Срамота. Кот в деле

Никогда не заговаривайте с незнакомцами в лифтах

– Люмус максима, – выразительно прошептала я во мраке и притопнула. Эхо понесло волшебные слова и звук притопа по коридору, в котором опять лампочки не горели. 

Рядом воссияло. Две парные призрачно зеленые гляделки.

– Издрасти, – сказала я глазам после мысленного тьфу-тьфу и чур меня.

Тьма тут же загрохотала, скрежетнула, распахнула зияющую пасть наконец пришедшего с самого верха лифта и окатила меня и хозяина глаз потоком света.

Приблудившийся с месяц назад упитанный серый мужчина благородно-уличных кровей спал на батарее в подъезде, подношения принимал с видом “ну так и быть снизойду”, смотрел укоризненно, подкрадывался бесшумно, а подкравшись и будучи обнаруженным, молчал многозначительно. И принюхивался.

Калибр у приблуды был такой, что даже принюхивание выглядело угрожающе, про ленивое зевание вообще молчу. 

Инстинктивно чуя альфу, к серому уважительно обращались на вы. Даже склочная бабка с первого этажа.

– Изволите ехать, барин? – спросила я у кота.

Меня облили презрением.

Я обтекала. На улице осень и дождь. Непромокаемый плащ промок, зонтик потерялся, в правом ботинке отсырело. Кот сидел, лифт стоял.

Перехватила поудобнее оттягивающую руку посылку, по старинке перевязанную куском шпагата, и дернулась войти. Серый тут же оторвал от пола зад, совершенно сухой между прочим, брезгливо подергал лапами, вступив в натекшую с меня лужу, и вальяжно прошествовал в кабину. 

Обернулся, дал глазами зеленый.

Вошла.

– Мне на седьмой, – сообщила я коту, будто намекала на гости, – а вам?

Кот вздохнул, совершил лапой и мордой умывательное движение, напоминающее всемирно известный жест “рукалицо”, и отвернулся. 

Угол лифта куда интереснее меня? Нахал.

Нажала седьмой, двери сомкнулись, кабина вздрогнула и устремилась ввысь. Я уже предвкушала ужин, чай, диван, как лифт судорожно дернулся и встал. И свет погасил. Затем подумал и включил красноватую тусклую лампочку аварийного освещения.

– Замуровали, демоны, – привычно вздохнула я, прижала кнопку вызова и воззвала в специальные отверстия: – О владыка подземелья, яви силу свою великую и снизойди ко мне, ничтожной, дабы я могла воспарить.

– Снова ты? – плюнул динамик раздраженным женским голосом. – Опять набралась?

Я покосилась на посылку с новыми книгами, за которыми ходила, потеряв во время рейда в почтовое отделение не только зонт, но и честь и совесть. Это было частное мнение стоявшей за мной в очереди почти бабушки, которую я отказалась пропустить вперед, потому что ей надо быстрее.

– Набралась, – призналась я лифтерше, чье ворчливое дыхание доносилось из динамика. 

– Перегруз, – сообщила она, позволив себе лирическое отступление обо мне в частности и пользователях лифта вообще.

Я удивилась. Не так уж и много веса было во мне с посылкой, тем более без чести и совести, чтобы перегрузить лифт на шесть персон средней весовой категории.

С подозрением покосилась на кота.

Про пушистую кость недвусмысленно читалось во взгляде, поэтому я не стала уточнять количество килограммов. Неприлично и вообще ну его. В свете аварийной лампочки серый выглядел, как подручный Гарона, перевозящего души умерших через реку Стикс. 

Зачем он вообще в лифт пошел? Не ходил же никогда…

– Ехай, убогая, – снисходительно ругнулся динамик.

– Ничтожная, – поправила я.

Лифт дернулся, аварийное освещение погасло, последние блики мелькнули в зеленых кошачьих глазах. В кромешной мгле кабина снова пошла вверх, и снова встала. 

В темноте дышали.

Я сглотнула, вслепую зашарила по кнопкам, затем, бросив посылку на пол, потянулась к створкам. Кот сказал “Мяу”, створки поддались. Не в стороны, вперед.

В глаза ударил свет, я потеряла равновесие и упала в крепкие мужские объятия.

– Срамота! – вопила взявшаяся непонятно откуда пожилая дама в очках.

Уши сворачивались от децибел, дышать было нечем, а в груди спирало, потому что некто в литом нагруднике и щетине страстно меня целовал, до хруста сжимая ребра.

Я рыбкой таращила глаза в полнейшем шоке, пытаясь увернуться от поцелуев и хоть какой-то голос подать, но не тут то было. Рот у меня был занят, а даму – не переорать.

Волосатая же серая сКотья морда ужом просочилась в ногах, уселась в сторонке и с удовлетворением наблюдала за творящимся беспределом.

До меня задним умом начало доходить, что попала я совсем не на седьмой этаж, что дверь, которую я открыла, вовсе не дверь лифта, а значит позади меня совсем не лифт. Но я все равно ответственно попыталась сдать назад, упершись конечностями в проем… шкафа.

После чего что-то, по ощущениям – потолок, обрушилось сверху, в голове дзынькнуло и задребезжало, как в лифте в момент прибытия, и снова стало темно.

Приехали.

У хозяйки боли́, у соседа боли́, у котика не боли́.

1.1.

У почтенной вдовы приятного возраста, дуньи Мажины Колль болела спина и сердце.

Спина от того, что фамильный шкаф, единственное весомое приданое беспутной и ветреной воспитанницы, был слишком велик и прекрасен. Настолько, что плечистый парень, сдававшийся внаем вместе с телегой и лошадью, никак не мог справиться с мебелью в одиночку. Пришлось помогать. Не только советом и добрым словом, но и за зад придержать, когда парень шкаф в дом вносил.

А сердце болело за горемычную сиротинушку Нею, которая приходилась дунье Колль внучатой племянницей. Кроме дуньи Колль на всем белом свете некому было за несчастной деткой двадцати лет присмотреть и ее же на ум наставить.

Племянницу природа одарила богаче, чем покойные родители имуществом и денежным довольствием, посему довольствоваться приходилось чем Вышние пошлют, а также умом и сообразительностью.

Соображали при помощи шкафа. Вещь была волшебная, заколдованная так, чтобы из отреза ткани делать одежду. В один ящик схемку-выкройку, в другой нужную ткань, а спустя время – готовое платье или плащ, или что душа пожелает, главное правильно составленная схема и верные размеры.

Однако со временем волшебство истощилось. Пользоваться шкафом можно было не больше двух раз за неделю. И то он выдавал через раз либо приличное и подходящее почтенным дуньям и доничи нижнее и верхнее платье, либо кружавчатую похабень, которую только блудницам надевать.

Потешная карусель вместо порядочного чародейства.

Положишь схемку-выкройку скромной ночной сорочки, бязь или сатин, а шкаф выдает газовое или шелковое и с кружевом в таких местах, которые прикрывать требуется, а не на показ выставлять. Срамота да и только. 

Так и маялись. Приличное в зале лавки напоказ, остальное за ширмочкой.

К слову, про то, что шкаф волшебный, держалось в секрете. Такие вещи позволялось иметь при себе только настоящим колдунам с грамотой Академии. Приходилось делать вид, что это они с племянницей шьют.

Специальных заказов не брали. Если с размерами шкаф не путался, то с фасоном угадать никак нельзя было.

Как всякая уважающая себя женщина интересного возраста, дунья была немножко ведьмой. Не просто по настроению и мнению менее удачливых или быстрее стареющих соседок, но и по способностям. Волшебный шкаф, даже неисправный, благоволил ей больше, чем собственной законной владелице. 

Замечено и проверено, что если Нея ткань положит – получается одна срамота, а если, она, дунья Колль – только со второго на третий. Поэтому дунья Колль всегда сама занималась шкафом, а Нея сидела в лавке и приваживала клиентов. Улыбалась, показывала… И доулыбалась, что один из них ее за ширмой прижал, и о том, что прижал, по всему городку разнес.

Кто именно прижал и что там доподлинно случилось, девчонка так и не сказала. А едва дунья Колль спросила построже – разрыдалась, и все равно ни слова. 

А слухи пошли такие, что пришлось быстренько лавку втридешево продать и одной телегой со шкафом, котом и безголовой племяшкой бежать из родного Нативо в этот срамной Белло-Пудоре к диаволам на рога. Только и хорошо, что море, и что в межсезонье тут жилье снять – три илира.

У прекрасного телом (с душой и помыслами случались накладки) ньора Бейлиса Эреди болела голова, сердце и так по мелочи.

Голова очень сильно болела. Начала болеть еще вчера от коварного удара шляпной коробкой, в которой вместо шляп хранили, видимо, семейные тайны, такой сильный получился удар.

Чтобы унять боль, Бейлис прямо с места ранения направился наискосок и через улицу в погребок ньора Осте. Вывеска над входом сообщала, что у ньора Осте волшебные наливки, которые излечивают любую хворь. Сердечную в том числе.

Врал, нечестный человек. Ввел в заблуждение.

Теперь голова болела вдвое сильнее, а сердце и не переставало.

С памятью вообще творилось неладное. Тут помню, тут не помню. Последнее самое четкое воспоминание, как он вскочил на лавку и угрожая хихикающим служанкам показать принца сначала рубашку из-за пояса вытащил, потом взялся за ремень… Затем пустота. Не в смысле, что под ремнем пустота, а в смысле, что ничего не вспоминалось.

Возможно, не стоило дегустировать ежевичную после грушевой, грушевую после анисовой и ограничиться гранатовой, красной, как истекающее кровью сердце, смертельно раненое кокеткой и коварной обманщицей Неей. Неразборчивость никогда до добра не доводит.

Но ведь Нею он долго выбирал, были причины, хотя наливок... Тьфу… Прекрасных доничи у Бейлиса среди знакомых водилось порядочно, а вышло, что порядочная – одна. И то Бейлис теперь засомневался. 

Ведь уже почти совсем-совсем на все согласилась: и на колечко, и на побег, и даже на доказательство любви до венчания, а сама взяла и уехала из Нативо непонятно куда вместе с нянькой, котом и шкафом, стоило на пару дней отлучиться.

И вот когда он, Бейлис нагнал наконец жестокую красотку, и как был, только из седла, прямо в латах, плаще, пыли и щетине, радостно вбежал в дом, Нея принялась играть в прятки по шкафам. Больше в домике и спрятаться толком негде было.

Доничи на то и доничи, пищат “нет” и “подите прочь, негодник”, убегают, а потом, изловленные, и раскрасневшиеся от бега, отвечают на поцелуи еще жарче, чем прежде. Потому Бейлис, недолго думая, решительно распахнул шкаф, и кокетка Нея спелым наливным яблочком вывалилась наружу, наверное за створки с той стороны держалась.

Бейлис мгновенно прильнул к сладким устам, теряя голову от восторга. Совсем уж было потерял, но тут в комнату ворвалась суровая дунья Колль с гневными воплями, Нея испугалась, коробка, стоявшая на краю шкафа упала, а голова – заболела. 

И спина немного. Немного пониже спины.

Это дунья Колль наподдала клюкой, которую носила исключительно для пинков, по отбитому долгой дорогой седалищу, лопаткам и вообще куда попала. А ведь Бейлис ничего такого, о чем кричала разгневанная дунья, и в мыслях не имел, просто пытался помочь Нее, которую тоже ушибло коробкой, прийти в себя, чуточку запнулся о ковер и немножко неудачно упал.

Выглядело со стороны, наверное, так себе.

Еще правая нога болела. Мизинчик. Бейлис очень обидно ударил его о порожек, после того как побитый коробкой и клюкой, оскорбленный в самых лучших чувствах и побуждениях, покидал негостеприимный дом.

А ведь так радовался, что нашел! Летел на крыльях любви и еще по одной чрезвычайно важной надобности, но это секрет.

У Кота Шрета Дингера ничего не болело, потому что болело у других.

У него же горели годовые планы поставки оттуда сюда, потому пришлось связаться с девицей по имени Ника Фонтанова, которую Шрет Дингер Кот старательно обходил десятой дорогой, но! Когда шел одиннадцатой, неизменно оказывалось, что девица с книжками, полными вранья про другие миры, поблизости. 

Шрет Дингер Кот не спорил с судьбой, он ее, на минуточку, исполнял. И исполнял ответственно. Ника Фонтанова была последней, к кому бы Кот в качестве проводника судьбы подошел, но все прочие претендентки были еще менее подходящими, а сроки поджимали. 

Казалось бы, что может пойти не так, когда всего делов-то войти и выйти? Годилось любое небольшое помещение с дверью, желательно распашной: кладовка, гардероб, шкаф, лифт. Но и тут у Фонтановой все боком получилось, хотя место перехода было идеальным. Совпало все, даже температурный и световой режим.

Ника сама, по всем правилам и с уважением его пригласила, пропустила вперед и если бы не глупые неумелые попытки колдовать, осталась бы не только при своих воспоминаниях, но и воспоминания той, с кем поменялась, никуда не пропали бы.

В таком сложном деле, как поставки оттуда сюда, иногда случаются накладки: недолет, перелет, пропажа одежды, памяти, совести, нечаянное обретение магического дара или наследства и прочая ерунда. 

Не то чтобы Кот, почуяв неладное всеми усами, не постарался исправить ситуацию. Он постарался. Устойчиво стоящие на шкафах коробки с ножницами, линейками, булавками и прочими швейными принадлежностями сами собой на головы не падают. Но тут вмешался совершенно неучтенный индивид, и часть спасительного удара пришлась не на ту голову. 

И теперь Коту Шрету Дингеру из сюда в оттуда в ближайшие несколько месяцев никак не попасть. Придется сидеть безвылазно и присматривать за неумехой, направлять, помогать, терпеть дурацкое прозвище, совсем не годное для такого заслуженного проводящего, а что самое гадкое – на него отзываться.

Гатико… Тьфу… Мышам на смех.

Против всего остального, как то почесывания за ухом, чесания пуза, регулярного кормления по требованию и обожествления, Кот Шрет Дингер ничего не имел.

* * *

У Неи Фонтен, внучатой племянницы дуньи Колль, может что и болело, голова, например, поочередно ушибленная сначала коробкой, а потом и об пол, но она этого просто напросто не чувствовала, поскольку пребывала не только в глубочайшем обмороке, но и не в этом мире, а ее место заняла другая.

* * *

Откуда взялась в доме странная длинноухая белочка, никто вообще ни сном, ни духом. И собственно, неясно, болело ли у нее что-нибудь или она пришла за других поболеть. Но орехи у белки, как у подготовленного болельщика, были с собой.

_______________________________________________________
От автора.
Сердечно приветсвую всех в моей новой истории. Буду рада поддержке.
Разберемся вместе, что здесь происходит?

2.1

– Цы-ы-цык-цык-цыц, – вместе с ласковым ветерком неслось с улицы в распахнутое окошко. Легкая занавеска уютно шуршала по подушке. Пахло летом, морем, отпуском, глаза было открывать лениво и сон хороший, вот бы еще голова так не болела.

– Цык-цыц-ки. Си-и-ись-ки! – орнула пичуга.

Обалдеть, концерт. Я прижала дорогое руками. Мало ли что, раз так убиваются. И открыла глаза.

На высоком резном комодике, на стопочке книжек рядом с канделяброй (именно канделяброй, уж очень хитро вывернутая штука) сидела длинноухая, местами плешеватая белка и сосредоточенно жрала. Усатые щеки двигались, усы подергивались, глазки бусинки смотрели прямо на меня. Над странными, будто бы белка была внебрачно-усыновленной дочерью кроликов, ушами нависал расфуфыренный хвост.

– Дождалась, – сама себе посочувствовала я.

Размах и детализация бреда поражали воображение, но в целом приходились по душе. Тело же лежало на перинах, чувствовалось своим… Особенно голова.

Если бред от больной головы, почему я чувствую как она болит?

Так. Стойте. Какие белки? Вроде кот был. Здоровый, серый, морда наглая, пролез впереди меня в лифт и все там сломал своими лапкищами

– Цыц-цык-пи, – продолжала разоряться птица. – Цык-цыц-пи. Пи-и-и… – 

Я затаила дыхание. 

– Цык, – кратко подытожила пичуга и заткнулась.

Ладно. Цензура есть цензура.

Приступим к осмотру. 

Небольшая спальня, кровать, комодик с белкой, креслице. Шкаф в углу. Другой, а не тот в который я вышла. 

Руки вроде мои. Но не поручусь, может просто похожие. А все остальное… Я приподняла одеяло, тонкое и почти невесомое, и скривилась. Не знаю, как выглядят ночнушки у монашек, но кажется вот так.

Ощупала голову. Нашла две шишки и вялую фиалку. То ли меня так неуверенно к погребению готовили и передумали, то ли порадовать хотели, но давно. А как весело все начиналось! Жаль, что закончилось без меня на самом интересном месте. 

Рядом с кроватью на табуретке стоял медный таз с водой, кувшин и лежала стопочка полотенец. Одно полотенце рядом с подушкой валяется. Наверное у меня на лбу лежало.

Смысл, если шишки на макушке и затылке?

А тому горячему парню так же досталось или я за себя и за него огребла, шишки-то две?

Ой, фу-у-у…

Зря я попыталась встать. В глазах потемнело, навалилась душная тошнота, я мгновенно взмокла. Слабость накатила такая, что даже моргать было тяжело, не то что пальцем шевельнуть.

Лежала слушала, как белка скорлупой на пол сорит, а на улице кто-то разговаривает. Что говорят – непонятно, потому что все друг другу мешают. Будто сразу слышишь диалог на иностранном языке, а поверх теми же голосами его перевод на понятном.

Голосов стало меньше, болтовня превратилась в ворчание и переместилась в дом. Добавились звуки шагов. Затем дверь открылась. Шаги приблизились. Глаза открылись.

– А где? – спросила я склонившуюся надо мной женщину, ту самую, которая вчера про срамоту и разложение моральных устоев орала, когда меня темнокудрый прелестник страстно лобзал и так крепко обнимал, что ребра хрустели. 

– Кто где? – глубоким приятным голосом обеспокоенно уточнила женщина и забегала глазами по сторонам, выискивая подозрительных “кто”. Белку пропустила….

– Всемогущество, несметные богатства, дождь из мужиков, – пояснила я. Еще вчера, падая в обморок я все про себя поняла, так что решила на всякий случай уточнить, к чему готовиться: к спасению мира, коронации или внезапному замужу с тройней. 

– Что? – У поборницы морали даже очки удивились.

– Ну... Принцы, лорды, драконы? 

Кажется я зря надеялась на устойчивость собственной психики, потому что происходящее словоизвержение было слишком похоже на припозднившуюся истерику, а истерику не остановить, поэтому:

– Эльфы, некроманты? Лопата? Рояль в кустах?

Тётушка выглянула в окошко и с подозрением уставилась на пышно цветущие кусты, которые я заметила мельком во время попытки встать. 

Пичуга опять пропела о святом и пошёл дождь. Обычный. Без мужиков. А женщина шлепнула себя по щекам, мне на лоб мокрое полотенце и убежала.

Я только-только успела от полотенца избавиться, как она вернулась. С мужиком.

Я уж было обрадовалась, что для меня. А потом пригорюнилась. Действительно, для меня.

– Бредит, как есть бредит, уважаемый ньор Лакх, – жаловалась тетушка, и в ее голосе явственно пробивались кокетливые нотки. 

Понимаю, мужчина приятный, в возрасте, с лучиками в уголках глаз. В рубашке, цветастом жилете и сюртуке, или как оно правильно называется? На плечах еще блестели бисеринки от дождя, хотя сам дождь прошел так же внезапно, как и начался. Шляпа еще была, которую мужчина снял, когда в дом вошел и держал теперь в руках вместе с саквояжем. Пахло аптекой.

– А где белочка? – удивилась я, обнаружив, что с появлением мужчины белка не просто пропала, но и мусор за собой убрала.

– Вот! – воскликнула тетушка и издала рыдательный звук. – Бедная девочка-а-а-а…

– Тихо, – прервал нарастающую сирену доктор, пошевелил на меня бровями, пристроил саквояж рядом с тазиком, и принялся щупать за больное.

– Говорите, шляпная коробка упала, дунья Колль? С камнями, наверное?

– Почему с камнями? С ножницами и булавками.

– Два раза?

– Второй раз на пол.

– Коробка? – уточнил дотошный ньор.

– Моя Наиси. Сначала коробка упала, а потом она на пол, – запричитала сердобольная и зычным шепотом, будто бы меня вдруг тугоухость одолела и я не расслышу, продолжила: – Няньку родную не узнает, ночью диаволов всуе по именам поминала, вся белая была и горячая, а как глаза открыла, бредить стала роялями и муж…

– Что?

– Мучается страшно! – быстро поправилась тетушка, тут же скуксилась и завелась: – Бедная де-е-е…

– Тихо. И что, прямо по именам и поминала?

– Как пить дать, ньор Лакх. Майфона требовала вернуть, простите Вышние,  и вызвать Илицио. Может я за подобным Дио в молельню сбегаю, заодно и лампадку?..

– Не торопитесь, дунья Колль, с лампадками и подобный Дио все равно на виноградник уехал еще по утру. Сами как-нибудь. Своими силами.

– Спасайте, ньор Лакх, на вас одна надежда и на ваше исцелительское умение. Уж как у меня за Нею сердце болит…

– Сильно болит? – спросил доктор, испытующе глядя мне в глаза.

От его пальцев, так и сидящих у меня в волосах и касающихся шишек, шел холодок, как от пакета с пельменями. Боль успокаивалась, а аппетит просыпался.

– Сильно, ньор Лакх, и поясницу тоже чуточку прихватило опять, как вчера, – отвечала за меня тетушка, для наглядности возложив одну руку на пышную грудь, а вторую куда-то на копчик, отставив локоток и слегка прогнувшись.

Эк ее бедолагу перекособочило. Вот как голова совсем болеть перестанет, надо этого прекрасного мужчину с волшебными руками попросить удивительной женщине помочь. Раз у нее все так сильно.

А я ничего, уже терпимо. 

Так и ответила. Добавила только про тошноту и затемнение, когда встать пыталась.

Доктор покосился на дунью, в область сердца, хмыкнул, убрал руку с моих шишек, открыл саквояж. Запах аптеки усилился, есть захотелось еще сильнее. Я подобрала слюни. Откуда тут в иных мирах пельменям взяться? Но это дело поправимое. Вот поправлюсь…

Ой, фу-у-у…

Но протянутое ньором Лакхом пришлось проглотить. Очень уж настойчиво мне пузырек предлагали. В качестве компенсации попросила еще раз меня погладить, где шишки, и сделала глаза, как у кота.

Сработало. Хороший мужчина, надо брать. Неженатый наверное… Иначе с чего дунья так на сердце жалуется? Она бы не стала женатому глазки строить, раз так складно и искренне про мораль у шкафа ругалась, верно? 

– Так что там с диаволами, доничи Фонтен? – спросил доктор, хитро щуря глаза.

– Сон дурной, уважаемый, – ответила я, догадавшись, что Фонтен – это тоже я, вместе с Наиси и Неей, а диаволы явление порицаемое и некультурное. – Мне уже можно встать?

– Попозже. Пусть снадобье усвоится. Я завтра еще зайду. Или вы сами зайдите. Знаете, куда?

– Нянюшка знает, – сообразила я.

После питья и холодка с пальцев доктора соображать стало куда проще. Вот она магия! Белку вообще одним своим появлением прогнал.

– Что? – спохватилась дунья, глядя как ньор закрывает саквояж, берет шляпу. – Уже уходите? И даже чаю не попьете?

– Я бы с удовольствием, дунья Колль, но в другой раз.

Доктор пошел к двери, тетушка тараном бросилась провожать… А что это там такое серенькое от двери вдоль стены шлангом стелется с синеньким цветочком в зубах? Не этот ли криволапый починятель лифтов? 

– Гатико, – загулила тетушка, отвлекаясь от доктора.

Кота передернуло, он уронил цветок и замаскировал его. Упал поверх пузом и расплющился черепахой. Дунья Колль нагнулась было, вспомнила, что заливала ньору про спину, охнула, выпрямилась. 

– Гатико, пришел с Наиси посидеть, – как над младенцем засюсюкала тетушка, не забывая показывать, где именно у нее сильнее всего сердце болит и спину прихватывает.

– Вот и пусть посидит, – согласился доктор.

Профессионал! Одну излечил почти, вторую уже осматривает. 

– Жарковато к полудню… – Доктор обмахнулся шляпой. – И пить хочется. Что вы там про чай говорили? И доничи не мешало бы чаю с ромашкой.

– Конечно, конечно, – обрадовалась дунья, увлекая жерт… гостя за собой в коридор. – А вот знаете, у меня еще в правом боку колет и посвистывает, будто бы там дыра…

– Какой интересный случай, – отвечал доктор.

Их голоса удалялись. А мы с котом встретились взглядами…

– Кысь-кысь-кысь, – зловеще зашептала я, приподнимаясь и прикипев глазами к комку шерсти.

Кот восстановил себя из плоского в округлое, отряхнул с пуза цветочки, подозрительно напоминающие те, что я у себя в голове нашла помимо шишек и удивления от происходящего и попытался надавить авторитетом.

Но в комнате было не темно, а я ушибленная, так что не вышло.

– Ты! – предъявила я, эмоционально выразив в двух звуках буквально все.

Кот сделал мордой “и что?”

У меня все слова застряли, а этот нахал, подергивая хвостом, лапа за лапу приплелся поближе. Вскочил на постель, посмотрел своими наглыми серыми зенками в мои пока еще неизвестного цвета, приоткрыл пасть и…

– Кхи-и… Кхе-е…

Шея вытянулась, шкура на загривке задергалась, кошачьи глаза сделались круглые и немножко бессмысленные… Я поймала дзен. Момент, когда время замирает. Ну, знаете, мгновение за секунду до комков шерсти изнутри кота у вас на ковре в 4 утра.

Я дернула ногой, кот ударил костями об пол и оттуда, с пола:

– Гхы-ы…

Я села, чтобы оценить масштабы трагедии, но пол был чист, а кот удивлен и вид имел озадаченный. 

– Что, не выходит?

Кошак задумчиво перебрал когтями, затем сверкнул глазами, будто его озарило, подскочил, как в зад укушенный, метнулся в сторону и полез на комод. Замер на краю с собранными пучком лапами, балансируя оттопыренным хвостом, подозрительно принюхался к стопке книг, на которых сидела фантомная белка. Устроился поудобнее и со сноровкой матерого домушника подковырнул верхний ящик. Упал на пузо, сунул лапу в щель и зашурудил внутри, выцарапывая что-то…

Из ящика на пол, вместе с ореховой скорлупкой, выпала стопка перевязанных лентой бумаг.

Кот возлежал на комоде будто бы не при делах, задняя лапа касалась основания застывшей в миллиметре от края канделябры.

Не похож был акт вандализма на бессмысленный, что-то шерстяной мне этими бумагами хотел донести. Пришлось вставать и идти самой, в надежде, что выпитое лекарство уже достаточно усвоилось.

Выходит белка была настоящая?

Я повертела в руках скорлупку, которую подняла вместе с бумагами. Тогда куда делась? В окошко? 

Я вернулась в постель. От передвижений снова стало как-то не очень. 

Интересно, мне чаю принесут или забудут, увлекшись обсуждением симптомов интересного случая? Подожду пока, почитаю.

Сначала закорючки казались полнейшей абракадаброй. Я вгляделась пристальнее, в глазах защипало и мешанина из кружков с завитками и титлами обрела смысл.

Из фиолетового по бежевому было писано: “Наиси Есерта Ясмина Фонтен, урожденная маркиза ван Дефулле, сирота, отдается в воспитание родственнице и кормилице Мажине Колль до достижения возраста ответственности или до замужества”

– И что, совсем сирота? – спросила я котью морду, изображающую беспробудный сон.

Кот приоткрыл глаз и махнул хвостом, очертив в воздухе окружность.

Из следующей бумаги я узнала, что мне не принадлежит ничего недвижимого, а из движимого – целый список скрупулезно перечисленной и подробно описанной дребедени, среди которой имелся шкаф.

Была еще бумага свидетельствующая о рождении меня, то есть Н. Е. Я. Фонтен 29 лютеня 979 года правления династии Ре, а также бумага о смерти дуньи и ньора Фонтен, бумага о наследовании титула, бумага об отчуждении поместья Дефулле в пользу королевства Атс, потому что, как я поняла из канцеляризмов, у дуньи и ньора Фонтен не случилось сына и не имелось иных родственников мужского пола, чтобы унаследовать владение.

Познавательно. Но все равно непонятно, почему кошак устроил подставу именно мне.

Спросила.

Кот опять кхекнул, выпучил глаза и показал когтем по горлу.

Это в равной степени могло означать как невозможность говорить словами через рот, так и угрозу скорейшей смерти при попытке заговорить. 

В глубине дома раздались звуки шагов, забрякали чашки.

Я прислушивалась, сглатывая голодную слюну.

Под окном хрупнуло. Я привстала, выглядывая в палисадник, а цветущие кусты заволновались, рассыпая мелкие бледно-сиреневые лепестки. Оттуда, из кустов, показалась смутно-знакомая темноволосая усаженная лепестками макушка, затем плечи, уже без доспехов. Серо-голубые, в цвет кота, глаза озарились обожанием, руки уверенно легли на подоконник. Подскок – и там же оказался зад, туго обтянутый замшевыми штанами. 

– Нея, – с придыханием произнес тайный гость, протягивая руки навстречу

А тут и чай подоспел. Вместе с подносом.

Начищенный и сияющий как солнышко медный поднос со свистом унесся в кусты. Сливки, ваниль, карамель, шоколад, лента жидкости цвета виски, чашки, блюдца взмыли вверх праздничным салютом и опали, равномерно распределившись по подоконнику, изголовью кровати и подушкам. А проворный, несмотря на внушительный рост, брюнет – по мне. Не щадя спины своей, укрыл долговязым телом, придавив к покрывальцу, даже пискнуть не успела.

Ощущения были не то чтобы неприятные, но слишком недолгие, чтобы я смогла определиться, как реагировать. Зато тетушка просто поражала реакцией. 

Ей мало оказалось кубка победителя по метанию завтрака в гостей. Она решила отхватить чемпионский пояс по контактному бою на мокрых полотенцах и бесстрашно набросилась на противника. Как раз тогда, когда совсем не противный, а очень даже милый и симпатичный, только тяжелый, голубоглазка собирался перейти от просто лежания к каким-то действиям.

Эти глаза напротив загадочно потемнели, у меня екнуло…

– Ах ты паскудник блудливый, – воскликнула моя верная нянька и со свистом вломила красавцу поперек спины и по шее. 

Парень прижал голову в плечи, заелозил конечностями, пытаясь побыстрее покинуть театр военных действий, но запутался длинными ногами в подушках и, вместо красиво уйти, эпично растянулся на полу поперек комнаты головой к комодику.

На комодике лежал кот. Хорошо лежал. Созерцательно и медитативно. Но по закону жанра и кошачьей природе все стоящее на краю должно быть сброшено в самый нужный момент. Потому лапонька сделала легонький тыц и канделябра, взмахнув недожженными свечками поставила точку в битве.

Гость дрыгнул ногой и обмяк.

– Контрольный, – очумело проговорила я.

Парня было откровенно жаль. Молодой, красивый, ноги длинные, целуется хорошо… Костюмчик зелененький вон как ладно на нем, лежащем, сидит.

– А нечего, – добавила дунья, явно не ожидавшая такого вот конца, – по чужим спальням в окошко прыгать сапогами на постель.

Выронила полотенце и с точностью голкипера отправила орудие нападения под кровать. Это не нянька, а чемпион по бытовому многоборью. Она уже нацелилась на канделябру! Глядя на ее решительное лицо и не менее решительно поблескивающие очки, съехавшие в пылу битвы за честь на кончик носа, я вполне была готова услышать предложение по быстрому прикопать павшего в палисаднике под кустами.

– Цык-цыц-пи. Пи-и-и… – прощебетало со стороны потенциально погребальных кустов.

На шкафу зашуршало. Оттуда свалилось и поскакало по полу что-то мелкое, ткнулось в подошву жертвы. Орешек.

В одной книжке я как-то читала, что если сильно зажмуриться, а потом резко открыть глаза, можно узреть незримое... Фантомная белка так и не проявилась, зато в проеме бесшумно открывшейся двери возник доктор.

– Ньор Лакх! – очень правдоподобно обрадовалась дунья, растопыриваясь перед лежащим на полу телом всем своим телом и юбкой. – Вы же ушли!

– Услышал грохот и вернулся. Вышние благие! – воскликнул он, решительно оттеснил тетушку от жертвы и перешел к телу: – Это вы его так?

– Нет! Он сам! Вот, на орешек наступил, упал, а канделябр уже потом. 

– Тоже сам? – спросил ньор.

– Сам, – в голос подтвердила тетушка, совершив перед грудью движение, будто крест на себе поставила, я ответствовала молча, но выразительно, кот согласно взмахнул хвостом.

Еще бы. Если где-то что-то упало, то просто плохо стояло. Кот ни при делах.

Ньор Лакх тем временем припал на колени и занялся пострадавшим. Шею на предмет пульса брюнету пощупал, поводил руками поверх и потянулся к макушке.

Вот оно как со стороны выглядит! Как серебристое мерцание! 

– Ну что? – не выдержала я.

– Цыц, срамница! – прикрикнула на меня дунья Колль, да так действенно, что я в одеяло замоталась.

Действительно, что это я тут в одной ночнушке, когда в комнате полно мужиков, один из которых доктор, второй без сознания, а третий – кот. 

– Пациент скорее жив, чем мертв, – констатировал ньор и полез в саквояж. 

Резко запахло нашатырем, кот вздыбил шерсть, раскидав книжки, рванул прочь с комода. Чудом не опрокинув таз с водой, он сиганул в окно и канул в кустах.

Проигнорировав кошачью истерику, доктор сноровисто перевернув парня на спину и пристально разглядывая помятое об пол лицо, спросил:

– Это случайно не новый подмастерье плотника? Он еще вчера в погребке ньора Осте всем говорил, что он и есть настоящий принц Бревис Ре. Собирался всем показать, чем настоящие принцы от самозванцев отличаются, тут его и выпроводили. Пока не показал. – Сунул брюнету под нос флакончик и уточнил: – Канделябр сколько раз сам упал? А то шишек две, прямо как у вашей доничи, даже в тех же местах.

– Ы-ы-ы-ы, – застонал стукнутый, доктор покровительственно пошлепал ожившего по чисто выбритым щекам, сам встал и парню помог.

Потом они ушли. Голубоглазый все порывался мне что-то сказать, но дунья сделала грозное лицо, да и доктор настойчиво подталкивал парня к выходу. Так что от него мне достался только умоляющий взор, полный боли и страдания, а от тетушки пространная нотация и платье.

Чтобы справиться с бесовской одежей с кучей пуговиц и шнурков, пришлось отключить верхний мозг. Мышечная память сработала на ура. 

Нет, первым делом я не побежала искать зеркало, чтобы посмотреть на прекрасную себя в новом образе, первым делом я подтащила к шкафу табуретку и исследовала загадочное место, откуда выпал орех. 

Результат никакой. Никаких белок, орехов и следов в пыли, потому что пыли тоже не было.

Хм…

Комната была уже изучена, настало время выйти во внешний мир. Для начала я привела в относительный порядок постель, пособирала, как смогла, разбросанное по комнате и на всякий случай выглянула в палисадник, откуда доносились подозрительные звуки.

Устроившийся прямо под окном кот придавил лапой стебель с венчиком бледно-сиреневых цветочков, которые по виду и характерному запаху напоминали валериану, и закатив глаза, со слюнявым причавкиванием жрал листья.

Так… Этот кажется вне зоны доступа.

Мне даже завидно стало слегка. Не мешало бы и самой пожевать чего-нибудь и стресс снять. Чаем обнесли, мужика, упавшего прямо в постель, покалечили, а потом и вовсе увели. Ни наследства, ни жениха, ни порядочного фамильяра. Только шишки от этого попадания.

Дом оказался небольшим. Почти что кукольным. На нижнем этаже две спальни, гостиная, еще одна комната непонятного назначения, в которой нашелся тот самый шкаф. Был еще коридор с прихожей и кухня с выходом на террасу. Из прихожей наверх вела винтовая лестница.

Поднявшись по музыкальным ступенькам я обнаружила еще одну комнату, не то гостевую, не то еще одну спальню, только вместо кровати стояла старая софа. Скошенная крыша и старые, оставленные доживать свой век предметы мебели, придавали помещению удивительную атмосферу.

Пузатый комод без ручек, два кресла. Одно на гнутых ножках, обтянутое когда-то сочным, а теперь выгоревшим и потертым, бархатом винного цвета, другое – плетеное с плоской плюшевой подушкой, набитой шелухой и шуршащей как стрекозиные крылья. Прялка, покосившийся манекен в старой шляпе с широкими полями и обтрепавшимися лентами, стул с резной спинкой, столик-конторка из светлого дерева с недостающими ящичками и здоровенный, окованный медными полосами, позеленевшими от времени. 

Шкаф, из которого я вышла, смотрелся бы здесь, как свой, жаль, его не втащишь по лестнице. Хотя… Втащили же как-то все вот это?

Мысли о шкафе тут же перескочили на первого встречного. Вот же прохвост. Он меня уже и поцеловать успел, и в постель ко мне залезть, а я про него ничегошеньки не знаю, кроме того, что доктор сказал. Подмастерье плотника? Ну-ну. А латы рыцарские тогда у него откуда? Или тут латы даже плотникам полагаются?

Информационный и не только голод недвусмысленно дал о себе знать утробным воем и ворчанием, но разум еще на некоторое время возобладал над бренным телом. Я-таки рассмотрела себя. 

Зеркало было такое же старое, как вся мебель.

Увы. Чуда не случилось. Это все еще была я.

Да, платье сидело непривычно, но только потому, что я предпочитала джинсы всей прочей одежде. Никаких существенных изменений во внешности не произошло. Черты остались прежними. Ни фиалковых глаз, ни странного цвета кудрей, ни лика божественной красоты и фантастических объемов и абрисов. Разве что кожа налилась упругостью и лишилась обычного для городского жителя сероватого оттенка, а волосы блестели, как после элитного салона. 

Вот вам и барышня-попаданка, или, как здесь говорят, доничи. Ну хоть в одном книжки не врали, я прекрасно понимаю, что именно здесь говорят и читаю даже, а вот про свою здешнюю жизнь не помню ничего. Одно хорошо, ударом по голове можно легко объяснить провалы в памяти и…

Пришедшая в голову мысль должна была прийти раньше, определенно, но пришла сейчас.

Путь по лестнице вниз, особенно последние ступеньки, я проделала чуть ли не на копчике, чудом затормозив, ухватившись за шаткие перила. Подскочила к шкафу, распахнула дверцы, нырнула…

Перед глазами вспыхнул фонтан разноцветных искр. Я охнула, схватилась за лоб, а меня сзади – за бока и дернули, как репку, обратно.

Как там было в сказке? Дедка за репку, бабка за дедку, а за бабкой вся королевская кодла. Но в моем случае бабка, а точнее, дунья Колль, справилась как мушкетер, одна за всех. Не учла только, что закон Ньютона, он же притяжение, работает во всех мирах одинаково.

Я была яблоко, тетушка – великий физик. Хорошо, что я не на голову ей свалилась. Сложно здесь голову от шишек беречь. Срочно нужен шлем. Всем по шлему. А дунья-то пожилая женщина, хоть бы не убилась…

Я боялась шевельнуться. Нянька подо мной не шевелилась вообще.

Скрипнула, открываясь дверь. Кто-то вошел в дом.

– Эй, – позвала я. – Кто-нибудь…

Какие знакомые шаги…

– А я шляпу у вас забыл, – обреченно сказал ньор Лакх, вздохнул, присаживаясь, и открыл саквояж.

– Как она там? – трагическим шепотом спросила я.

– Встаньте с нее, я посмотрю. Опять два раза?

– Нет, на этот раз всего раз, но вдвоем.

Я попыталась сползти, тетушка тут же ожила, клещом вцепилась в меня и запричитала:

– Как хорошо что вы вернулись, ньор Лакх. Опять! Она опять! 

– Что опять? – невозмутимо спросил доктор, прикладываясь к тетушкиной голове.

– В шкаф лезет! – с трагическим надрывом жалобилась дунья. – Ночью вот так же. Только отойду воду холодную взять, а она прыг и туда.

Я попыхтела и дотянулась, подцепила ногами ножку шкафа и принялась отползать, подтягивая себя к мебели. Доктор удачно отвлек няньку микстурой с последующим возложением уже обеих рук. Я вывернулась и на четырех, а затем и на двух, отбежала. 

Всем бы столько энергии как этой женщине. День едва за середину, а эта леди совершенство столько всего насовершала. 

– Что же вы там так настойчиво искали, доничи? – спрашивал меня доктор, помогая охающей дунье Колль подняться.

Тетушка вновь хваталась то за поясницу, то за пышную грудь, мешая ньору сосредоточится. Процесс затягивался, поскольку мы обе его отвлекали.

– Я? Искала? Я, доктор, вспомнить хотела.

– Что?

– Все. Потому что последнее, что помню, как на меня у этого шкафа коробка упала. Знаете, как говорят, что если что-то забыл, нужно вернуться на то место, где ты это забыл, и оно вспомнится?

– Не слышал. Это у вас на родине так говорят? Вы ведь недавно в Белло-Пудоре. Откуда приехали?

– Из Нативо, ньор. Я же вам рассказывала, – заворчала тетушка, лишенная внимания.

– Я рассчитывал, что доничи Нея ответит, – оправдался тот. – И что совсем-совсем ничего не помните?

– Ничего, ньор. Ничего, никого и себя тоже. 

– Бедная девочка-а-а, – завелась дунья, прижимая ладошки ко рту.

– Ничего страшного. Так бывает. Вспомнится. Грамоту же вы не забыли, я видел, вы что-то читали, пока молодой ньор случайно не встретился с вашим канделябром. Просто будете заходить ко мне раз в два три дня, на всякий случай для профилактики.

– Дорого? – уточнила практичная дунья Колль

– Ни одного илира сверх того, что вы уже заплатили мне за первый вызов. А сейчас просто за шляпой вернулся. Так что вы ничего мне не должны, уважаемая Мажина.

Нокаут. Нянька обезврежена. Почти растаяла. Очки таинственно запотели от взволнованного дыхания.

– Как удачно, – вставила я, наблюдая за переглядками ньора и тетушки.

Эти двое явно друг другу симпатизировали. И если тетушка была напориста и наезжала на тактичного доктора катком, то ньор Лакх ограничивался сдержанными улыбками и лукавым поощрительным прищуром. 

– Раз уж вы вернулись, ньор, не останетесь ли на обед? – решила форсировать дунья и глубоко вдохнула, качнув всей собой.

– Ур-р-р-р, – сказала я животом и никто не возражал.

Особенно уже нажравшийся травы в палисаднике кот, который просочился в комнату сквозь щель вдвое уже себя. Он идеально изобразил броуновское движение, путаясь в ногах у всех подряд, когда все подряд выходили. А когда вышли, галопом понесся в кухню, распушив хвост павлином и указывая путь. Вдруг кто важный без него нечаянно заблудится и еды не додадут.