вчетверо, бумажный лист и протянул его мне.

— Что это? — нахмурилась я.

— Весточка с того света.

— От кого? — форменно ошалела я.

— Ах, эти девы красные..., — закатил глаза парень и прижал тыльной стороной ладонь ко лбу, но всё-таки снизошёл до уточнений, — Басов тут тебе послание царское наваял. От руки! Просил ответить и отправить со мной обратно, так как иной связи с тобой наладить не может.

«Скажи, ты на пару с другом что-то принимаешь?» — именно это я бы спросила Аммо, если бы была чуть смелее. А так, меня хватило только на жалкое:

— Очень остроумно, — забрала я записку и сунула её, не глядя, в карман форменного пиджака.

— Ответить надо сейчас, — ухмыльнулся Аммо и почесал указательным пальцем висок.

— Кому надо? — уточнила я и только когда сказала, поняла, насколько дерзко это прозвучало.

Тут же смутилась и покраснела. Но Рафаэля лишь позабавил мой вопрос.

— Ха-ха, а ты забавная, — а затем зачем-то протянул руку и прикоснулся к моим очкам, — они для зрения или для антуража?

— Зрения, — тут же отшатнулась я, но парень вновь нисколько не смутился. Только выпрямился во весь свой далеко не маленький рост и припечатал мне.

— Я, — кривая улыбка тронула красиво очерченные губы, — жду.

— Что ж, — сглотнула я и приказала себе быть смелой, — а я опаздываю на литературу.

Обошла его по широкой дуге и пошагала на урок к своей матери, получая в спину увесистое предупреждение.

— До встречи на следующей перемене.

И эти его слова заставили меня вздрогнуть, а потом и вовсе ускориться, нервно теребя лямки рюкзака. А следом и испугаться того, что именно я могу прочитать в той самой записке, которая раскалённым железом жгла мне карман. А вдруг я прочту её, и она пополнит ряды моих «сокровищ» в старом отцовском чемодане, вместе с тем злополучным, но моим самым первым олеандром? И что тогда?

Ой, нет!

И я тут же достала из кармана треклятую записку от Басова и на ходу швырнула её в урну.

А затем зачем-то оглянулась и увидела Рафаэля Аммо, который смотрел мне вслед с поднятым кверху большим пальцем. И улыбался, прикусив кончик своего языка и немного склонив голову набок.

И нет, он не подошёл на следующей перемене, хотя я чуть все ногти от нервов не сгрызла, ожидая его появления. И его друг Ярослав ко мне больше не совался. И даже на длинной перемене не смотрел в мою сторону. А я, грешным делом, подумала, что парень оскорбился тем, что я швырнула его послание в урну. Ну и порадовалась, конечно, что этот цирк-шапито свернул свою разноцветную палатку.

Но не тут-то было.

После шестого урока, когда я вышла на школьное крыльцо, намереваясь отправится домой, меня снова выловил Аммо. А за его спиной, на лавке посреди двора и в кружении привычной компании ребят сидел Басов. И смотрел на меня в упор.

— Опять вести с того света? — замялась я и вся покрылась мурашками в ожидании того, что меня ждёт.

— Ну ты губу-то не раскатывай, — ухмыльнулся Аммо и показательно оглянулся на своего друга, — на этот раз с этого.

— Понятно, — выдохнула я и принялась привычно покачиваться с носка на пятку, не в силах побороть внутреннее волнение.

— Раз почтового голубя ты прихлопнула...

— Я? — в шоке подняла я глаза на Рафаэля.

— Ну не я же? — покачал головой. — Бедная птица, такой бесславный конец — в урне.

— Но я...

— Короче, сегодня в шесть вечера. Кинотеатр «Сити-Синема». Вот билет, — и парень протянул мне цветную картонку, а я её на автомате приняла. — Да или нет?

— Что? — непонимающе подняла я глаза на Аммо.

— Ты придёшь? Ему тебя ждать?

— Ну я...

И зависла, не зная, как сформулировать то, что весь этот план изначально был обречён на провал. Вот только Рафаэль моё замешательство расценил по-своему. Ухмыльнулся как-то понимающе, почесал подбородок и выдал.

— Можешь не напрягаться. Я понял.

Развернулся и был таков.

А я от смятения кинулась обратно в гимназию, где припустила в туалет, в котором долго умывалась ледяной водой.

— Ну как я могла? — шептала я сама себе. — Ведь я не собираюсь приходить к нему. И не приду...
***
Дорогие читатели!
Пока ждете следующую проду, советую присмотреться к начинающему писателю - Далише Рэй и ее роману

Аннотация:
После тяжелого развода я возвращаюсь в родной город, чтобы залечить раны на сердце и попытаться заново отстроить свою жизнь. И совершенно случайно беру билеты в самолет на соседнее кресло с женихом своей подруги детства. И… моим будущим боссом.
Если бы только я знала к чему приведет эта встреча...

Вероника

— Ника? — толкает меня в понедельник на первом уроке в лечо моя соседка по парте Дина Шевченко.

— М-м? — чуть наклоняю я голову в её сторону.

— А чего это к тебе Аммо в субботу после занятий подходил?

Я тут же теряюсь с ответом, так как не рассчитывала, что меня в принципе будут расспрашивать на эту тему. Ну и как бы, что такого? Подошёл и ладно. Не Второе Пришествие же, в конце концов-то произошло.

— Слушай, — потянула я, а потом отвернулась, зажмурилась и зачем-то соврала, — он просто вручил мне билет в кино, в качестве извинения, что из-за его лучшего друга меня теперь называют вешалкой.

Но Дина в ответ на мои слова только с подозрением прищурилась и, кажется, ни капельки мне не поверила, прыснув в кулак. А затем и вовсе посмотрела на меня как на умалишённую.

— Аммо принёс извинения?

— Ага, — кивнула я, не моргнув и глазом.

— За Басова? — нервный хохоток.

— Ну, — пожала плечами.

— Ты за идиотку меня держишь?

И тут я вспомнила слова отца, которые он мне говорил о том, что если я хочу запутать оппонента, то нужно всегда бить правдой, и он отстанет. Просто, потому что ложь для него удобнее.

— Конечно! Но не говорить же тебе честно, что Басов на меня неожиданно запал и пригласил в кино в эту субботу, на которое я, конечно же, не пошла.

Но Дина снова удивила меня своей реакцией.

— Так ты всё-таки запала на Яра? — округлила девушка глаза и раззявила рот настолько широко, что я могла пересчитать пломбы на её молярах.

— О, Боже! — возвела я глаза к потолку.

— Ника, очнись! Ты хорошая девочка. Видно же, что маму слушаешься и вся такая правильная. Так вот — забудь про этого парня. Забудь!

Я впечаталась лицом в раскрытую ладонь и застонала, но Дину уже было не остановить.

— Я не шучу! Он тебя как следует поматросит и даст пинка под зад. Поняла? Я серьёзно, Басов — золотой рубль — он всем нравится, но никто не знает как с ним обращаться. И да, этот парень не гуляет с одной и той же девочкой два раза.

— Мне и одного не надо, а два так вообще перебор, — усмехнулась я и уткнулась взглядом в доску, на которой учитель английского языка писала что-то новое для нас.

Минут пять после моих слов мы сидели тихо, но Дина, очевидно, бурлила ненасытным любопытством, а потому вновь принялась атаковать меня вопросами.

— А что за фильм?

— Я не знаю, — поправила указательным пальцем очки на переносице и усердно принялась выводить слова в своей тетради, — я выбросила билет в урну.

Очередная ложь — билет хранился в чемодане с «сокровищами». Я его, так же, как и цветок олеандра всунула между страницами книги, перед этим долго разглядывая информацию на разноцветном кусочке картона. И грустила, что не могла воспользоваться им по назначению, ведь я никогда за все свои неполные восемнадцать лет жизни не было в кинотеатре, не покупала попкорн и не замирала с дрожью в теле от громких первых звуков вступления.

Вместо этого, я вышла из своей комнаты и прошла на кухню, где почти час помогала бабушке печь яблочный пирог и рогалики с апельсиновым джемом. Вечером мы ждали гостей — к нам должна была прийти новая мамина подруга Марина, её муж Владимир и их сын Виталий, который, так же, как и я, ходил в воскресную школу и на служения. В такой дружной компании взрослые несколько часов с пеной у рта обсуждали святое писание, читали друг другу стихи, а когда им надоело делать это, то перешли к мирскому — сплетням.

Мы с Виталиком же весь вечер просидели молча, взирая друг на друга уныло, с сочувствием, но понимающе.

— А зачем ты его выбросила? — отвлекла меня от тухлых воспоминаний Дина.

— Потому что не хотела никуда идти и тем более с Басовым, — буркнула я.

— Как это не хотела? — кажется, сама у себя просила Шевченко, и тут же замерла, постукивая указательным пальцем по губам. — Нет, всё это не сходится. Ты что-то перепутала. Ты не можешь быть во вкусе Яра.

— Угу. Как скажешь, — отмахнулась я, пытаясь не обижаться на эту очевидную правду.

— Только я всё равно решительно ничего не понимаю.

— Я тоже, — кивнула я, соглашаясь с этим дельным умозаключением.

После моего признания Дина Шевченко прилепилась ко мне намертво. Сначала я думала, что это случилось только из-за любопытства, вспыхнувшего на фоне интереса к моей персоне Ярослава Басова. Но к концу учебного дня я поняла, что мы давно оставили разговоры об этом парне и наше общение закрутилось вокруг других важных подростковых проблем — экзамены, последний в этом году зимний бал, поступление в вуз.

Да и сам Басов, казалось бы, потерял ко мне интерес. Только на большой перемене он подмигнул мне и улыбнулся так тепло, будто бы это не я продинамила его в эту субботу, а кто-то другой. И на том угомонился, чем невероятно меня обрадовал.

Гром грянул позже, когда после уроков я задержалась, чтобы продежурить в кабинете. В этой гимназии, в отличие от моей старой школы, мы не мыли пол и не надраивали окна, но полить цветы и разобрать методички были обязаны.

Я оставила свой портфель на тумбочке у двери, а сама потихоньку занималась делами, а когда закончила и направилась на выход, замерла, так как из бокового кармана моего рюкзака торчал самый настоящий букет.

Это были тюльпаны. Ярко-розовые, завёрнутые в красивую бежевую сетку и пергамент ей в тон. А сверху, между нежных бутонов торчал небольшой конвертик.

Я тут же шагнула ближе и выдернула его, а затем развернула и впилась взглядом в строчки, выведенные чётким, но размашистым почерком:

«Какая боль! Какая боль! Истомина — Басов, 1:0»

И ниже приписка более мелкими буквами:

«Начинаем серию пенальти».

— Вот дурак, — покачала я головой, а затем развернулась и прошла к учительскому столу, из выдвижного ящика которого достала вазу и наполнила её водой из бутылки, предназначенной для полива цветов. И именно туда я сунула, подаренный мне, букет.

Отряхнула руки и вышла за дверь. Остановилась у урны, разорвала записку на мелкие кусочки и выбросила её туда. Хмыкнула и заключила:

— Никаких пенальти. Меня мама убьёт.

Вот только я даже не догадывалась, насколько может быть упёртым Ярослав Басов. До конца недели чего я только не выуживала из своего рюкзака — коробочку с макарунами, маленького плюшевого медвежонка, вязанный чехол на кружку с надписью «я тебя согрею», а в пятницу на ключах от дома я обнаружила брелок из розовой кожи в форме сердечка.

Не знаю, как он умудрялся всё это проворачивать и когда, но именно здесь моё терпение и лопнуло. Я поняла, что стандартного и бронебойного игнора Басов не понимает. А значит, выход мне виделся только один — разговор в лоб.

Именно поэтому уже на следующий день, я выловила в бесконечных школьных коридорах Аммо и припёрла его к стенке.

— Рафаэль, надо бы поговорить, — сложила ладони в умоляющем жесте и кивнула парню на библиотеку, а затем уверенно вошла в неё, ни капли не сомневаясь, что тот последует за мной.

— Ярослав будет убит горем, когда узнает, что ты выбрала меня, — прошёл мимо Аммо и уселся на подоконник, взирая на меня с хитрой улыбочкой, пока я мялась у стеллажа с современной поэзией, абсолютно не зная, с чего начать.

Подзависла, рассматривая его снова и как в первый раз. И только сейчас заметила, что парень выбрил себе виски почти под ноль и практически добела высветил длинную чёлку на макушке. В левом ухе по-прежнему висели две моносерьги — одна в виде блестящего тёмного камушка, вторая продолговатым чёрным крестом.

— Я... э-э-э... я тебя не выбирала, — и тут же захлопнула рот ладошкой, понимая насколько провокационно это прозвучало.

— Неужели? Какая жалость..., — и Аммо карикатурно захныкал, потирая глаза кулаками, словно бы хотел расплакаться.

Ну просто актёр погорелого театра.

— Вообще-то, мне нужен был Басов, — прикусила я верхнюю губу.

— Ну так, а что ты его не выловила, а ко мне пристала? — хмуро принялся он рассматривать свои ногти, будто бы внезапно рассердился на меня.

— Вокруг него вечная толпа ребят, — замялась я.

— Да, есть такое дело. Столько конкуренток. Оглянуться не успеешь, как прошляпишь пацана, Ника. На прошлой перемене Андриянова ему почти по самые гланды язык в рот засунула.

— Что? — ахнула я.

— Что? — рассмеялся Аммо, а затем резко замолчал и посмотрел на меня исподлобья. — Не знаешь, как это делается? Иди сюда, научу.

— Так, — подняла я руки в защитном жесте, — стоп! Языки — это, бесспорно, прекрасно, но я хотела от тебя другого.

— Продолжай, Ника. Ты меня заинтриговала, — Рафаэль томно прикусил нижнюю губу, и я фыркнула, подавив в себе желание топнуть ногой.

— Мне нужно поговорить с Басовым. Можешь ему передать мою просьбу?

— Он мне не поверит, — усмехнулся парень, — пиши записку.

— Ладно, — и я тут же достала из рюкзака тетрадь по геометрии, выдрала из неё лист и накарябала первое, что пришло в голову.

«Есть разговор, Ярослав. Сегодня после шестого урока буду ждать тебя в библиотеке. Ника».

Сложила записку вчетверо и протянула её Аммо. Тот лишь широко улыбнулся и стремительно покинул помещение, так как неожиданно прозвенел звонок на занятие. Я тут же драпанула вслед за ним, боясь опоздать на урок к родной матери, ведь она не терпела подобных вольностей.

Но все эти переживания отошли на второй план, когда спустя два урока, я снова направилась в сводчатые залы цитадели книг. Вошла помещение и почти сразу же напоролась на пронизывающий карий взгляд.

Басов.

Он стоял на втором ярусе библиотеки, в разделе зарубежной литературы, облокотившись предплечьями на перила, и смотрел на меня так, будто бы хотел сожрать. А затем выпрямился, поманил меня к себе указательным пальцем и скрылся между стеллажами.

Я же лишь сглотнула нервное напряжение, приказала своим поджилкам не трястись и шагнула вслед за ним.

— Пора с эти кончать, — кивнула я сама себе и подняла голову выше.

Вероника

Под моими ногами жалобно скрипнула последняя ступенька деревянной лестницы, ведущей на верхний ярус библиотеки. Я от этого звука вздрогнула, но не темноволосый парень, сидящий на широком подоконнике огромного окна, расположившегося между двумя высокими стеллажами с книгами.

Одна нога Басова была спущена на пол, вторую он согнул в колене и опёрся об неё предплечьями, хмуро созерцая происходящее на улице. Он казался абсолютно спокойным и уверенным в себе, тогда как я сама вся издёргалась и только и делала, что нервно облизывала губы, да поправляла очки на переносице.

Последний раз беспокойно качнулась с пятки на носок, но всё-таки шагнула к нему ближе. А потом и вовсе присела на подоконник напротив парня, пытаясь смотреть на него прямо и открыто.

Неожиданно Ярослав улыбнулся, грустно так и мимолётно, а в следующее мгновение заговорил, опуская приветствие и вызывая во мне резкий приступ вины.

— Я ждал тебя полтора часа в эту субботу. Там, в кинотеатре. Всё надеялся, что ты придёшь. Это было паршиво, знаешь ли...

— Прости, — вырвалось из меня тихо.

— Почему ты так поступила со мной? — наконец-то его глаза впились в меня и буквально распяли. Ни пошевелиться, ни вздохнуть, только чувствовать, что я не должна была опускаться так низко.

Это не делает мне чести, даже несмотря на то, что по его вине я стала для всех и каждого «вешалкой», а для него самого «кочкой».

— Я... э-э-э... ну я хотела сказать Рафаэлю, что ничего не выйдет. Честно! Но... видишь ли... я не могла подобрать нужных слов, а он принял моё замешательство за согласие и вот... Прости, Ярослав, мне очень стыдно, что так вышло.

И я, не в силах выдерживать его испытующий и укоризненный взгляд, отвернулась, принимаясь теребить подол форменной юбки. На душе скребли кошки на полную мощность, а я снова чувствовала себя третьеклассницей, которая вынуждена отказать в ухаживаниях Паше Пастухову.

А потом и вовсе втянула голову в плечи, боясь, что меня за подобную несговорчивость, как и тогда, оттаскают за косу.

— Ничего не выйдет? — переспросил парень, и я тут же кивнула, не поднимая глаз.

— Нет, — виновато и горестно вздохнула я.

— Почему?

— Ну...

А что сказать и не знаю. Правду? Но она же такая неудобная!

— Я тебе не нравлюсь, Ника?

— Да не то, чтобы прям не нравишься, Ярослав, — вытерла о юбку в момент вспотевшие ладошки и обвела несчастным взглядом полки с книгами, — господи, как объяснить?

— Я не в твоём вкусе? — попытался раскусить меня Басов, и я тут же уцепилась за его наводку, словно утопающий за пену морскую.

— Да! — но тут же захлопнула рот и прижала к нему пальцы левой руки, а затем и правой, когда поняла, насколько оскорбительно это могло прозвучать для парня.

— Ясно, — кивнул он, — значит, я тебе несимпатичен.

— Не так, — развернулась я к нему всем корпусом и чуть подалась ближе, окунаясь в его загадочный древесный аромат, — ты, наверное, хороший парень, но...

— Наверное, — фыркнул он и снова вперил угрюмый взгляд в окно.

— Не злись! Но я... просто хочу быть честна перед тобой.

— Угу, — горько хмыкнул Басов.

— Да. Мне очень-очень жаль, Ярослав, но я никогда не смогу ответить тебе взаимностью, — и, сказав это, я чуть в обморок не шлёпнулась, так мне стало плохо от болезненного облегчения из-за то, что я всё-таки смогла обозначить этому парню его дальнейшие перспективы, сводящиеся к абсолютному нулю.

И это я уже молчу про то, что он сейчас находится в глубоком и непримиримом конфликте с моей матерью.

Да, она человек непростой, местами порой даже невыносимый, но мама ничем не заслужила те эпитеты, которыми Басов её наградил. Тупая корова? Алевтина Психопатовна? Изжога Петровна? Нет, если мужчина опускается до подобных оскорблений в сторону женщины, то нам с ним точно не по пути.

— Ты уверена, что у меня нет шанса, Ника?

— Уверена, Ярослав. На все сто, — киваю я.

— Да, честно говоря, я был не готов к такому повороту событий, — тихо рассмеялся парень, сверкая белоснежной улыбкой с чуть удлинёнными клыками.

Ну прямо вампир во плоти.

И от этого сравнения по моему позвоночнику начинают медленно ползти мурашки.

— Честно говоря, я тоже не ожидала, что заинтересую кого-то вроде тебя.

— Вроде меня? – прищуривается он.

— Ну... да, — улыбаюсь и указываю на него ладонью, — за тобой девочки толпами ходят, а ты за мной увязался. Нелепость какая-то.

— Почему нелепость? — и на его лице заиграли желваки, выдавая скрытую за спокойным тоном, злость.

— Потому что я не похожа на куклу Барби, Ярослав.

— Ты думаешь, что я дальше внешности ничего увидеть не могу? — с рычанием в голосе спросил парень, но я ничуть не смутилась.

— Но ты ведь и меня совсем не знаешь, чтобы утверждать, что что-то разглядел, — парирую я и снова впадаю в уныние оттого, что точно понимаю, как смотрюсь со стороны. Ну, не фонтан, если уж совсем по чесноку.

— Если ты себя не штукатуришь с утра по три часа и не красишь волосы в гидроперидный блонд, то это не значит, что не красавица.

Я смеюсь и качаю головой. Комплименты — это здорово. Но и я не слепая. И хорошо рассмотрела себя в зеркале.

— Спасибо, конечно, но...

— Но? — кинул в мою сторону быстрый взгляд парень и нервно затеребил на запястье тонкие кожаные браслеты.

— Но решение я уже приняла, — подвожу я окончательный итог.

— Понятно...

Басов разочарованно поджимает губы. А я снова чувствую себя не в своей тарелке из-за всей этой противоречивой истории.

— Мы могли бы остаться...

— Друзьями? — договаривает за меня Ярослав и вновь смеётся, на этот раз откинув голову назад и лохматя свою тёмно-каштановую шевелюру, а я замечаю, что у него в языке стоит пирсинг — чёрная штанга с шарообразным утолщением на конце.

— Ну..., — мнусь я, так как хотела употребить совсем другое слово, потому как не способна предложить парню что-то большее, чем просто «привет» и «пока» в стенах этой гимназии.

Вот только Басова уже понесло в дальние дали.

— Дружба — это последнее, что я хотел бы делать с тобой, Ника, — от веселья до железобетонной серьёзности он переходит за секунду, а затем вонзается в меня горящим взглядом и договаривает тихо, вкрадчиво, но пылко, — знаешь, чем я занимался последнюю неделю?

— Чем? — хлопаю ресницами и слепо иду в тот капкан, что он уже расставил для меня.

— Я представлял, как буду целовать тебя.

Уф!

Вероника

В животе от его слов внутренности резко свернулись морскими узлами, а тело окатил сначала крутой кипяток, а затем ледяной дождь. И пока я сидела с открытым ртом и в полнейшем ступоре взирала на парня, тот продолжал свои шокирующие откровения.

— Сначала я бы стиснул тебя в своих объятиях и вдохнул твой клубничный аромат полными лёгкими. Накачался бы им под завязку и сдурел от кайфа. А затем мы бы с тобой первый раз соприкоснулись губами. Совсем чуть-чуть, едва касаясь наэлектризованной кожи. И дышали бы друг другом, пока бы окончательно не сошли с ума от томительной близости. И только потом я бы прикоснулся к тебе по-настоящему, а мой язык скользнул бы в твой рот и...

— Ярослав! — подскочила я на ноги, зажала уши руками и глянула на него в ужасе.

— И тебе бы это понравилось не меньше, чем мне, Ника, — вопреки всему продолжал говорить своим тихим, вкрадчивым голосом парень.

— Нет, — закачала я головой.

— Хочешь проверить, что я прав? — и кривая улыбка тронула его губы.

— Перестань, — взмолилась я, — пожалуйста!

И Басов в момент замолчал и насупился, а затем снова отвернулся, нервно хрустя костяшками пальцев. Я уж было подумала, что на этом наш непростой разговор подойдёт к концу. Хотела подхватить рюкзак, оставленный на подоконнике и наконец-то унести отсюда свои ноги, как неожиданно вздрогнула, снова услышав голос парня.

— Ладно, Ника.

— Что? — нахмурилась я и непонимающе развела руками.

— Говорю: ладно, давай останемся друзьями.

А я снова обречённо вздохнула, понимая, что мне в очередной раз придётся ответить ему отказом.

— Ярослав, видишь ли..., — начинаю я, заламывая руки, но он вновь меня перебивает.

— Ничего не знаю. Давай сюда по-дружески свой номер телефона. С тебя же не убудет, если я стану периодически писать тебе за кашу манную, за жизнь туманную, м-м?

Секунда в ожидании моего ответа превращается в вечность, а затем исходит трещинами и рассыпается невесомым пеплом.

— Я не могу дать тебе свой номер, — рублю я, потому что устала уже от этих игр с огнём.

— Да, почему нет-то? Что опять не так? – психует он.

А я снова сажусь на подоконник рядом с ним и решаюсь сказать часть правды, дабы хоть как-то скрасить свой отказ.

— Понимаешь, Ярослав, у меня очень строгая мама. Очень! И она..., — закатываю глаза, пытаясь подобрать подходящие слова так, чтобы никого не обидеть, но, в конце концов, забиваю на это, — она очень строгая.

— До какой степени? — неожиданно, но предельно нежно и ласково касается он моего запястья, обвивает его, а затем и вовсе переплетает наши пальцы, но я не одёргиваю руку. Сейчас все мои внутренние ресурсы уходят на то, чтобы объяснить ему, что я в свои неполные восемнадцать лет, по сути, себе не принадлежу.

И вся моя жизнь подконтрольна родительнице. И ей плевать, что у меня есть возражения на этот счёт.

— До такой, где мне не позволительно дружить с мальчиками, переписываться с ними или созваниваться, ходить вместе в кино и вообще на свидания. На моей сим-карте стоит тариф «родительский контроль» и мама проверяет каждый новый входящий номер, а если считает его подозрительным, то немедленно его блокирует.

За то, что она убьёт меня, если обнаружит, что со мной на связь вышел именно Ярослав Басов, я благоразумно опускаю.

— Ну хорошо, но мы ведь могли бы общаться с тобой в сети, — подносит наши переплетённые пальцы к своим губам и нежно целует тыльную сторону моей ладони.

Я в момент краснею и выдёргиваю руку, стирая его поцелуй и стараясь игнорировать то тепло, что внезапно прошило меня от запястья до самого плеча.

— Не могли бы, — тихо шепчу я.

— Почему?

— Мама запрещает мне посещать социальные сети и регистрироваться в них.

— Но это же... деспотизм, — резонно делает выводы Басов.

— Нет, Ярослав. Это забота, — вымучиваю я натянутую улыбку и уже жалею, что открылась этому парню.

А вдруг он когда-нибудь узнает, кто именно моя мама и сделает устои нашей семьи достоянием общественности?

Боже... ну вот кто меня за язык-то тянул?

— Хэй, ты чего? — правильно понимает моё дёрганное состояние Ярослав и подаётся ближе, а затем снова стискивает мою руку, притягивая меня к себе максимально близко и обдавая мои губы своим мятным дыханием, — Ты думаешь, что я трепло какое-то?

— Нет, я просто...

— Ладно, я понял, — наши лбы соприкасаются, и я на мгновение теряюсь во времени и пространстве, и только спустя вечность вздрагиваю, так как телефон в моём рюкзаке начинает возиться, издавая истошные звуки монотонного рингтона.

Это мама!

Отталкиваю от себя парня и принимаюсь суматошно рыться по кармашкам в поисках мобильника, а когда наконец-то нахожу его, то замечаю, как качает головой Басов, видя насколько допотопный у меня аппарат для связи. Принимаю вызов и торопливо вру родительнице, что забежала в библиотеку за методичкой. И с облегчением отключаюсь, удостоверившись в том, что мать купилась на мои побасёнки.

— Мне пора, — снова убираю я телефон в рюкзак, а затем натягиваю лямки себе на плечи.

— Я понял, — подхватывает длинными пальцами кончик моей косы Ярослав и зачем-то проводит им по своей щеке.

И я вновь ужасно тушуюсь, встаю и торопливо ему киваю на прощанье, но уже у самой лестницы останавливаюсь, когда в спину мне прилетают слова, сказанные чуть хрипловатым голосом.

— Ты хоть макаруны попробовала или так же, как и от цветов избавилась?

— Эм-м..., — замялась я и вымучила из себя очередную извиняющуюся улыбку, — ну я не очень-то люблю сладкое, так что...

— Как так? — удивлённо округлил глаза парень, но тут же собрался и подмигнул мне. — Ладно, буду знать.

— Ярослав, — приказала я себе говорить максимально твёрдо и доходчиво, — пожалуйста, не нужно больше подарков. Я их не приму. Это всё, окей?

И в этот момент парень чуть наклонил голову и посмотрел на меня исподлобья, будто бы решал для себя какую-то непростую задачу, а затем медленно кивнул.

— Окей, Ника, подарков не будет.

Глаза в глаза, а через секунду последняя нитка между нами рвётся. А я окончательно выдыхаю.

Вот и всё.  

Вероника

Мать сегодня лютует. Кричит до кашля, захлёбывается злобой, на пару минут передаёт эстафету бабушке, которая гневно шипит мне на ухо нелицеприятные эпитеты, а потом снова вспыхивает праведным гневом.

Причина?

Ужасна по своей сути, но ещё хуже то, что мне её не понять.

— Ты осрамила меня! Ты и себя осрамила, Вера! Господь всё видит, и он покарает тебя за это неуважение к нему. Как ты могла? Как посмела?

— Прости меня, — в, казалось бы, тысячный раз твержу я, но мать не слышит этих слов, сказанных от всего сердца, лишь продолжая разносить меня в пух и прах.

— Бог простит! Только он! Будешь неделю вымаливать у Милосердного прощения на горохе. Поняла? Ты понесёшь кару небесную за свой грех!

— Да, мама.

— Ты! Позор на мою голову! Самое настоящее проклятие!

От последних слов я вздрагиваю. Как давно я не слышала их? Уже да. И, кажется, успела отвыкнуть от них и даже рискнула поверить в то, что мама на самом деле так больше не считает. Что наконец-то полюбила меня...

Я зажимаю уши ладонями и чувствую, как солёная капля срывается с ресниц и разбивается о грубую ткань моей юбки.

— Слушай, что мать тебе говорит, бесстыжая! — копируя змею, шипит бабушка и с силой отрывает мои руки от головы. И смотрит на меня так злобно, будто бы видит перед собой не внучку, а исчадие ада.

— Простите меня! — уже с рыданием вырывается из меня, но через секунду я испуганно стихаю, прижимая к раскрасневшейся и горящей огнём щеке, ладонь.

Это мать стремительно подлетела ко мне, и с размаху влепила пощёчину. Хлёсткую. Увесистую. С оттяжкой.

А затем кинулась мне в ноги и тоже разрыдалась, стискивая мои колени, бесконечно шепча прощения. Вот только обращены они были не ко мне.

— Господи прости! Бес попутал...

А я всего-то сегодня на службе забыла последнее четверостишие в стихотворении, которое должна была рассказывать перед прихожанами, славя Всевышнего. Правда ли мой проступок был настолько серьёзным, чтобы заслужить всё то, что вылила на меня мать и бабушка?

Честно? Я уже и не знаю. И рамки между плохим и хорошим размываются с каждой такой ссорой всё больше. Но одно остаётся неизменным — я люблю свих родных и отчаянно нуждаюсь в их взаимности. А потому я кладу свои ладони маме на голову и начинаю медленно перебирать мягкие пряди на её макушке.

Вот только момент нашей с ней близости заканчивается, не успев начаться. Она поспешно встаёт на ноги, а затем повелительно поднимает руку, указывая мне в сторону моей комнаты.

— Иди, Вера. Займись своей юбкой, она после стирки села, нужно вновь удлинить подол.

Сбегаю, а затем почти сразу принимаюсь за дело, пытаясь угодить разгневанной родительнице.

Форма в гимназии, которую я посещаю, не изобилует фривольными фасонами, но мама всё равно считает, что длина юбки по колено чересчур непозволительная. А потому ещё в сентябре закупила ткань и заставила меня перешить всё так, как следует — максимально миди.

Нарочно тяну время, вот только мама не думает отступать от своего воспитательного процесса и всё-таки входит в мою комнату под вечер с газетой, пачкой гороха и куском мыла. Молча в углу готовит мне наказание, а затем равнодушно ждёт, пока я сниму с ног высокие гольфы и встану голыми коленями на бобы.

— Видишь кусок? — под самый нос тычет мама мне мылом.

— Да, — киваю я.

— Ещё раз забудешь стихотворение, и я тебя заставлю его съесть, Вера. Чтобы знала. Чтобы стыдно было. Чтобы ты отмылась от греха своего. Поняла меня? — и каждое её слово сказано спокойно и взвешенно, со страшным равнодушием, которое рвёт мне сердце.

— Да, — вновь соглашаюсь я с каждым её словом, предпочитая уже, наконец-то, остаться одной.

Но мама и этого мне не позволяет. Она ставит стул рядом со мной, суёт в руки святое писание и полчаса слушает, как я вслух его читаю, глотая слёзы от почти невыносимой боли. И да, как бы абсурдно это ни звучало, но сегодня мне ещё приходится не так уж тяжело. А вот завтра и всю оставшуюся неделю я буду форменно подыхать, потому что после сегодняшней пытки послевкусие в коленях будет настолько мучительным, что покажется — нет ничего хуже в этом мире, чем подобное наказание.

Стоять.

Терпеть.

Молиться.

И просить прощения за то, что просто забыл несколько слов стихотворения.

После такой своеобразной епитимьи я половину ночи не могу заснуть. Наревелась, устала, вконец выбилась из сил, но от обиды и яркого чувства неправильности и несправедливости ухватить сон за хвост не выходит. Он только жалит тебя, толкает в мрачную, поверхностную дрему, которая ещё сильнее расшатывает и без того истерзанные нервы.

Утро встречает меня неприветливо, бьёт кувалдой по мозгам и заставляет морщиться от слишком яркого солнечного света, заглядывающего в окна. Но я стараюсь крепиться. И потом, когда выхожу на завтрак, но со мной демонстративно никто не разговаривает.

И, мне кажется, что я попала в петлю времени. Вернулась в прошлое. Потому что всё это уже было в моей жизни. Игнор. Хмурые и обвинительные взгляды. Холод.

— Мама, — не выдерживаю я всей этой чересчур жуткой для меня отстранённости и пытаюсь накрыть своей ладонью её запястье.

Но безуспешно.

Родительница только предупреждающе поднимает руку вверх, призывая меня к молчанию, а затем кивком головы приказывает покинуть кухню. И я, без возражений делаю, как она велит, а потом, по дороге до школы, видя её силуэт на противоположной стороне улице, плачу, потому что ревную.

Я ревную свою маму к богу. К вере. Так как прекрасно осознаю, что их она любит сильнее, чем меня.

Как там говорят? Понедельник — день тяжёлый? Так вот, кажется, что вся моя жизнь была беспросветной чёрной полосой.

Первые три урока прошли будто бы мимо меня. Я ничего не слышала и не видела из-за своей обиды. На вопросы Дины Шевченко отвечала односложно, у доски выдавала материал монотонно и вяло, и вообще мечтала поскорее добраться домой. А там уж лечь на кровать, прикладывая к ноющим коленям два замороженных куска мяса из морозилки.

И наконец-то блаженно выдохнуть.

Но понедельник был бы понедельником, если бы не выдал мне очередную порцию дерьма под роспись. Большая перемена. Я словно сомнамбула курсирую в сторону столовой. Там брожу между лотками с едой по навигатору, не в силах понять хочу ли есть вообще. Понимаю, что нет и киваю сама себе, планирую покинуть помещение, несолоно хлебавши.

Разворачиваюсь и тут же со всей дури врезаюсь в кого-то, а через секунду слышу истошный вопль.

— Ах, ты тварь!

Поднимаю глаза и в ужасе взираю на темноволосую девчонку, которая в гневе смотрит на пятно от лимонада, расползающееся на её белоснежной блузке. И её пухлые, выкрашенные в алую помаду губы кривятся так, что я без дополнительных объяснений понимаю, что катастрофически вляпалась в очередные неприятности.

— Какого хрена? — рычит девушка и к ней тут же подбегают её подружки, недобро зыркая в мою сторону.

— Марта, что с тобой?

— Марта, ты в порядке?

— Что эта дура тебе сделала? — наперебой крутятся они вокруг первой красавицы школы.

— Прости, пожалуйста, — подаюсь я к ней и умоляюще пытаюсь заглянуть в её глаза.

— Заткнись! — рявкает потерпевшая, и её красивое лицо перекашивается от бешенства.

Я оглядываюсь по сторонам и вижу, как многие уже принялись снимать нас на камеры своих смартфонов. А ещё смеяться. И смотреть на меня с жалостью и отвращением.

— Ты испортила мне блузку, грёбаная ты клуша! — оттягивает Марта на своей пышной груди мокрую и липкую ткань.

— Как я могу исправить это? — шепчу я взволнованно и снова чуть не плачу, действительно чувствуя себя никчёмной ветошью.

— Как? — неприятно и глумливо смеётся девушка. — Никак, дрянь! Ты теперь в моём личном чёрном списке! А теперь пошла на хрен отсюда! И чтобы обходила меня по широкой дуге, мерзкая шавка.

Я срываюсь с места и бегу, не разбирая дороги, глотая слёзы и почти задыхаясь от паники. Коридор за коридором, пытаясь буквально убежать от своих проблем.

Но где я, а где удача, верно?

Я снова врезаюсь в кого-то, похожего на бетонную стену, а потом чувствую, что рецепторы поспешно забиваются ароматом бергамота, мха и горького апельсина.

— Ника, — шепчет слишком знакомый хрипловатый голос, — что случилось? Почему ты плачешь?

Длинные пальцы Ярослава Басова цепляют мой подбородок и заставляют столкнуться с его тёмными глазами, которые будто бы заглядывают в мою душу.

— Я могу тебе помочь? — подаётся ближе, отирает солёные дорожки с горящих щёк, продолжая гипнотизировать меня голосом Каа, пытаясь казаться участливым. Другом.

— Нет, — качаю головой, а в следующее мгновение начинаю дышать чаще, так как чувствую, как его подушечки пальцев нежно и неторопливо крадутся по моей руке от локтевого сгиба и до запястья. А там уже путаются в моей ладони.

— Тебя кто-то обидел?

— Нет, — отрицательно трясу головой.

— Ты только скажи, и я всех разнесу за тебя. Любого. Каждого...

— Не надо, — прикусываю губу и пытаюсь отстраниться от парня, — я справлюсь сама.

— Что ж... как скажешь.

Всего на секунду он стискивает меня в объятиях, а затем отпускает и отступает от меня на два шага назад. И только сейчас я вижу, что за его спиной, на лавочке сидит Рафаэль Аммо.

Смотрит на нас.

И улыбается, качая головой.

Нервно сглатываю. А затем срываюсь с места. И снова бегу!

Молясь, чтобы никто не увидел меня вместе с этими популярными парнями. Потому что это бы мне сулило только ещё большие проблемы...

Вероника

Два дня в нашем доме стоит почти полная тишина, нарушаемая только нестройным шумом телевизионных передач, да тихими разговорами между бабушкой и мамой.

Со мной упорно никто не общается. Только отрывисто раздают приказы, да смотрят волком.

Я в опале. Я всех подвела.

Обижает ли меня такое отношение? Конечно, да. Ведь я живой человек и хотела бы, чтобы меня воспринимали не как чью-то собственность, которой можно повелевать, а как полноценную личность. Любили не за что-то, а вопреки — потому что я вроде как родной человек. И понимали, потому что я не робот и могу иногда совершать ошибки. Но и жалость мне не нужна, ибо есть в этом всём и другая сторона медали.

Что меня не убивает, то делает сильнее.

И сейчас, по сути своей, ничего нового не происходит — я просто вновь вернулась в прошлое. И да, ситуацию я изменить не могу, хотя это не значит, что я не пыталась. О нет! Много раз, но невозможно стать нужной и любимой насильно. Но зато реально изменить своё отношение к ситуации и просто принять реалии такими, какими они есть.

И нет, это не значит, что я стану любить маму и бабушку меньше. Или думать, что это я какая-то не такая, что они меня не любят так, как мне того хочется. Нет. Просто вот мои исходные данные и ныть — это не выход.

На этом всё.

Правда, сегодня я чувствую, что опять получу по шапке. Ибо вчера в своих переживаниях я ушла в себя слишком глубоко, а потому допустила в контрольной по алгебре пару глупых ошибок и за это схлопотала тройку — очередной смертный грех для моей мамы. Накануне мать в мой дневник не полезла, а вот утром всё-таки разведала, как обстоят дела с точными науками у её дочери и ужаснулась.

Ну и вот. Сижу я теперь на кухне и слушаю очередной разнос о том, какая я разэтакая, не помолилась богу, не попросила у него помощи и вообще всё сделала не так, а теперь ей придётся красней оттого, что её единственный ребёнок оказался недалёким троечником.

А тут ещё и бабуля подключилась нагнетать.

— Ох, Алечка, говорила тебе, что ты слишком мягка с ней. Вспомни, чему наш протоиерей учил. Вот вспомни!

— И чему же? — нахмурилась мать.

— В воспитании ребёнка не только можно, но и нужно использовать ремень. Обязательно! Дети — это домашние боги, всё равно что идолы — жестокие и бесчеловечные. А ты с девчонки ещё и пылинки сдувать удумала, поклоняешься ей, комнату отдельную выделила по её душу. Вот Верка и распустилась. А теперь попробуй свергни это ложное божество. Вконец ведь распоясалась — учиться не хочет. Перестань над ней трястись и всыпь ремнём хорошенько, а нет — так увидишь, что со временем она лишь наказанием твоим станет. Ты должна через силу заставлять её трудиться и верить в господа нашего, иначе в старости твоей она станет не опорой тебе, а проклятием. Наказывать надо! Ремнём и как следует! А нет, так она вырастет, и сама тебя за всё накажет, помяни моё слово...

— Она на горохе стоит и молится каждый вечер, — отмахнулась мать, и я облегчённо выдохнула, хотя до этого сидела, ни жива ни мертва.

— Так это ж разве наказание? — фыркнула бабушка и зыркнула на меня максимально сурово.

— «Наказ» в переводе со славянского — учить. Вот я и учу её уму-разуму, но устно.

— Так только взрослый поймёт, а дети — это зверёныши. И наша задача сделать из них людей. Поэтому — ремень!

— Ты ж меня в детстве не била, — всё ещё сопротивлялась мать такому виду «воспитания».

— И посмотри, что из этого вышло, — ткнула в меня бабка, развернулась и вышла с кухни, недовольно бормоча себе под нос «господи, прости, господи, помилуй».

С её уходом в комнате воцарилась тишина. Трескучая, неприятная и выматывающая. А я боялась взгляд поднять на маму, рискуя увидеть в её глазах стальную решимость и согласие с теми мерами, которые предлагала принять бабушка.

И настолько меня это ожидание прибило и размазало, что я не вытерпела и сложила руки в умоляющем жесте на груди, а затем всё-таки нерешительно глянула на свою родительницу.

— Мама, — сглотнула я вязкую от страха слюну, — не бей меня, пожалуйста.

— Ох, замолчи, — отвернулась она от меня и устало упёрлась ладонями в кухонную столешницу.

— Я исправлю эту тройку. Я клянусь тебе! Только не бей.

Секунды... Одна. Другая. Третья...

Они пронзают меня словно отравленные стрелы, а я сама сижу, ощущая боль в коленных чашечках, с которой уже почти смирилась и срослась воедино. Потому что она была со мной теперь неотлучно — с утра и до вечера, лишь немного стихая ночью. Да и то только потому, что я, дождавшись, когда уснут мама и бабушка, совершала набег на аптечку, где, не испытывая угрызений совести, воровала для себя обезболивающее, чтобы просто заснуть.

А тут ещё и ремень замаячил на горизонте. Так себе перспективы за забытое стихотворение и несчастную тройку по алгебре. Хотя... вот моя подруга Машка с прежнего места жительства получала от матери затрещины и по спине мокрым полотенцем просто так — потому что надо. Потому что бесит. Потому что кто-то словил плохое настроение или дочка недосолила суп.

Реально так и было. Не шучу.

— Мама? — тихонько привлекаю к себе внимание, но в ответ снова получаю порцию негатива.

— Уйди уже с глаз долой! Канючишь тут мне! — буквально рявкает, и я подскакиваю на месте.

Несусь прочь, но уже в самом дверном проёме замираю, получая в спину увесистое предупреждение.

— Вера, ещё одна тройка и я действительно возьмусь за ремень. Ты поняла?

— Да, — киваю и уношу ноги.

Обуваюсь, одеваюсь и припускаю на учёбу. И да, мы с мамой всегда ходим туда и обратно порознь, чтобы никто не пронюхал о нашем родстве. А когда идём в гимназию в одно время, то просто двигаемся по разным сторонам дороги.

А мне кажется, что вся жизнь — вот так — по разные стороны баррикад.

Вздыхаю, качаю головой и внутри сама себя отчитываю. А через минуту, не успев выйти из парка, через который лежал мой путь, вздрагиваю и прячусь за пушистой туей, во все глаза смотря на чёрный, спортивный мотоцикл, который пулей промчался по улице, развернулся и остановился у кованных ворот музыкальной школы, которая находилась буквально в пяти минутах ходьбы от нашей гимназии.

И я узнала этот хищный, спортивный болид. И водителя, сидящего за рулём, я тоже узнала, потому что уже не раз видела его, паркующегося на нашей школьной стоянке. А уж когда он снял с головы блестящий, чёрный шлем, то последние сомнения отлетели, словно невесомая шелуха.

Это был Басов.

И он был не один.

На байке позади него сидела миниатюрная девушка, которая тоже стянула с головы защиту и её длинные, золотистые волосы рассыпались по плечам, словно шёлк.

Мотоцикл на подножку, и Ярослав встаёт с него, а затем заключает красавицу в кольцо своих сильных рук. Её ладони тут же начинают путешествие под его кожаную куртку, а губы томно расплываются в улыбке, ожидая поцелуя.

И он случается.

Жаркий. Долгий. Пылкий.

А я всё стою, словно глупая гусыня в тени туи, смотрю на всё это и не могу оторвать глаз от влюблённых, чьи языки нагло сплетаются между собой, несмотря на посторонние взгляды, свист и улюлюканье.

Спустя бесконечно тягучие минуты всё заканчивается. Ярослав отлепляет свой алчный рот от блондинки, затем смачно шлёпает её по заднице, садится на мотоцикл и уезжает. А я так и остаюсь стоять на месте. И поражаюсь своей непроходимой наивности.

Ну надо же...

А ведь я действительно поверила, что что-то значу для этого популярного парня.

Дура!

Вероника

Залетаю в школьный двор, и вся натягиваюсь, словно струна, когда слышу со стороны парковки раскатистый смех парней. Они захлёбываются им, а затем я цепляю отрывок их разговора.

— Бас, красава!

— Её звали Даша, так что как бы сами понимаете...

— С таким именем не удивительно, что всё случилось так быстро? — звучит очередная порция смеха.

— Точняк.

— Тебе хоть вкатило?

— Не настолько, чтобы повторять.

— Как всегда...

— Аммо, я тебя сделал. Гони мои бабки.

— Ты меня сделал только потому, что меня не вставляют блондинки.

— Утешайся этим...

Я не вполне понимаю, о чём они толкуют, но всё-таки позволяю себе бросить мимолётный взгляд в их сторону и остаться незамеченной благодаря ракитам, растущим вдоль дорожки. Там Басов и Аммо — оба стоят, облокотившись на свои мотоциклы. Рядом трутся и их закадычные друзья Серяк с Тимофеевым.

Ярослав открывает бардачок байка и достаёт оттуда белую форменную рубашку вместе с кардиганом. А затем быстро скидывает с себя кожаную курту. И белоснежную футболку.

Вот же чёрт...

Остаётся в одних брюках, из-под которых виднеется резинка его нижнего белья. Красуется и не торопится переодеваться, потому что в этом южном городе на берегу Чёрного моря хоть и стоит уже середина октября, но воздух до сих пор прогревается до комфортной температуры и столбик термометра часто достигает отметки в двадцать градусов выше нуля. Медленно и абсолютно осознавая, что у него сногсшибательная фигура, проходится ладонями по стальным кубикам своего пресса. Прикусывает нижнюю губу и что-то тихо выговаривает Рафаэлю.

А потом выкидывает руку и тычет ему под нос оттопыренный средний палец.

Боже!

Парни снова смеются. Громко. А Басов и Аммо начинают шутливо бороться с друг другом.

А я зависаю, пока наблюдаю за всем этим представлением и совершенно не замечаю, что почти напарываюсь на идущую впереди меня миниатюрную блондинку с короткой стрижкой. Я узнаю её — это Стефания, одна из самых популярных девочек нашей школы.

Вот только она не дожидается, когда я окончательно впишусь в неё на полном ходу, а увесисто толкает меня в плечо с грозным выговором.

— Смотри, куда прёшь, тупая корова!

Тычок был такой силы, что я не только торможу и останавливаюсь, но и пячусь, а уже в следующее мгновение понимаю, что просто сношу спиной кого-то позади себя. Испуганно подпрыгиваю на месте, разворачиваюсь и в ужасе смотрю на Марту Максимовскую. И она, сбитая мной, стоит на коленях, отряхивая с рук пыль и в ярости глядя на меня.

— Какого... хрена! — рычит она, а я и в ужасе замечаю, что на нас опять все смотрят.

И смеются...

— Прости, пожалуйста! — в сердцах произношу я.

Да что же я такая неуклюжая-то?

— В задницу себе засунь извинения, дебилка! И надень уже на свою уродливую рожу очки побольше, чтобы хоть что-то видеть вокруг себя. Ты испортила мне колготки!

— Давай я помогу тебе встать, — кидаюсь к ней, но тут же испуганно замираю.

— Руки свои корявые от меня убрала! — встаёт на ноги и обвинительно указывает на порванную деталь гардероба, по которой уже пошли уродливые стрелки.

— Прости, — снова твержу я, словно заведённая, виновато заламывая руки.

— Исчезни, Туша!

И я тут же срываюсь с места и бегу к распахнутым школьным дверям, лишь на мгновение бросая взгляд в сторону парковки, где, сложив руки на груди, стоит Басов и компания.

И миллионы равнодушных взглядов, наравне с ним, жалят мою спину...

Весь учебный день мне кажется, что после такой крупной осечки, мне прилетит так, что я сама себе не позавидую, ведь Марта Максимовская и её свита всю большую перемену полируют меня недобрым взглядом. Внутри от страха всё дрожит, но это не идёт ни в какое сравнение, когда в забитой до отказа столовой ко мне подходит сам Басов.

Это случается уже тогда, когда я смиряюсь с тщетными попытками хоть что-то съесть из своей тарелки и, признав поражение, иду сдавать поднос в специальное окно для остатков еды. Но почти тут же ноги врастают в пол, а дыхание сбивается и барахлит. И всё из-за того, что мои рецепторы неожиданно завизжали, врубив воздушную тревогу.

Причина?

Бергамот, горький апельсин, мох.

Так пах только он — Басов.

— Привет, Истома, — его шёпот режет мне барабанные перепонки, и я почти глохну.

Истома?

Кровь шарашит по вискам. Пульс взлетает до небес. И хочется орать во всё горло:

— Уйди! Мне и без тебя проблем хватает!

Но я неспособна сейчас на внятную речь. От страха. От замешательства. От неожиданности.

Потому что его пальцы уже до неприличия ласково обвили моё запястье и чуть его сжали, запуская миллионы киловатт электричества путешествовать по моему телу.

Хочу развернуться и максимально быстро ретироваться, но Басов одним движением бёдер толкает меня взад и прижимает к столу, заполненному пустыми подносами с тарелками. И не даёт ни одного шанса на побег.

— Сбежать, что ли хочешь, даже не поздоровавшись? И это после того, как нагло подслушивала и подглядывала?

— Я не...

Тело окунается в мурашки, и я давлюсь собственным сердцем, впадая в панику молниеносно оттого, что меня поймали с поличным.

— Даже не думай отпираться. Я видел, как ты полировала меня взглядом.

— Ч-что?

— Я специально для тебя разделся, Ника. Понравилось? Всё рассмотрела? Хочешь потрогать?

— Уйди!

— А я хочу...

Грудь будто бы опоясывает колючая проволока, а потом скребёт по нежной коже, раздирая своими шипами плоть, пока всё больше и больше сжимается вокруг меня. Больно. Горячо.

Страшно!

— Уйди! — словно заведённая твержу я, вцепившись в свой поднос, как утопающий в пену морскую.

А перед глазами зачем-то всплывает картинка, где Басов сегодня утром целовал другую, тиская своими жилистыми и сильными руками ягодицы незнакомой мне блондинки.

И это воспоминание, словно карта, выпущенная Джокером, молниеносно режет мне сонную артерию, заставляя задыхаться от непонятного деструктива.

Ненавижу лжецов!

— Сегодня после уроков на нашем месте, Истома. Библиотека. Верхний ярус. Ты и я.

— Я не приду!

— Тогда я сам тебя найду...

Рубанул на прощание, а затем кинул свой поднос в окно и чеканным шагом вернулся к своим друзьям, пока все вокруг бомбардировали нас заинтересованными взглядами.

Чёрт, мне не нужна такая бесславная популярность!

Вероника

Позорно сбегаю.

Руки трясутся. Там, на запястье, где меня касались пальцы Басова, кожа горит огнём, расползаясь лихорадочным жаром по всему телу.

Зачем он ко мне подошёл?

Чего добивался?

Этот самоуверенный парень реально верит в то, что я, роняя тапки, прибегу по первому зову на встречу с ним? Да уж, а мама нисколько не приукрасила, когда говорила, что Басов высокомерный, тщеславный и заносчивый мерзавец.

Заметил он, видите ли, как я на него смотрела? Специально для меня разделся? П-ф-ф...

И никак я на него не смотрела! Просто они ржали на весь школьный двор, как кони. Сложно было не обращать внимания на это стадо отбитых дегенератов, без зазрения совести обсуждающих какую-то там Дашу.

Так...

Стоп!

А не та ли это девочка была, с которой я его увидела у музыкальной школы. Аммо же сказал, что его блондинки не вставляют, а там как раз была она — копна длинных белокурых волос до поясницы. И тогда это, что же получается?

Боже!

Они что, обсуждали быстроту падения её крепости? Но в какой именно плоскости? Она согласилась на свидание или сразу разрешила себя целовать? Или, быть может, дала добро на то, чтобы стать его девушкой? Но тогда зачем он мне голову морочит?

Фу!

Да зачем я вообще думаю об этом парне? О нём, вообще-то, есть кому думать, если не сказать больше. Вон кудрявая подружка Марты Максимовской всю большую перемену Басова влажным взглядом облизывала. Стеф, кажется. Да и вообще, если бы внимание противоположного пола могло сравниться с разящими стрелами, то Ярослав давно бы уже был растерзан ими в клочья.

— Слушай, Ник, — вырывает меня голос Дины из трясины собственных мыслей на уроке английского.

— М-м?

— А ты чего подол на юбке отпускаешь? Миди давно не в моде. Да и мальчиков такой длинной не соблазнить.

— У меня мама строгая, — бурчу, не слишком думая о том, что зря я рассказываю однокласснице такие подробности. Но мозги мои все ещё заняты тем, что получили в виде пищи утром, а именно поцелуй Басова с той блондинкой.

Неосознанно прикасаюсь к своим губам и провожу по ним подушечками пальцев. Хмурюсь, но всё-таки задаюсь вопросом — как это, когда парень вот так дотрагивается до тебя? На что это похоже? На удар высокоплотным проводом или на соприкосновение со склизкой кожей лягушки?

Уф...с ним – скорее всего, второе.

— Насколько строгая? — не унимается Дина. И вот где-то тут я поднимаю на девушку глаза и долго смотрю на неё, неожиданно чувствуя потребность хотя бы на каплю слить из себя ту переполненную негодованием и комплексами бочку.

— Душитель.

Одно слово, но сколько за ним правды. Рука тут же тянется к саднящим коленям, а грудь неожиданно стягивает тупой, но болезненный спазм от осознания того, что сегодня меня опять ждёт чёртов горох. Но ещё больше я негодую не поэтому, а потому, что прекрасно осознаю, что такими методами мать совершенно ничего не добилась, кроме как того, что ещё сильнее развернула меня от её слепой цели обратить меня в веру. И ничего хорошего или полезного для себя я не вынесла от такого обращения.

Меня подавляют. Меня унижают. Меня дрессируют.

Не воспитывают. Точка!

— Ладно, а чего к тебе Басов на перемене подходил? — кусая губы и выдавая тем самым своё зашкаливающее любопытство, спросила Дина.

— Сказал, чтобы я надела очки с диоптриями посильнее, — не моргнув и глазом, соврала я, а одноклассница тут же прыснула в кулак.

— У-у-у, но тут он прав. Ты уже второй раз испытываешь на прочность нервы Максимовской, а с этой чокнутой шутки плохи. Хорошо хоть она давно и безнадёжно сохнет по Аммо, а то бы тебе точно было гарантировано кровопускание.

— Да ладно, вроде пронесло, — отмахнулась я.

Но как же сильно я заблуждалась, потому что меня НЕ пронесло.

Последним уроком сегодня была физкультура, на которой я, как обычно, была на побегушках у тренера. А когда прозвенел звонок, и все потянулись в раздевалку, я только стремительно убрала спортивные коврики и бросилась туда же, чтобы как можно быстрее взять свои вещи и побежать домой.

И запретила себе даже думать о библиотеке, втором ярусе и НАШЕМ месте.

Боже, ну что за чушь?

Покачала головой и рассмеялась собственным мыслям, а затем дёрнула на себя дверь раздевалки и тут же напоролась глазами на Марту Максимовскую, которая стояла, прислонившись плечом к стене, и разглядывала свой маникюр. А в следующее мгновение подняла на меня глаза, хмыкнула и прищурилась.

— Чего лыбишься, Туша? Жизнь неожиданно обратилась в мёд, м-м? — смех и разговоры в узком помещении, пропахшем потом и дезодорантом, тут же стихли. И все повернулись в мою сторону, а потом и выжидательно затаили дыхание.

— Меня зовут..., — голос сломался от нервной дрожи, прошившей тело.

— Не имела намерения узнать столь убогий факт, — рассмеялась Марта и ей дружно аккомпанировали подружки, но я всё же скрипнула зубами и договорила.

— Вероника.

— Оу, думаешь мило познакомиться со мной? — провела она языком под нижней губой и удивлённо захлопала ресницами.

Я не знала, что на это ответить. И уж тем более не тогда, когда вокруг уже зазвучали первые уничижительные смешки.

— Или реально веришь в то, что можешь стать одной из нас?

— Я же извинилась, — задохнулась я от паники, совершенно не понимая причин столь сильной агрессии в мою сторону.

— Слышь, Марта, — рассмеялась блондинка Стеф, — она извинилась.

— Да, Марта, отпусти ей все грехи, — присоединилась к веселью подруг и кудрявая Реджи.

— Х-м-м, решение, решение..., — постучала по пухлой губе наманикюренным пальцем Максимовская, а затем в два шага подошла ко мне почти вплотную.

Смерила меня взглядом, полным насмешки и пренебрежения.

А затем подняла руку и со всей дури влепила мне звонкую пощёчину, почти сбивая очки с лица.

Я охнула и тут же прижала ладонь к вспыхнувшей огнём щеке. И прикусила себе язык, чтобы не расплакаться.

— Ну, Вероничка, чего же ты не смеёшься? — Марта нависала надо мной и рубила словами, но и её закадычные подружки не остались в стороне.

— Это же шутка! — захлопала в ладоши и рассмеялась кудрявая Реджи.

— Очень смешно! Да, девочки? — крикнула Стеф и все, за исключением одной-единственной Дины Шевченко, которая смотрела на меня с неприкрытой жалостью, тут же принялись покатываться со смеху, пока мне в лицо Марта продолжала ядовито цедить слово за словом.

— Что, не смешно, Туша? Но как ты можешь быть одной из нас, в таком случае, м-м? Смейся! Смейся громче, иначе в следующий раз шутки будут ещё веселее!

После этих слов моя и без того шаткая броня, окончательно дала трещину. Я кинулась к своему шкафчику, вырвала оттуда рюкзак и пулей бросилась вон из раздевалки, получая в спину до боли обидные оскорбления:

— Тупая овца просто шуток не понимает.

— Да куда ей, убогой?

— Примитивное создание...

И всё в том же духе, пока их голоса окончательно не стихли, а я всё продолжала с вырывающимися из груди рыданиями бездумно бежать по школьным коридорам, гонимая страхом, обидой и оскорблённым самолюбием.

Пока неожиданно не услышала позади себя ЕГО голос.

— Истома...

О, нет, нет, нет! Пожалуйста!

Только этого парня мне сейчас не хватало для полного счастья...

Вероника

Резкий выброс адреналина в кровь активирует скрытые во мне резервы, и я буквально врубаю пятую космическую, несясь по лабиринтам коридоров, словно ветер. Вот только и на хвосте у меня, не а бы кто, а сам Басов — его ноги длиннее и, кажется, что он плавает быстрее, чем я бегаю. А потому уже за следующим поворотом, я дёргаю на себя дверь какого-то подсобного помещения и влетаю туда.

Суматошно ищу взглядом, чем бы подпереть дверь, и только было уже приставляю к ручке какую-то швабру, как тут же получаю ощутимый тычок в плечо.

Это Ярослав.

Он вламывается в тесное, пропахшее пылью и чистящими средствами, помещение, а затем с победной улыбкой плотно закрывает за собой дверь.

Теперь вокруг нас только стеллажи с какими-то тряпками и вёдрами. Над нами висит тусклая лампочка, которая едва-едва справляется с освещением. А между нами не более двух метров пространства, которое уже трещит от напряжения.

— Ну, привет, Истома, — почти шепчет парень и на его скуластом лице медленно расплывается хищная улыбка.

— Не зови меня так, — судорожно всхлипываю и поспешно вытираю солёную влагу с щёк. Не хочу, чтобы он видел, что мне опять сделали больно.

— А я буду, — шаг вперёд, и я фактически вжимаюсь в металлические полки позади себя, — потому что это про тебя.

— Что тебе надо? — сглатываю и чувствую, что сердце за рёбрами грохочет будто ненормальное. Беснуется.

— Ты плакала.

— Уже нет.

Ещё шаг ближе и носки его начищенных ботинок соприкасаются с моими туфлями. И меня на полном серьёзе коротит от этой ситуации.

— Пожалуйста, — бормочу я и отворачиваюсь, когда Ярослав упирается ладонями в полки по обе стороны от моего лица, заключая меня в своеобразную клетку из собственного тела. И рецепторы тут же обжигает его запахом.

— Что? — наклоняется он к моим волосам и с шумом тянет носом, а затем и вовсе блаженно выдыхает.

— Дай мне уйти, — пищу тихо.

— Капец, Истома, ты пахнешь райским садом.

Боже!

Почему от его слов по моей спине бегут мурашки?

До боли закусываю губу и всё-таки поднимаю ладони, чтобы толкнуть его в грудь.

— Дай мне уйти, Ярослав!

Но парень ни на миллиметр не сдвигается с места. Наоборот, перехватывает одну мою руку, поднимает к своему лицу и нежно целует в запястье, отчего у меня немедленно начинается тахикардия. От страха. От непонимания какого лешего он творит!

Я абсолютно точно в шоке. И, кажется, потеряла дар речи.

А Басов тем временем чуть покачивается в мою сторону и словно удав двигается, пытаясь поймать мой взгляд. А я не могу смотреть на него. Я его боюсь! Он пугает меня до чёртиков!

— Уйди — почти бесшумно шепчу я, чувствуя, как сердце уже остервенело бьётся где-то в горле.

— Не раньше, чем ты объяснишь, почему плакала, — так же тихо отвечает он мне, а затем нежно ведёт костяшками пальцев по моей щеке в том месте, куда Марта Максимовская влепила пощечину.

И это забота так неожиданна для меня. Так непривычна, что я несколько мгновений лишь стою, позволяя себе просто переживать её. Запоминаю каждый оттенок своих эмоций в этот момент. Отпечатываю их себе на подкорке, чтобы уже никогда не потерять.

Зачем? Я потом дам ответ на этот вопрос, а сейчас...

— Ударилась, — сглатывая напряжение, всё-таки решаюсь я выдать ему очередную порцию лжи.

— Врушка, — рука Ярослава соскальзывает со щеки на затылок и неумолимо начинает притягивать ближе к его лицу.

К его губам, которые безотрывно смотрят на место удара.

Бам! Бам! Бам!

Это кровь шарашит по мозгам.

— Что ты... творишь? — только и успеваю выдавить из себя сипло, а в следующее мгновение Басов начинает короткими и нежными поцелуями покрывать мою щеку.

— Кто сделал это?

— Никто, — вытягиваюсь в струнку и пытаюсь увернуться от его губ, но он так крепко держит меня за затылок, что это становится почти нереальным, — перестань!

Голова кружится. Я почти задыхаюсь от его близости!

— Скажи, и я сотру его в порошок.

— Это девчачьи разборки, — уже едва дыша, шепчу я, а сама чувствую, что моё тело начинает нереально потряхивать от нервного перевозбуждения.

Как спастись?

— Имя? — требует он.

— Нет!

— Ладно, тогда с сегодняшнего дня ты моя девушка, — почти рычит Басов, и вторая рука ложится мне на шею, фиксируя за подбородок и напрочь обездвиживая.

Я окончательно теряюсь в пространстве. И вообще, не понимаю уже, что он делает и зачем. И почему по моему телу будто бы бродит ток и каждый волосок встаёт на дыбы. Меня трясёт! И зуб на зуб не попадает!

Это ужас! Какой-то кошмар!

— Что? — в полнейшей прострации переспрашиваю я.

Он же несерьёзно сейчас? Да? Или нет?

— Ты моя... Истома, — и неожиданно его губы становится так близко от моих, что мы начинаем дышать одним воздухом на двоих. Я чувствую его мятное, с привкусом кофе, дыхание.

И с ужасом понимаю, что мои веки наливаются свинцовой тяжестью.

— Никто не посмеет тронуть то, что принадлежит мне.

А дальше я будто бы со стороны слышу свой тихий писк и его глухой стон, когда язык Басова медленно проходится по моей нижней губе.

Молния лупит в позвоночник. Кожа вспыхивает огнём. Колени неожиданно слабеют. А в голове только и крутится мысль, полная ужаса, что у меня сейчас украдут мой первый поцелуй в какой-то пыльной, забитой швабрами коморке. И сделает это парень, язык которого побывал во рту, наверное, у каждой второй девчонки этого города.

«Ну же, Ника, очнись!» — ору я сама себе мысленно.

Укус.

Очередной его гортанный стон и мой судорожный всхлип. Пытаюсь отвернуться, но парень полностью обездвижил меня, надёжно фиксируя за шею. Стискиваю зубы и поджимаю губы. Протестующе мычу.

Но Басов только тихо и хрипловато смеётся, а затем снова легонько кусает меня, но в этот раз за подбородок. А дальше опускает ту руку, что фиксирует меня за затылок и ведёт её вниз, обводя каждый изгиб моего тела с приглушённым шипением, пока не добирается до ягодицы.

Чуть сжимает её.

А затем пальцами начинает задирать подол юбки вверх, пока не обжигает ими обнажённую кожу моего бедра.

— Сейчас я поцелую тебя, Истома. Ты слышишь меня? Понимаешь? — и наши губы снова соприкасаются, обмениваясь микротоками. — Спорим, тебе понравится?

И это наконец-то отрезвляет меня. Я словно бы аккумулирую весь свой ресурс и с силой толкаю Ярослава в грудь. Он, очевидно, не ожидая такой прыти, выпускает меня из рук и делает шаг назад.

Но мне и того достаточно.

Я хмуро и осуждающе смотрю на него, а затем медленно и гадливо вытираю рукавом своей блузки губы, не разрывая между нами зрительного контакта. А дальше рублю ему правду-матку, стараясь изо всех сил, чтобы голос мой не дрожал от едва сдерживаемых слёз.

Потому что перед глазами до сих пор, будто бы прибитая, стояла картинка, где Басов целовал незнакомую мне блондинку ещё сегодня утром, точно так же, как и меня только что, тиская её за задницу.

— Я не хочу быть одной из, Ярослав. И не буду.

Отлепляюсь от стеллажей, протискиваюсь мимо замершего от неожиданности парня, открываю дверь и, прежде чем выйти вон, окончательно припечатываю ему.

— Никогда!

Вероника

Моё сердце обезумело. Ну или подхватило какую-то страшную лихорадку, которой ещё не придумало название человечество. Потому что оно реально было не в себе с того самого момента, как я осталась с Басовым один на один в маленькой, захламлённой кладовке и потом, когда еле-еле унесла оттуда ноги.

Глупая мышца разогналась и больше не хотела тормозить. Бушевала, подскакивала к горлу, билась о рёбра, в отчаянном желании их проломить, а затем и вовсе принималась истошно заходиться в рваном, хаотичном беге.

Это ненормально.

И я это прекрасно понимала.

Но впервые с начала недели мне было плевать, что со мной не разговаривала мать и бабушка. Наоборот! Я сама стремилась как можно быстрее остаться наедине, чтобы ещё раз перекрутить в своей голове, то, что со мной произошло. Как-то переварить это всё. И выплюнуть за ненадобностью.

И даже вечерняя экзекуция коленями на горохе не показалась мне сегодня чем-то чудовищным и несправедливым. Я даже слезы не проронила, хотя и считала всё это безжалостным насилием над моей личностью. Плевать! Сегодня мне было фиолетово на всё.

Я читала святое писание, затем слушала привычный мамин бубнёж о том, какая она прекрасная мать, ибо наставляет меня на путь истинный. А я, неблагодарная дочь, не ценю её заботы, её усилий и её жизненного ресурса, потраченного на меня.

Можно подумать, я просила её рожать меня.

Можно подумать, у меня был выбор, чьей дочерью стать.

Можно подумать, я знаю, как сделать так, чтобы она взяла и по-настоящему полюбила меня. Без экивоков и излишних сносок. И хотя бы разок просто обняла меня, чтобы я почувствовала себя нужной.

Родной.

Бесценной для своего родителя.

— Каждый грех должен быть искуплен кровопролитием, Вера, — она повторяет это изо дня в день, видя, как я болезненно морщусь, поднимаясь с гороха на ноги, — если ты вынесешь неделю наказаний, то, значит, ты перед Богом исповедала свой грех, а ежели нет, то...

И я вся сжимаюсь в комок, в ожидании того, что же последует после этого многозначительного «то». Что ещё она придумает для меня? Каким пыткам подвергнет?

— Но я горжусь тобой, что больше нет слёз в твоих глазах. Видимо, наконец-то ты постигла самую суть — что страдаешь сейчас за божье имя.

— Да, мама, — киваю я, хотя думаю совсем иное. Но мысли мои всегда останутся при мне, а иначе стоять мне на горохе до конца дней своих.

— Всё, ложись спать. Завтра служение. У тебя хор.

— Да, мама, помню, — словно зомби отвечаю ей, а сама только и жду, когда же за её спиной закроется дверь.

— И не забывай — Бог всё видит!

Бог...

Я верю в него, но думаю, что для того, чтобы быть с ним, никакие проводники не нужны. Ни церковь, ни священники, ни библия. Бог — он внутри нас.

Бог — это наша совесть.

— Спокойной ночи, — мать кладёт свою ладонь мне на голову. Я тут же и, наверное, уже рефлекторно прикрываю глаза, в ожидании того, что она ласково погладит меня, хотя и знаю, что этого не случится.

Она просто держит свою руку так секунды три или пять, а потом разворачивается и уходит. А я остаюсь сидеть и медленно вожу подушечками пальцев по коленям, которые были все испещрены кратерами от гороха. Кожа здесь покрылась сплошным уродливым синяком, а в некоторых местах даже с кровоподтёками.

И именно сейчас я впервые порадовалась, что меня заставили отпустить юбку на школьной форме. По крайней мере, никто не увидит этого убожества и не догадается, какие методы дрессировки популярны в нашей, на первый взгляд, образцовой семье.

Наконец-то я выключаю свет и ложусь в постель, а затем зажмуриваюсь, что есть мочи, и позволяю себе рухнуть в воспоминания. В первую же секунду ловлю дрожь в своём животе, а затем вся покрываюсь мурашками с ног до головы и, словно Алиса, падаю в глубокую кроличью нору.

Облизываю губы, будто бы пытаюсь уловить вкус языка Басова, а в следующее мгновение, понимая, что именно я делаю, фыркаю и вытираю ладонями губы.

— О-о, — утыкаюсь головой в подушку и ругаю себя всеми известными нелицеприятными эпитетами. И всё только потому, что в голове моей непутёвой вдруг, откуда не возьмись, забродили самые ужасные мысли.

А что бы я почувствовала, если бы Ярослав всё-таки засунул свой язык мне в рот?

А что бы было дальше, если бы я не остановила его, когда он полез под мою юбку?

И словно наяву громом гремят его последние слова:

— Спорим, тебе понравится?

Ох, да не в жизнь!

Но Басов ведь не только это мне предлагал, а ещё стать его девушкой. М-да... неприятности с Мартой Максимовской и компанией в таком случае показались бы мне детским лепетом по сравнению с тем апокалипсисом, что мне могла учинить мать, когда эта расчудесная новость дошла бы до её ушей.

Так что, поцелуи и прикосновения — это, конечно, всё очень волнительно, но я как-то ещё жить хочу. А потому, мне просто критически необходимо забыть о том, что произошло между мной и Ярославом. Ну или почти произошло...

Так что, наверное, надо бы ещё раз, но теперь уж очень жёстко поговорить с парнем на предмет того, что не нужно бегать за мной по школьным коридорам, лезть целоваться и пытаться задрать юбку.

Ибо мне это всё архинеприятно. И вообще, что ему девчонок мало? Мне и так проблем хватает, а тут он со своими руками загребущими и языком наперевес бегает, словно шальной.

Пора это всё прекращать.

Вот только на следующий день Басов в гимназию так и не явился, хотя я исправно выглядывала его высокий, поджарый силуэт на каждой перемене. И Рафаэля тоже не было видно. А на последнем уроке Дина Шевченко и вовсе огорошила меня новостью, что оба парня загремели в полицию из-за драки.

Кто кого избил, зачем, почему и как сильно, так и осталось для меня загадкой.

Да и о чужих проблемах мне скоро пришлось позабыть, потому как на кривом небосклоне моей жизни неожиданно нарисовался ещё один ахтунг.

Вечер. Очередное богослужение. Я рву связки в церковном хоре, стараясь не подвести мать, которая смотрит на меня с улыбкой, но предупреждающе. И я не имею право на ошибку.

Когда же всё заканчивается, родительница остаётся о чём-то болтать с особо благочестивыми прихожанами, а мне от копоти сотен свечей становится душно, и я даю понять, что хочу покинуть храм. Мать согласно мне кивает, и я тут же рвусь к выходу.

Да так и примерзаю ногами к граниту бесконечных церковных ступеней, потому что всего в нескольких метрах от меня, за высокой кованной оградой стоят Марта, Стефания и Регина.

И они смотрят прямо на меня. На мой платок. На библию в руках.

Смотрят. Снимают на камеру.

И ржут.