Станционные хлопоты сударыни-попаданки

— Пелагеюшка! Господи-Боже! Да как же ты так, Пелагеюшка?!

— Не волнуйтесь, Евдокия Ивановна. Всё обошлось. Я подоспел как раз вовремя, ещё бы чуть-чуть…

— Ох, Фёдор Климентович, не знаю, как вас благодарить! Вы такой благородный человек!

— Ну, что вы, это ведь мой долг помочь сударыне в столь скорбную минуту. Константин Аристархович нам всем был весьма дорог…

Разговор продолжался, но я не понимала из него ровным счётом ни одного слова. И глаз открыть не могла. Голова страшно гудела, а тело было каким-то ватным, будто не моё.

Я постаралась припомнить хоть что-то, но мысли путались. Воспоминания приходили обрывочно и тут же ускользали. Напряглась изо всех сил и, наверное, застонала непроизвольно.

— Пелагеюшка, ты слышишь меня? — снова раздался тот же женский голос, ласковый, но совершенно незнакомый.

Или я его всё-таки где-то слышала?..

Пытаясь хоть что-то сообразить, я вызволила из памяти один самый яркий отрывок и уцепилась за него изо всех сил, попробовала удержать и проследить за ним.

Железнодорожная станция. Рельсы. Запах металла…

Всё это было мне привычно и знакомо — сорок лет службы на железной дороге не проходят бесследно. Кажется, мне доложили о неисправности в системе сигнализации. В таких случаях вызывается механик, но ситуация оказалась экстренной. Дорога была каждая секунда.

Я отправилась, не раздумывая. В конце концов, в любой момент можно переключиться на ручное управление, если не сработает автоматическая функция. Мне не составляло труда сделать всё самой. На этом пути я каждый нюанс знала наизусть. Всю жизнь посвятила этому. Доросла от простой дежурной до начальницы станции, но никогда не прозябала на исключительно бумажной работе. Нет, моя стихия гремела тяжёлыми колёсами, неслась вдаль по бесконечной паутине рельс и танцевала в вихре пыли, поднятой промчавшимся поездом.

Поезд…

Да, там был поезд. И приближался он слишком быстро, чтобы я успела отскочить.

А я и не отскочила. Даже не пыталась. Потому что знала, что поезда этого типа развивают скорость до двухсот пятидесяти километров в час. То есть за секунду он пролетит семьдесят метров, за две — сто сорок, за три — …

У меня не было ни одной секунды. Я очнулась, когда была уже поздно. Но, как ни странно, подумать я успела. Обо всём. Обо всей своей жизни, которая готова была оборваться в следующее мгновение. Подумала о том, что всю жизнь была предана работе. Она заменила мне всё — семью, дом, любовь.

Любовь… Когда-то я знала, что это такое. Недолго. И о своей любви тоже успела вспомнить в тот миг. Мужчина, которого я любила всем сердцем, обманул меня. Ему предложили должность в дипломатической миссии заграницей. Он обещал непременно вернуться за мной через год. Но ни через год, ни через два, ни через десять он так больше никогда не объявился, хотя я ждала, писала ему длинные письма, верила, что вот ещё немного…

А потом посмотрела в глаза правде — он женился на другой и давно забыл обо мне. Зачем ему простая девочка из семьи советских инженеров? Он нашёл себе красавицу-иностранку из богатого сословия, с перспективами и статусом в обществе. Он заверял меня, что этот брак «для отвода глаз», чтобы меньше задавали вопросов. Но на самом деле главный вопрос не задала я, сама себе: «Полина, ты действительно думаешь, что у вас что-то получится? Или просто хочешь верить в сказку?».

С тех пор в сказки я больше не верила и целиком посвятила себя работе. Замуж так и не вышла, даже никогда не влюблялась ни в кого. Чур меня чур…

Но вот в эту последнюю секунду вдруг осознала, насколько это было глупо — сорок лет прожить с дырой в сердце, с обидой в душе, с пустотой в глазах. Знать всё о железной дороге, но никогда не узнать даже близко, каково это — быть по-настоящему любимой, обнимать собственных детей и доверять безоглядно мужчине, который никогда не предаст…

— Пелагеюшка! Очнись же!.. — снова позвал женский голос.

А перед моим внутренним взором всё ещё мчался на бешенной скорости поезд. Я запомнила его вот так — на расстоянии, причём в деталях. Белоснежный обтекаемый корпус, минималистичный дизайн, плавные линии…

И вдруг воспоминание резко переменилось: вместо самого современного скоростного состава я увидела какой-то старинный, из совсем другой эпохи — с трубой, из которой валил серый дым, чёрный, железный, гремящий и какой-то неуклюжий. Однако всё такой же смертоносный. Наверное, как раз под таким погибла Анна Каренина…

— Пелагеюшка!.. Господи, что делать-то? За доктором послали?

— Евдокия Ивановна, не думаю, что в том есть необходимость. Сударыня просто лишилась чувств. Но всё могло закончиться гораздо печальнее…

— А я говорила, нечего ей на эту станцию ходить! Что это за занятие для приличной девушки?!

— Нормальное занятие… — пробормотала я, не понимая, кого оправдываю — себя или некую неизвестную мне Пелагеюшку.

— Ну, слава тебе, Боже! — воскликнула женщина. — Очнулась! Очнулась! Фёдор Климентович, принесите воды, пожалуйста! Пелагеюшка, как ты себя чувствуешь?

Я с трудом открыла глаза, уверенная, что увижу поблизости работающий телевизор или радиоприёмник. На худой конец, обнаружу себя в больничной палате, где на соседней койке и лежит та самая Пелагеюшка.

Но первое, что я увидела, — обеспокоенное лицо женщины, склонившейся надо мной. Она смотрела точно на меня и обращалась тоже ко мне:

— Пелагеюшка, ты меня слышишь, милая? Ох, и напугала ты мать! Вот не хватало мне потрясений! Сначала отец твой, а потом и ты чуть богу душу не отдала!

Она залилась горькими слезами. Молодой человек поблизости бросился к ней и протянул стакан воды, который только что налил.

— Евдокия Ивановна, не убивайтесь так, — успокаивал он. — Видите, с Пелагеей всё хорошо. Правда же, Пелагея? — он повернулся ко мне.

А я тем временем лежала и хлопала глазами. Единственное, что у меня получилось произнести:

— А вы кто?..

На мои, казалось бы, безобидные слова странная женщина подняла настоящий вой и залилась градом слёз. Я успела заметь, что оба незнакомца не только говорят, но и одеты как-то странно.

— Пелагея Константиновна, сейчас не время для ваших шуток, — попрекнул, похоже, меня мужчина. Он был среднего роста и весьма неплох собой. Только прикид у него был какой-то слегка попугайский — ну, так мне показалось. — Конечно, я понимаю, что это вполне в вашем духе, но с вами едва не случилась трагедия.

— Лучше бы поблагодарила Фёдора Климетовича за своё спасение! Неблагодарная! — в перерывах между всхлипами огрызнулась женщина. На ней было тёмное пышное платье, которое, полагаю, носили в веке так девятнадцатом.

И тут у меня опять случился приступ ужасной мигрени. Я зажмурилась с силой, пытаясь справиться с болью, пока двое незнакомцев ещё что-то бухтели о своём. Я уже не слушала, а просто мечтала не помереть от такой напасти.

Помереть… Но… Я ведь действительно должна была помереть…

Головная боль усилилась, и это обратило внимание парочки. Они кинулись мне помогать, но я едва отдавала отчёт в том, что они делают и что говорят.

Одно за другим в моей черепной коробке вспыхивали обрывки воспоминаний. Сначала всё тот же скоростной поезд, а за ним и другой — старинный. Вокзал, станция — мои родные, знакомые, где я проработала десятки лет. А затем вдруг уже другие места — как будто похожие по смыслу, но абсолютно другие по сути: и станция, и вокзал, и депо, и железнодорожные мастерские, только без компьютеров, электричества, цифровых систем и сигналов, а допотопные, примитивные, какими они были на заре железнодорожной индустрии.

А после стали мелькать лица — моих подчинённых, коллег, знакомых… Разговоры, шутки… И сразу же вереница новых, неизвестных мне, но известных кому-то другому…

— Пелагея, будьте добры, выпейте воды, — разобрала я слова мужчины сквозь пелену болезненного тумана в голове.

Пелагея… Точно. Пелагея Константиновна Васильева — так звали девушку, которой принадлежали все чужеродные картинки из моей памяти. Только почему-то картинки эти становились всё ярче и чётче.

Женщину, так громко убивающуюся горем, звали Евдокия Ивановна Васильевна. Мужчину, который протягивал мне стакан воды, — Фёдор Климентович Толбузин. Он сын секретаря местной управы — Климента Борисовича Толбузина. Толбузины часто бывали в нашем доме, поскольку мой отец…

СТОП.

В каком смысле «мой»? Мой отец, как и моя мать, давно умерли, царствие им небесное. Евдокия — мама Пелагеи. Её отец — Константин Аристархович Васильев — сегодня трагически погиб во время обхода путей. Тут вроде всё ясно.

Не ясно два момента: кто такая Пелагея? И почему я о ней столько всего знаю?..

— Пелагеюшка, — зарыдала Евдокия Ивановна, — я понимаю, родная, какой всё это для тебя удар. Вы ведь так были близки с отцом. Но прошу, — она заговорила твёрже, — постарайся держать себя в руках в присутствии Фёдора Климентовича, — тут она совсем перестала плакать. — Простите её, Фёдор. Уверена, Пелагея не со зла.

— Конечно, Евдокия Ивановна. Я всем сердцем скорблю вместе с вами и не смею ни в чём упрекать. Вам нужно обеим оправиться от случившегося несчастья.

— Да-да, Пелагеюшка так впечатлительна…

— Подождите, — остановила я их. Фёдор и Евдокия Ивановна уставились в мою сторону. А у меня не прекращалось кружение в голове, а теперь к нему добавился ещё и монотонный звон в ушах.

Но всё это постепенно рассеивалось. Дымка спадала, я видела всё яснее и всё яснее вспоминала. Словно разрозненные части мозаики фрагмент за фрагментом вставали на свои места, укладываясь в целостную картину.

Я… начинала осознавать.

— Папенька?.. — выдохнула совершенно не своим голосом.

— Мне очень жаль, Пелагея, — скорбно ответил Фёдор. — Эта новость застала вас врасплох. Возможно, вы даже не успели понять, какая злая участь постигла Константина Аристарховича.

В этом он ошибался. Я успела. Точнее — Пелагея успела осознать, что отца её только что нашли мёртвым, он попал под поезд. Бедная девушка потеряла сознание и упала на рельсы, ударилась головой о металл…

Я дотронулась до своего виска — рана уже не кровоточила, но сильный ушиб всё ещё ощущался. Несмотря на вроде бы незначительное повреждение, это падение стоило Пелагее жизни. Она скончалась в считанные секунды…

Но вот теперь Пелагея оказалась жива. А вместо неё в её теле очутилась я.

Я смотрела на её руки. Я бессмысленно моргала её глазами. Я, которая должна была никогда не очнуться после встречи со скоростным поездом двадцать первого века, теперь очнулась в обличие абсолютно другого человека. В другой эпохе.

— Боже…

— Пелагея, вам плохо?!

— Фёдор Климентович, она снова лишилась чувств!..

В следующий раз я пришла в себя, когда уже стемнело. Сначала увидела свечу, горевшую на прикроватной тумбочке, а затем уж и Евдокию Ивановну, сидевшую рядом неотлучно. Это вновь подтвердило, что моё странное (как бы это правильно назвать?..) перемещение мне не пригрезилось, а случилось на самом деле, хотя противоречило всем законам логики и здравого смысла.

— Ох, доченька, как же ты меня напугала, — Евдокия Ивановна притронулась рукой к моей голове и пригладила волосы.

Я старалась не показать, что сама сейчас напугана до чёртиков и просто не понимаю, как себя вести. Самое страшное для меня — невозможность найти разумное объяснение произошедшему.

Если все люди теоретически делятся на гуманитариев и технарей, то я, безусловно, всегда относилась ко второму типу. Цифры, схемы и расчёты всегда являлись для меня понятными и предсказуемыми, в отличие от поведения и мотивов людей. Возможно, я попросту перестала доверять другим. Когда сталкиваешься с жестоким предательством близкого человека, автоматически перестаёшь верить остальным.

Боль и обида затмевают всё. И можно хоть тысячу раз повторить себе, что не все на свете — ужасные люди, не все вокруг предатели и злодеи, но побороть это очень тяжело. Потому я выбрала машины вместо людей, свела всё общение к профессиональной сфере и даже не мыслила какими-то эфемерными категориями.

Но сейчас со мной случилось нечто из ряда вон выходящее, полностью иррациональное, невозможное, невероятное. Как инженеру, мне вдвойне нелегко было принять факт продолжения жизни после жизни. Однако факт был, как говорится, налицо: я жива, я дышу, я — теперь не совсем я, а в каком-то смысле совсем новый человек — Пелагея Константиновна Васильева, а на дворе сейчас 1885 год. Я нахожусь в Туле, и мой отец сегодня днём трагически погиб во время несчастного случая.

Он был начальником железнодорожной станции, и мы с ним были очень близки. Я (то есть — Пелагея) грезила о том, что когда-то займу его пост. Может, к тому моменту изменятся времена. Может, у меня получится… Но Константин Аристархович Васильев покинул этот мир слишком рано. Семья осталась без кормильца, а я… осталась вообще без всего, потому как не знала, что мне делать в этом мире, в этой жизни.

— Тебе уже лучше? — поинтересовалась Евдокия Ивановна.

Я села на кровати и постаралась незаметно разглядеть себя. Мама наблюдала за мной, но мне нужно было в который раз убедиться, что не сплю. Пошевелила руками, ногами, несколько раз глубоко вдохнула и выдохнула. Нет, это не сон.

— Да, мне лучше, — ответила тихо, не глядя на обеспокоенную женщину. Потом решила, что будет уместно задать зеркальный вопрос: — А вы как себя чувствуете, …маменька?

— С божьей помощью, — ответила она и покачала головой. — Теперь нам особо потребуется божья помощь, Пелагея. Ты же понимаешь, в каком положении мы оказались.

— Понимаю… — протянула я, всё ещё разглядывая свою новую ипостась. — Частично станционные хлопоты отца я могу взять на себя…

— Чтобы я об этой станции даже слова больше никогда не слышала, Пелагея! — оборвала меня маман и повысила голос.

— То есть… как? Станцией ведь должен кто-то управлять. А никто не знает эту работу лучше, чем я…

— Забудь! Слышишь?! Забудь! Ты должна немедленно выкинуть всю эту дурь из головы и подумать о том, как поскорее выйти замуж!

— Что?..

— И не смей пререкаться! — не дала она мне и слова вставить. — Ты помнишь, кто тебя спас? Фёдор Толбузин. Вот к нему тебе и стоит приглядеться получше. Полагаю, ты ему весьма приятна.

— Но, мама…

— И, кстати, насколько я поняла, отныне его отец станет начальником станции. Беспокоиться тебе не о чем. Справятся и без тебя. А тебе нужен муж. Фёдор Климентович — прекрасная кандидатура. Так что завтра же отправишься к Толбузиным с благодарностями и постараешься очаровать Фёдора. Нечего тянуть.

Дорогие читатели!

Добро пожаловать в мою новую историю!

Как вы поняли, тема императорской России XIX века меня не отпускает, и я продолжаю активно исследовать эту эпоху. Надеюсь, и вам будет интересно перенестись в те увлекательные времена.

На сей раз мы отправляемся в Тулу 1885 года. Прямиком на железнодорожную станцию, где творятся самые неоднозначные вещи. Впрочем, что тут удивительного? Индустрия железных дорог только начиналась, и ошибки были неизбежны. Однако наша попаданка из века XXI имеет богатый опыт управления такими делами. Возможно, ей удастся навести порядок… Если, конечно, маменька не добьётся своего и не выдаст замуж, отрезав все пути к отступлению.

Поживём-почитаем-узнаем)))

А сейчас позвольте представить вам визуализации героев. Пока что у нас на повестке дня Васильевы:

Пелагея Константиновна Васильева

20 лет, дочь умершего начальника станции, с детства увлекалась чертежами отца, изучила основы инженерии и расписания поездов, помогая ему в работе. Родственники требуют, чтобы она вышла замуж, а не «позорила семью».

Евдокия Ивановна Васильева

Мать Пелагеи, 45 лет. Вдова после трагической смерти мужа Константина Аристарховича, она сочетает в себе заботливость и традиционность: тоскует по прошлому, но стремится защитить дочь от общественного осуждения. Строгая, но любящая, она настаивает на замужестве Пелагеи, считая это единственным достойным уделом для девушки.

—————————————

Если вам нравится атмосфера России XIX века, советую заглянуть в другие мои книги, раскрывающие эту эпоху:

“Аптекарский огород попаданки” и “Учебные хлопоты сударыни-попаданки”

—————————————

ПРИЯТНОГО ВАМ ЧТЕНИЯ

Не успев оправиться от первого шока, меня тотчас скосило вторым. Снова стало дурно уже от одной лишь мысли, что меня собирались сватать за Толбузина. Если верить воспоминаниям Пелагеи, данный молодой человек не отличался надёжностью, и о нём давно ходили разные слухи не самого приятного толка.

Он вёл довольно праздный образ жизни и занимался в основном тем, что убивал время за игрой в карты и выпивкой. А ещё был замечен в сомнительных связах с женщинами. В общем, не самая желанная кандидатура в качестве жениха.

— Маменька, как вы можете говорить о каком-то замужестве, как буквально только что не стало нашего отца? — неподдельно возмутилась я.

— Это огромная утрата, Пелагея, — возразила она. — Но теперь мне предстоит устроить твоё будущее. Увы, мне некогда скорбеть. Для того у меня найдётся время, когда ты будешь пристроена по достоинству, — Евдокия Ивановна украдкой смахнула слезу из уголка глаза и выпрямилась. — А сейчас отдыхай, милая. Тебе нужны силы.

Она поцеловала меня в лоб и ушла. Я осталась сидеть в кровати с дико колотящимся сердцем. Пытаясь разобрать ворох мыслей в голове, я не понимала, за что хвататься и как действовать. Всё свалилось на меня одновременно и внезапно.

Одна трагедия, вторая, третья… В один момент я утратила фактически всё и попала в обстоятельства, знакомые мне только по чужим воспоминаниям. Чем больше я сидела и размышляла о случившемся, тем больше память Пелагеи укреплялась во мне. С каждой секундой было всё труднее разделить её чувства, эмоции, впечатления от моих. Хотя, безусловно, мы жили совершенно разными жизнями.

Я осторожно выбралась из-под одеяла и пошла в угол комнаты, где стояло зеркало. Я уже знала, что мне предстоит увидеть, но хотелось взглянуть на свой новый облик не по остаткам прошлого, а нынешнем моменте настоящего.

Передо мной в отражении стояла девушка. Стройная, даже хрупкая, с фарфоровым лицом и длинными пшеничными локонами. Черты её были самыми простыми, но правильными и приятными. Естественная красота молодости. Пелагея не слыла первой красавицей, однако обладала тем, что в моё время называли притягательной дерзостью. Именно её ум и любознательность отличали девушку от других барышень.

Она не питала интереса к дамским развлечениям вроде нарядных платьев, косметики и балов. Вместо этого часто проводила время с отцом и, несмотря на отсутствие технического образования, понимала в станционном порядке больше, чем большинство работников. Константин Аристархович не возбранял интересов дочери, хотя, наверное, всерьёз никогда не помышлял, что его дочь однажды сменит его на посту. Это было бы чем-то из ряда вон выходящим.

Однако Пелагея только и жила этими мечтами. Она не мыслила себя без железных дорог. И это было именно тем, что объединяло нас обеих — я была точно такой же.

Неужели данное обстоятельство и стало причиной того, что мы с ней как бы «слились» в одном теле? Может, у Пелагеи остались незавершённые дела, и отныне мне предстояло решить то, что она не успела?

Сложно сказать, отчего так вдруг вышло и в чём состоял божий замысел, когда случилось подобное. Я пока абсолютно не понимала своей роли, но уже потихоньку принимала действительность: мне выпало какое-то испытание — в новой жизни, в новом обличии и в новом времени. И я должна пройти этот путь, что бы он мне ни сулил. А если надо будет, проложить собственную колею, построить новую ветку дороги под названием жизнь.

Что-то мне подсказывало, Пелагея не горела желанием срочно выходить замуж, тем более — за Фёдора Толбузина. У неё были иные цели. И они совпадали с моими. Причём не только курсом, но и соответствующими умениями. Возможно, с моим появлением тут кое-что изменится. Я-то уж точно не собиралась мириться с ролью безмолвной невесты на выданье. Семья — это прекрасно. Но мне было гораздо важнее чувствовать опору под ногами, а если и выходить за кого-то, то только по любви. Я не привыкла, что мне указывают. Ни в той, ни в этой жизни мириться с ведомым положением я не планировала.

Такие мысли придали мне решимости и успокоили. Если судьба повернулась так, то я восприму это как второй шанс начать всё сначала. Теперь у меня есть новые ресурсы, а главное время — время молодости и перемен, даже если эти перемены стукнутся с жестокими реалиями другой эпохи.

Наконец, я полностью взяла себя в руки и смогла мыслить трезво. В одном Евдокия Ивановна была совершенно права — мне нужны силы, а значит, следует отдохнуть. В конце концов, утро вечера мудренее. Потому отправилась спать.

А проснулась я уже поутру, когда заслышала с улицы какой-то шум. Сразу побежала к окну и выглянула наружу: во двор дома въезжала телега, гружёная чем-то тяжёлым. Несколько человек спрыгнули с повозки и принялись стаскивать закрытый ящик — гроб. Я догадалась, что внутри тело моего отца. Мужчина в дорогом сюртуке с пышной бородой командовал рабочими, направляя в дом. Я узнала этого человека — Иван Фомич Лебедев, купец второй гильдии. Он был поставщиком угля для паровозов и одним из состоятельных туляков.

Я бросилась одеваться, а затем поспешила вниз, чтобы встретить процессию и поддержать маму.

— Здравствуйте, Иван Фомич, — приветствовала я гостя, пока в двери протаскивали гроб с покойным.

Евдокия Ивановна стояла рядом и пыталась держаться с достоинством, но я видела, как слёзы душат её. Она поминутно прикладывала носовой платок к лицу и тихо вздыхала.

— Здравствуйте, сударыни. Примите мои искренние соболезнования. Я взял на себя смелость озаботиться некоторыми приготовлениями. Константин Аристархович был мне близким другом.

— Иван Фомич, вы не представляете, насколько бесценная ваша помощь, — всхлипнула мама. — Одна я уж не знаю, за что браться. Ещё надобно пойти договориться об отпевании, а я совсем разбита.

— Оно и понятно, Евдокия Ивановна. Скорблю вместе с вами всей душой. Я бы взял на себя заботу поговорить со священником, да дела не отпускают. Нужно бы зайти срочно на станцию, новые договора подписать.

— Новые? — уточнила я. — У вас же была договорённость с моим отцом.

Иван Петрович на секунду замялся, а затем улыбнулся снисходительно:

— Так-то оно так, Пелагея. Да вот новое начальство — новые договорённости. Сами понимаете — в нашем деле требуется немалая сноровка, дабы другие не подсидели. Прошу меня извинить, барышни. Сделал, что с мог. Откланиваюсь. А вы крепитесь. Бог терпел и нам велел.

— С богом, Иван Фомич, с богом, — кивнула мама.

— Спасибо, что помогли, — добавила я.

Лебедев снова как-то некстати улыбнулся и вышел прочь из дому. Я глянула ему вслед, пока он не скрылся за дверьми. Затем поспешила вслед за маменькой, которая провожала рабочих со станции в гостиную.

— Вот сюда, — указывала она, всё больше бледнея лицом.

Я подошла и взяла её за руку. Не глядя на меня, Евдокия Ивановна с силой сжала мою ладонь.

— Хороший гроб, — сказала она, наверное, чтобы хоть что-то сказать. — Достойный Константина Аристарховича. Господин Лебедев не поскупился. Нужно, верно, будет отдать ему хотя бы часть уплаты.

— Не думаю, что он сильно разорился, — заметила я, припоминая, что последние годы Иван Фомич почти единственный поставлял уголь, что наверняка приносило ему немалый доход.

— Не стоит забывать о вежливости, Пелагея, — строго наказала мама. — Мы не нищенствуем. По крайней мере, пока. И не можем принимать дары, даже в столь скорбный час. Наша семья обязана сохранить лицо в обществе.

— Конечно, мама, — решила просто согласиться я.

Она отпустила мою руку и подошла к гробу. Провела пальцами по дубовой крышке, которая уже была заколочена. Ничего удивительного — ведь мой отец попал под поезд, и стоило действительно поблагодарить Лебедева за то, что не стал дополнительно травмировать нашу семью зрелищем не для слабонервных.

— Так жаль, что нельзя свидеться хотя бы в последний раз… — всхлипнула мама и, наконец, дала волю слезам.

Она плакала, а я стояла в стороне, не зная, что делать. Какая-то часть меня скорбела — сердце дочери, истово любившей своего отца, всё ещё билось во мне и в ту минуту рвалось на куски. Однако сознание моё, пусть и было мрачным, всё равно бунтовало против бесплотных рыданий. Слезами уже ничем не поможешь, ничего не исправишь и не вернёшь родного человека. Кроме того, меня не покидало чувство, что сейчас я должна не оплакивать ушедшего отца, а сделать так, чтобы дело всей его жизни не пошло под откос.

Я прекрасно знала, что собой представляет Климент Борисович Толбузин. Человеком он был неплохим и даже приятным, однако в железнодорожном деле понимал ровным счётом ноль. Он всю жизнь занимался канцелярской, бумажной волокитой, но не имел ни образования, ни умений в управлении станцией. Как его вообще могли назначить?! На таком посту нужен опытный и сообразительный сотрудник, а Климент Борисович являл собой яркий образец настоящего тугодума.

— Идём пить чай, — вдруг решила мама, внезапно оборвав поток слёз. — Не престало нам морить себя голодом. Константин Аристархович бы такого не одобрил.

Я согласилась, и мы отправились в столовую. Наша служанка Марфа подала чай, хлеб, масло и розочку варенья. Разумеется, ни о каком аппетите речи не шло. Я лишь делала вид, что принимаю пищу, чтобы не расстраивать ещё больше Евдокию Ивановну, а сама тем временем поглядывала на часы.

Уже пробило девять, и работа в конторе при станции началась. Несомненно, в первый же день могут возникнуть сложности из-за отсутствия грамотного начальника. Я должна была пойти туда и хотя бы убедиться, что всё нормально, и катастрофы не предвидится.

— Ты помнишь, о чём мы с тобой говорили накануне? — спросила мама после долгого молчания.

— Что?.. А, да, конечно. Я в скорости зайду к Толбузиным, заодно оповещу о похоронах.

— Всенепременно. И не забудь поблагодарить сердечно Фёдора, особенно отметь его заслугу перед нашей семьёй.

— Мама, уверена, он получил достаточно похвальбы от вас.

— А от тебя не получил, — строго заявила она. — Как только закончится траур, я хочу, чтобы вопрос о бракосочетании стал всем ясен и прозрачен.

Хотелось мне, конечно, ответить не в самом нежном тоне, но я сдержалась. Просто кивнула. К тому же вскоре вернулась Марфа и доложила, что к нам визитёр.

— Кто же? — удивилась мама.

— Фёдор Климентович пожаловали.

— Ох! — просияла мама и глянула на меня уже воодушевлённо. — А вот и он. Я же говорила тебе, что Фёдор имеет на тебя виды. Зови, Марфа! Зови!

———————————————

Дорогие читатели!
Добро пожаловать в наш прекрасный литмоб
“ТРУЖЕНИЦА-ПОПАДАНКА”

———————————————

ПРИЯТНОГО ВАМ ЧТЕНИЯ!

— А мы как раз о вас говорили, Фёдор, — немедленно доложила маман, как только Толбузин вошёл в столовую.

Сегодня он ещё пуще вырядился, чем вчера. И одел вовсе не траурный наряд, как, наверное, следовало бы, а выбрал костюм бордово-кирпичного цвета. Фёдор вообще отличался слабостью к разного рода экстравагантным и, полагаю, недешёвым нарядам, однако изысканным вкусом явно не отличался, как и аккуратностью.

Я заметила, что он слегка небрит и растрёпан — вероятно, ночь для него прошла не в блаженном сне и не в страданиях о покойном. Впрочем, с чего бы Фёдору было страдать? Он и к собственному отцу относился без особого трепета.

— Весьма польщён, сударыня, — отозвался Толбузин и бросил взгляд в мою сторону, отчего мне тут же стало неуютно.

Я ведь теперь хорошо помнила, что случилось перед тем, как пришли страшные известия насчёт папеньки, после чего я грохнулась на рельсы.

Фёдор заявился в контору, как делал уже не раз, безо всякой надобности. Меня эти визиты всегда откровенно раздражали. Там, где проходит напряжённый трудовой день, не место для праздно слоняющихся.

Однако вчера Фёдор пожаловал точно с какой-то целью. Мне некогда было расшифровывать его намёки — я сверяла расписание с новыми телеграфными сообщениями, пытаясь точно рассчитать время прибытия составов. Даже небольшая погрешность могла обернуться трагедией. А на станции и так то и дело случались разные проблемы.

Не так давно как раз произошёл подобный случай: два поезда едва не столкнулись на однопутном перегоне из-за ошибки телеграфиста. Если бы не моя бдительность и не предпринятые отцом срочные меры, беды было бы не избежать. Обошлось заминкой в расписании, о чём, естественно, пришлось доложить на другие станции. И так каждый день.

Фёдор с его навязчивыми потугами завести со мной беседу только отвлекал. Наконец, я согласилась выйти вместе с ним и поговорить, а точнее — высказать ему прямо, чтобы прекращал мозолить глаза, как вдруг к нам подбежал с бешенными глазами Илья Кузьмич, станционный смотритель, и сообщил, что отец мой отдал богу душу.

Так что причин к тёплым чувствам по отношению к Толбузину-младшему у меня не имелось. Один его вид навевал не самые приятные ассоциации.

— Фёдор, садитесь, — позвала Евдокия Ивановна. — Выпейте с нами чаю.

— Благодарю, сударыня. Я лишь хотел убедиться, что сегодня Пелагея пребывает в добром здравии.

— О, Пелагеюшка в полном порядке! — бодро сообщила мама и тут же поправилась: — Конечно, если учесть, какую тяжёлую утрату мы все понесли.

— Само собой, — проговорил Толбузин, неотрывно глядя на меня. — Пелагея, надеюсь, вы скоро совсем оправитесь от потери.

— Вашими молитвами, — процедила я.

— А что с упокоением? — снова попытался поддержать разговор Фёдор. — Уже решили, как поступите? Полагаю, отпевание пройдёт в Успенском Соборе.

— В Успенском, — подтвердила маменька. — Непременно в Успенском. Вот только с духом соберусь и тотчас же отправлюсь поговорить с отцом Иоанном.

— Я сама схожу, матушка, — вызвалась я. — Мне как раз хотелось немного пройтись.

— Ах, Пелагеюшка! Конечно! Сходи, непременно сходи. И возьми свечи домой.

— Как скажете.

— Не возражаете, если я составлю вам компанию? — совершенно некстати подрядился Толбузин.

— Прекрасная идея, — подхватила Евдокия Ивановна, не дав мне пресечь эту попытку. — Фёдор, я вам доверяю дочь, — многозначительно подчеркнула она. — Сходите вместе до церкви. Похлопочите о нашем батюшке.

— Сделаю всё, что смогу, — заверил Фёдор.

Мне оставалось только скрипнуть зубами, но долго терпеть его компанию я не собиралась.

Как только мы закончили пить чай и распрощались с маменькой, я немедленно вышла из дома. Толбузин увязался за мной.

— Пелагея, у меня такое ощущение, что вы не рады моей компании, — заметил он, когда мы уже были за воротами и двигались по улице.

— Ощущения вас не обманывают, Фёдор Климентович, — не стала я лукавить.

Он откашлялся:

— Ваша прямота порой граничит с грубостью.

— Ежели вам неприятно моё общество, тогда для чего ищите со мной встречи? — я резко остановилась и вперилась в Толбузина взглядом.

Он стоял напротив, потерянный, но явно не собирающийся сдаваться.

— Я не говорил, что вы мне неприятны. Я лишь намекнул, что желал бы вашей благосклонности.

— Ваши намёки, как и ваши желания, мне не столь интересны, как вам бы того хотелось, Фёдор Климентович.

— Я понимаю, вы сейчас огорчены потерей родителя…

— Огорчена? — перебила я. — Возможно, если бы не ваше вчерашнее появление, я бы пошла вместе с отцом на обход. И сейчас Константин Аристархович был бы жив. Это вы понимаете?

— Помилуйте, сударыня, — усмехнулся Фёдор. — Уж не намекаете ли вы, что я повинен в кончине вашего отца?

— В отличие от вас, я не говорю намёками. А лишь излагаю факты.

— Значит, обвиняете меня? — насторожился Толбузин.

Я отвернулась и пробормотала:

— Нет. Никого я не обвиняю. Но, по правде говоря, ума не приложу, как он мог погибнуть настолько… глупо.

Последнее слово я произнесла почти шёпотом. Потому что вспомнила, как сама погибла в прошлой жизни. И, да, это было глупо. Глупая, нелепая случайность. Она вполне могла произойти и в любом случае выглядела бы чудовищно нелепой. Такое случилось со мной в предыдущем воплощении, случилось и с отцом Пелагеи. Что тут удивительного? Да, страшно. Да, больно. Но это жизнь…

— Пелагея, — Фёдор тронул меня за локоть, и я, вопреки желанию, всё же повернулась к нему.

Толбузин глядел на меня тёмными печальными глазами. Растрёпанные каштановые волосы обрамляли его небритое лицо. От него пахло табаком и духами, от которых кружилась голова. И мне ещё меньше хотелось дышать одним воздухом рядом с этим мужчиной.

— Послушайте, я понимаю вас и соболезную вам.

— Нет, не понимаете, — покачала я головой. — Но ваши соболезнования приняты. И я благодарю вас, что не бросили меня там, на рельсах.

— Ну, разве я мог поступить иначе? — он настойчиво искал скал со мной контакта глазами, но я всё время опускала взгляд.

— Уверена, что не могли, — пробормотала нехотя. — А теперь оставьте меня и идите своей дорогой.

Повернулась и зашагала прочь.

— Пелагея! — раздалось за спиной уже через пару секунд. — Церковь в другой стороне!

— Я знаю, — не оборачиваясь, я двигалась дальше.

Толбузин всё-таки нагнал меня:

— Погодите, так куда же вы идёте?

— На станцию.

— Тогда тем более пойдёмте вместе. Мне как раз туда.

— Зачем? — я остановилась в недоумении.

— Я ведь теперь тоже там служу.

— Что?.. — сорвалось у меня с губ с неприкрытым ужасом.

Фёдор этого, кажется, не заметил:

— Да-да, — иронично подтвердил он. — Мой отец, похоже, решил меня наказать и приставил помощником телеграфиста. Просто можете себе такое приставить?

Я похлопала глазами и покрепче сжала кулаки, чтобы не закипеть от ярости.

— Нет, не могу.

— О, да, я тоже, — усмехнулся Толбузин. — Однако факт остаётся фактом. Климент Борисович распорядился о назначении меня на службу в срочном порядке. Говорит, людей на станции не хватает. А мне всё равно нечем заняться. У стариков свои причуды…

Дорогие читатели!

Позвольте представить вам визуализацию одного из главных героев романа.

Фёдор Климентович Толбузин

25 лет, сын начальника станции, довольно избалованный малый, с замашками франта. Пользуется популярностью у женщин. Умеет быть вежливым и участливым. Фёдор — вообще-то, завидный жених по статусу, но Пелагея почему-то не горит желанием выходить за него замуж.

—————————————

Как вам Фёдор? Понравился ли образ?

Напишите в комментариях!

—————————————

ПРИЯТНОГО ВАМ ЧТЕНИЯ

Чувство надвигающейся катастрофы усилилось в разы. Назначить Фёдора Толбузина помощником телеграфиста?! Кто в здравом уме такое придумает?! Потолок его трудовой активности — заигрывания с дамами и кутёж в увеселительных заведениях!

Да, должность была, мягко говоря, не самая сложная. С такой работой справился бы любой человек, знающий основы грамоты и счёта. Но только не Фёдор! Он получил образование, конечно, считать и писать умел. Однако не умел самого главного — РАБОТАТЬ. А помощник телеграфиста работать всё-таки обязан.

Я сама не раз приходила на помощь телеграфистам, когда случались недочёты в расшифровках. Все сообщения необходимо перепроверять. ВНИМАТЕЛЬНО! А как раз в этом пункте у Фёдора имелся серьёзный пробел.

Я уже не шла, а летела на станцию, предчувствуя сердцем, что этот день может вновь закончиться трагедией, если кинуть всё на самотёк.

— Пелагея, я за вами не поспеваю! — умудрился пожаловаться Фёдор, когда я не стала дожидаться его и пустилась практически бегом.

— А вам разве не нужно уже находиться на рабочем месте, Фёдор Климентович? Помощник телеграфиста приступает к делам с восьми утра.

— Да, разумеется. Но я решил сделать небольшой перерыв и навестить вас. Всем нам в первую очередь стоит заботиться о душе, а не о бездушных машинах. Вы так не считаете, сударыня?

Я не нашлась с ответом. С Толбузиным-младшим для меня всё уже было понятно. Но оставалась надежда на хоть зачаточное благоразумие его отца. Климент Борисович всегда хорошо относился ко мне и был приветлив. Уж он-то должен понять всю сложность ситуации и не отмахиваться от моей помощи.

В контору при станции я влетела вихрем. Завидев меня, работники тут же повскакивали с мест и уже приготовились к потоку соболезнований, но мне было не до соблюдения светских приличий. Я двинулась прямиком к кабинету начальника станции. Даже некогда было задуматься, что ещё вчера это помещение принадлежало моему отцу, здесь мы вместе проводили много времени — и это было лучшее время для меня, не сомневаюсь, что для нас обоих. Но если бы стала поддаваться сентиментальным чувствам, на всё прочее меня бы уже не хватило.

— Климент Борисович, позвольте поговорить с вами, — с порога заявила я, как только распахнула дверь.

В этот момент Толбузин-старший сидел за столом и разговаривал с Лебедевым. Я прервала их на том моменте, когда Климент Борисович, кажется, уже не в первый раз повторял:

— Дайте мне время, Иван Фомич. Надобно рассмотреть все заявки по всем формам.

— Да какие заявки, помилуйте! — одновременно с ним возмущался купец. — Вот же, говорю вам — уже всё договорено!

— Мне надо разобраться!..

— Такие дела не терпят отлагательств!..

Он оба резко замолчали и уставились на меня. Через секунду за моей спиной появился Фёдор. Очевидно, он намеревался меня не впустить, но не успел. Вместо повышения навыков в преферансе лучше бы занялся утренними пробежками.

— Это ещё что такое?.. — проронил Климент Борисович в изумлении.

— У меня к вам разговор, — снова подчеркнула я. — И разговор безотлагательный.

— Пелагея Константиновна, мне искренне жаль, что я до сих пор не удосужился принести свои искренние соболезнования в связи с трагической гибелью вашего отца… Прошу, примите их сейчас…

— Больше, чем в соболезнованиях, я нуждаюсь в беседе с вами.

Климент Борисович перевёл взгляд на сына. Тот, кажется, только беспомощно пожал плечами.

— Хорошо. Раз уж такое дело…

— Нет, погодите, — перебил Лебедев. — Мы ведь ещё не закончили.

— Закончим в следующий раз, — решил новый начальник станции. — В данный момент со мной желает говорить сударыня. А вы должны понять, Иван Фомич, что её обстоятельства намного тяжелее ваших.

Купец пожевал губы и нехотя согласился:

— Разумеется, поговорим завтра.

Он поднялся со стула и направился к дверям, осторожно обошёл меня, бросил упрекающий взгляд.

— Слышал, вы вчера повредились от потрясения…

— Ныне я в полном здравии, — заверила я.

— Конечно. Но ежели понадобится какая помощь, знайте, что всегда можете на меня рассчитывать.

— Благодарю вас, Иван Фомич. Мы с маменькой безмерно ценим вашу заботу.

— Чем могу, — наконец подытожил Лебедев, распрощался и покинул кабинет.

Я шагнула к столу начальника. Фёдор уже было двинулся за мной, но его оставил Климент Борисович:

— Обожди, будь добр, снаружи.

— Как скажете, отец, — с явным неудовольствием процедил Толбузин-младший и скрылся за дверью.

— Прошу вас, Пелагея, — Климент Борисович указал на стул, где до этого сидел Иван Фомич.

Я опустилась на сидение, сохраняя спину прямой, а подбородок чуть приподнятым, дабы не выглядеть ни подавленной, ни угнетённой. Я пришла не молить о снисхождении, а твёрдо заявить о своих намерениях и предложить помощь, в которой отчаянно нуждалась эта станция.

Дорогие читатели!

Позвольте представить вам визуализацию ещё одного героя моего романа.

Иван Фомич Лебедев

55 лет, купец 2-й гильдии, поставщик угля и масел для станции. Обходительный и респектабельный. Человек он деловой и занятой, однако старается ничего не упустить из виду.

—————————————

ПРИЯТНОГО ВАМ ЧТЕНИЯ

— Что же привело вас ко мне? — поинтересовался Толбузин. — Я полагал, ваши визиты сюда были продиктованы исключительно добрыми отношениями между вами и вашим покойным отцом. Но сейчас, когда он покинул нас…

— Мой отец нас покинул. Это вы верно заметили, Климент Борисович, — подтвердила я. — Однако на том жизнь не кончилась, а деятельность станции не прервалась. И я желаю, чтобы этот транспортный узел и впредь работал бесперебойно, как было во времена начальства Константина Аристарховича.

— Ваши пожелания добросердечны и искренни, сударыня. Я в том нисколько не сомневаюсь. И также прошу вас не сомневаться, что с мной стороны будут приложены все усилия, чтобы так и было. Тем не менее, не могу не заметить, что перебои всё же случались. И кое с чем мне также предстоит разобраться в скором времени.

— Это мне известно. Поверьте, я знаю всё об этом месте, так провела здесь последние годы времени больше, чем в отчем доме.

— Я наслышан о ваших… интересах, — осторожно сказать Толбузин. — Весьма необычно для девушки ваших годов.

— Никакой необычности тут нет, — настояла я. — Это не просто станция — это важнейший пункт огромной транспортной артерии, которая со временем превратится в огромную сеть по всей нашей необъятной Родине.

— Возможно, так и будет однажды, — мне показалось, Климент Борисович едва сдержал смешок, но всё же остался серьёзен. — Мне отрадно, что вы так сердечно ратуете за это дело. Признаюсь… хотелось бы видеть столько же истовых стремлений и в некоторых других работниках.

— Возможно, для меня отчасти дело и в том, мой близкий человек отдал жизнь за эту станцию. И я не могу просто так бросить это место.

Лицо Толбузина переменилось: вся напускная строгость полностью слетела с него, оставив выражение сочувствующее и настороженное в равной степени.

— Заверяю, Пелагея Константиновна, в любой момент вы можете заходить, чтобы почтить память нашего всеми любимого Константина Аристарховича. Но прошу вас предупреждать о своём появлении, так как дела могут быть неотложными и требующими особого сосредоточения.

— И я о том же вам толкую, — стала понемногу наседать я. — На станции каждый день полно различных происшествий. И некоторые из них могут быть крайне серьёзны и разрушительны.

— Надеюсь, таковых будет поменьше…

— Не надейтесь, — отрезала я. — Это сложный и неблагодарный труд, требующий полной самоотдачи. А ещё компетентных знаний, коими, прошу заметить, обладают не все сотрудники.

Толбузин выпрямился в кресле и поджал губы:

— Вам не стоит беспокоиться, сударыня. В данный момент всё под контролем.

— Очень сомневаюсь, Климент Борисович. При всём уважении, вы здесь — человек новый, и лишь со временем освоитесь в полной мере.

— Это время наступит уже скоро.

Я отрицательно качнула головой:

— Работа на станции имеет тысячи нюансов. И до той поры, пока вы всё узнаете сами, позвольте находиться рядом и помогать практически.

Брови у начальника взмыли вверх, к седой курчавой шевелюре, а глаза округлились по пять копеек.

— Вы просите принять вас на службу?

— Неофициально, разумеется, — быстро добавила я, понимая, что даже мой отец, при всей своей любви, так и не отважился на подобный шаг. Что уж говорить о чужом человеке, пусть и лояльном к нашей семье? — Я смогу выступать в роли… Ну, скажем, независимого консультанта.

— Консультанта? — почти по слогам переспросил Толбузин, после чего положение его глаз и бровей ещё немного утрировалось. — Как вы себе это представляете, Пелагея Константиновна?

— Как и в прежние времена. Я постоянно бывала на станции и принимала участие в любых вопросах. Я знаю все подноготные этого дела от нюансов работы простых обходчиков, до закупочной части и расходов на содержание.

— Я наслышан о ваших талантах, — сдержанно признался Климент Борисович. — И не скрою, в какой-то мере восхищён подобной увлечённостью…

— Это не просто увлечённость, — с нажимом заметила я. — Это дело моей жизни. Как и жизни моего отца. Это то, что выбирают один раз и навсегда.

Дорогие читатели!

Позвольте представить вам визуализацию ещё одного героя моего романа.

Климент Борисович Толбузин

50 лет, дворянин средней руки, назначен начальником станции Тула, но абсолютно некомпетентный в деле. Человек «бумажный» и осторожный: 20 лет прослужил вторым секретарём в отделе снабжения Министерства путей сообщения.

—————————————

ПРИЯТНОГО ВАМ ЧТЕНИЯ